Сельма Лагерлеф. Шарлотта Левеншельд
страница №3
...ла на спине большой черный кожаный мешок, полный товара, но, несмотря наэто, шла не сгибаясь и двигалась так легко, будто вовсе не ощущала никакой
тяжести.
Что до Карла-Артура, то он был прямо-таки ослеплен. Он говорил себе,
что это само лето вышло ему навстречу. То самое жаркое, цветущее, яркое
лето, какое выдалось в нынешнем году.
Если бы он мог изобразить его на картине, оно выглядело бы именно так.
Впрочем, если это и было лето, то не такое, которого следовало
опасаться. Напротив. Сам Бог пожелал, чтобы он привлек его к своему сердцу и
радовался его красоте.
Опасаться ему было нечего. Эта его невеста, хоть она была и красивой и
статной, явилась из отдаленной горной местности, из нищеты и убожества. Ей
неведомы соблазны богатства и привязанность к земным благам, которые
побуждают жителей долины забывать Творца ради сотворенного им. Она, эта дочь
нищеты, не колеблясь соединит свою судьбу с человеком, который хотел бы
остаться на всю жизнь бедняком. Поистине неизреченна мудрость божья. Бог
знал, что ему требуется. Одним лишь мановением руки он поставил на его пути
женщину, которая была ему под пару больше всякой другой.
Молодой пастор был так поглощен своими мыслями, что не делал ни единого
движения, чтобы приблизиться к красивой далекарлийке. Она же, заметив, что
он пожирает ее взглядом, невольно рассмеялась.
- Ты уставился на меня, будто повстречал медведя.
И Карл-Артур тоже рассмеялся. Удивительно, до чего легко вдруг стало у
него на сердце.
- Нет,- ответил он.- Вовсе не медведя думал я повстречать.
- Тогда, верно, лесовицу. Сказывают, как завидит ее человек, так до
того одуреет, что и с места стронуться не может.
Она рассмеялась, обнажив ряд прекрасных, сверкающих зубов, и хотела
пройти мимо. Но он поспешно остановил ее:
- Не уходи! Мне надо потолковать с тобой. Сядем здесь, у дороги!
Она удивленно поглядела на него, но подумала, что он, верно, хочет
купить у нее кой-какие товары.
- Не развязывать же мне мешок посередь дороги!
Но тут лицо ее озарила догадка.
- Да ты никак здешний пастор! То-то я гляжу, будто видела тебя вчера в
церкви; ты там проповедь говорил.
Карл-Артур безмерно обрадовался тому, что она слышала его проповедь и
знала, кто он такой.
- Да, разумеется, это я говорил проповедь. Но я, видишь ли,
всего-навсего помощник пастора.
- Так ведь живешь-то ты все одно в пасторской усадьбе? Я в аккурат туда
иду. Приходи на кухню и покупай хоть весь мешок разом.
Она надеялась, что теперь-то он пойдет восвояси, но он не двигался с
места, преграждая ей дорогу.
- Я не собираюсь покупать твой товар,- сказал он.- Я хочу спросить
тебя, не пойдешь ли за меня замуж?
Он выговорил эти слова напряженным голосом. Он чувствовал сильное
волнение. Ему казалось, что весь окружающий мир - птицы, шелестящая листва
деревьев, пасущееся стадо - сознает всю торжественность происходящего, и все
вокруг затихло в ожидании ответа молодой девушки.
Она быстро обернулась к нему, словно желая удостовериться, что он не
шутит, но, впрочем, оставалась вполне равнодушной.
- Мы можем встретиться тут, на дороге, ввечеру, в десятом часу,-
сказала она.- А теперь мне недосуг.
Она направилась к пасторской усадьбе, и он не удерживал ее долее. Он
знал, что она вернется, и знал, что она ответит согласием. Разве не была она
невестой, избранной для него Богом?
Сам он не расположен был возвращаться домой и садиться за работу. Он
свернул к пригорку, который огибала проселочная дорога. Забравшись поглубже
в заросли, чтобы никто не мог его увидеть, он бросился на землю.
Какое счастье! Какое неслыханное счастье! Каких опасностей он избежал!
Сколько чудес произошло сегодня!
Он разом покончил со всеми своими затруднениями. Шарлотта Левеншельд
никогда не сможет сделать его рабом мамоны. Отныне он будет жить согласно
своим склонностям. Простая бедная крестьянка, жена не станет препятствовать
ему идти по стопам Иисуса. Ему представлялась маленькая, скромная хижина.
Ему представлялась тихая, благостная жизнь. Ему представлялась полная
гармония между его учением и его образом жизни.
Карл-Артур долго лежал, устремив взгляд на переплетение ветвей, сквозь
которые пытались проникнуть солнечные лучи. Он чувствовал, как новая,
счастливая любовь, подобно этим лучам, пытается проникнуть в его наболевшее,
истерзанное сердце.
УТРЕННИЙ КОФЕ
I
Есть некая особа, в чьей власти было бы все уладить, если бы только она
захотела. Но не слишком ли многого требуем мы от той, которая из года в год
питала свое сердце одними лишь желаниями?
Ибо то, что желания человеческие могут влиять на миропорядок, доказать
трудно. Но в том, что человек может совладать с собою, обуздать свою волю и
усыпить совесть, никто сомневаться не станет.
Весь понедельник фру Сундлер казнилась тем, что своими необдуманными
словами о Шарлотте отпугнула от себя Карла-Артура. Подумать только, он был
здесь, вод ее крышей, он говорил с ней столь доверительно, он был таким
милым, каким она не представляла себе его в самых пылких мечтах, а она по
своему недомыслию больно уязвила его, и он сказал, что не желает ее больше
видеть.
Она злилась на себя и на весь мир, и когда ее муж, органист Сундлер,
попросил ее пойти с ним в церковь и спеть несколько псалмов, как они обычно
делали летними вечерами, она отказала ему столь резко, что бедняга бросился
вон из дома и нашел прибежище в трактире постоялого двора.
Это еще больше удручало ее, потому что она хотела бы быть безупречной и
в глазах окружающих и в своих собственных глазах. Она ведь знала, что
органист Сундлер женился на ней только потому, что был без ума от ее голоса
и желал всякий день слушать ее пение. И она всегда честно платила долг, ибо
помнила, что лишь благодаря ему у нее был теперь собственный уютный домик, и
она избавлена была от участи бедной гувернантки, вынужденной зарабатывать
себе на пропитание. Но сегодня она не в силах была выполнить его просьбу.
Если бы нынче вечером ее голос зазвучал в божьем храме, то с уст ее слетали
бы не благолепные и кроткие слова, но стенания и богохульства.
Впрочем, к ее великой и неописуемой радости, вечером, часу в девятом,
Карл-Артур снова явился к ней. Он вошел весело и непринужденно и спросил, не
даст ли она ему поужинать. На лице ее, должно быть, отразилось удивление, и
тогда он объяснил, что весь день спал в лесу. Он, должно быть, был крайне
утомлен, потому что проспал не только обед, но и ужин, который в пасторской
усадьбе подается на стол ровно в восемь. Быть может, в доме фру Сундлер
найдется немного хлеба и масла, чтобы он мог утолить ужасный голод?
Фру Сундлер недаром была дочерью такой превосходной хозяйки, как
Мальвина Спаак. Никто не мог бы сказать, что у нее в доме нет порядка. Она
тотчас же принесла из кладовой не только хлеб и масло, но также яйца,
ветчину и молоко.
От радости, что Карл-Артур возвратился и попросил у нее помощи как у
старинного друга его семейства, она вновь воспрянула духом и решилась
заговорить о том, сколь глубоко удручена она тем, что высказала ему нынче
нечто порочащее Шарлотту. Уж не подумал ли он, будто она хочет посеять рознь
между ним и его невестой? Нет, она, разумеется, понимает, что поприще
учителя также весьма благородное призвание, но ничего не может с собою
поделать. Она всякий день молит бога о том, чтобы магистр Экенстедт остался
пастором в их деревне. Ведь в здешнем захолустье так редко выпадает случай
послушать настоящего проповедника.
Разумеется, Карл-Артур ответил ей, что если кому и следует просить
прощения, то скорее ему самому. Да ей и незачем раскаиваться в своих словах.
Он знает теперь, что само провидение вложило их в ее уста. Они пошли ему на
пользу, они послужили его прозрению.
Слово за слово, и Карл-Артур рассказал ей обо всем, что с ним произошло
после того, как они расстались.
Он был так упоен счастьем и так полон восхищения великим милосердием
божьим, что ему невмоготу было молчать. Он должен был рассказать обо всем
хоть одной живой душе. Какое счастье, что эта Тея Сундлер, которая еще
раньше через свою мать была посвящена во все обстоятельства их семейства,
вдруг оказалась на его пути.
Но, услышав о расторгнутой помолвке и о новом сватовстве, фру Сундлер
должна была понять, что все это может обернуться большой бедой. Она должна
была бы понять, что Шарлотта лишь с досады и из упрямства отвечала
утвердительно на вопрос жениха о ее пристрастии к епископскому сану. Она
должна была бы понять, что этот союз с далекарлийкой еще не столь прочен и
его можно было бы расстроить.
Но если вы долгие годы мечтали о том, чтобы каким-нибудь образом
сблизиться с пленительным юношей, стать его другом и наперсницей - нет, нет,
упаси боже, никем другим,- то достанет ли у вас духу говорить с ним
рассудительно, когда он впервые открывает вам свое сердце?
Можно ли было требовать от Теи Сундлер чего-нибудь иного, кроме
глубочайшего восхищения, сочувствия и признания, что решение Карла-Артура
выйти на проезжую дорогу в поисках невесты было поистине героическим!
Можно ли было требовать, чтобы она попыталась обелить Шарлотту? Чтобы
она, к примеру, напомнила ему о том, что у Шарлотты, которая превосходно
умеет улаживать чужие дела, никогда не хватало ума позаботиться о своих
интересах? Нет, этого от нее едва ли можно было ожидать.
Может статься, Карл-Артур отнюдь не был столь уверен в себе, как хотел
показать. Нескольких отрезвляющих слов было бы довольно, чтобы поколебать
его. Откровенно высказанное опасение, быть может, побудило бы его отказаться
от этой новой помолвки. Но фру Сундлер не сделала ничего, чтобы поколебать
или предостеречь Карла-Артура, она сочла всю эту историю восхитительной.
Вообразите только, он всецело поручил себя Богу! Вообразите только, он
вырвал возлюбленную из своего сердца, чтобы ничто не препятствовало ему идти
по стопам Христа!
И кто знает? Быть может, фру Сундлер была вполне искренней? Она была
романтиком с головы до ног, на столе у нее в гостиной всегда можно было
увидеть книги Альмквиста и Стагнелиуса. А теперь наконец такое
необыкновенное приключение! Наконец в ее жизни появился кто-то, кого она
могла боготворить.
Лишь одно обстоятельство смущало фру Сундлер в рассказе Карла-Артура.
Чем объяснить, что Шарлотта отказала Шагерстрему? Коль скоро она так падка
до мирских благ, как утверждает Карл-Артур, а этого фру Сундлер отнюдь не
желала оспаривать, то зачем она тогда отказала Шагерстрему? Какая выгода
была ей отказывать Шагерстрему?
И вдруг фру Сундлер осенила догадка. Она поняла Шарлотту. Та вела
большую игру, но Тея Сундлер раскусила ее.
Шарлотта тотчас же раскаялась в том, что отказала Шагерстрему, и
пожелала стать свободной для того, чтобы впоследствии дать богатому
заводовладельцу иной ответ.
Оттого-то она и затеяла ссору с Карлом-Артуром и до такой степени
вывела его из себя, что он сам порвал с ней. Вот в чем разгадка. Только так
и можно было все это объяснить.
Своей догадкой фру Сундлер поделилась с Карлом-Артуром, но он отказался
ей верить. Она объясняла ему и доказывала, а он все не хотел верить этому.
Но и она не сдавалась и даже осмелилась возражать ему.
Когда часы пробили десять и подошло время свидания с далекарлийкой, они
все еще продолжали спор. Фру Сундлер преуспела лишь в том, что, может быть,
вселила некоторые сомнения в Карла-Артура. Сама же она оставалась тверда в
своем убеждении. Она клялась и божилась, что на следующий день, или по
крайней мере в один из ближайших дней, Шарлотта обручится с Шагерстремом.
Да, вот как все обернулось. Тея Сундлер ничего не уладила; напротив,
она вновь разожгла гнев в душе Карла-Артура. Впрочем, ничего иного от нее,
пожалуй, и ожидать не следовало.
Но есть ведь и другая женщина, та, которая хотела бы помочь
Карлу-Артуру, которая хотела бы все уладить,- есть ведь Шарлотта! Да,
разумеется, но что она может сделать именно теперь, когда Карл-Артур вырвал
ее из своего сердца, точно сорную траву? Она встала между ним и его Богом.
Она больше не существует для него.
Но даже если бы он и захотел выслушать ее, можно ли надеяться, что
Шарлотта сумеет найти нужные слова? Можно ли ожидать, что у нее, юного,
горячего существа, достанет ума отбросить свою гордость и сказать те
кроткие, ласковые примирительные слова, которые помогут ей спасти
возлюбленного?
II
На следующее утро, направляясь, как обычно, из своего флигеля в
пасторский дом к утреннему кофе, Карл-Артур то и дело останавливался, чтобы
насладиться утренней свежестью, полюбоваться бархатистым отливом росистых
газонов и пышной красочностью левкоев, прислушаться к радостному гудению
собирающих мед пчел. С отрадой почувствовал он, что лишь теперь, после того
как он освободился от мирских соблазнов, он может всецело ощутить
великолепие природы.
Войдя в столовую, он с удивлением увидел, что Шарлотта встречает его,
как обычно. Его умиление сменилось легкой досадой. Он полагал, что отныне
свободен, что борьба завершена. Шарлотта же, напротив, как будто не
понимала, что разрыв между ними решен окончательно и бесповоротно. Не желая
быть откровенно неучтивым, он коротко поздоровался с нею, но сделал вид, что
не заметил ее протянутой руки, и прошел прямо к столу.
Ему казалось, что он ясно дал ей понять, что она может не докучать ему
долее своим присутствием. Но Шарлотта, как видно, не желала ничего понимать
и не уходила из столовой.
Хотя он старался не поднимать головы, чтобы не встречаться с ней
глазами, но при одном взгляде, случайно брошенном на нее, все же успел
заметить, что лицо Шарлотты землистого оттенка, а глаза обведены красными
кругами. Весь вид ее свидетельствовал о том, что она провела ночь без сна,
терзаясь горем и, быть может, даже раскаянием.
Ну и что же! Ведь и он не спал в эту ночь. С десяти до двух он сидел на
лесном пригорке, беседуя с невестой, которую Бог избрал для него. Правда,
обычный предрассветный ливень разлучил их и принудил его вернуться домой, но
душа его была переполнена счастьем новой любви, и он не пожелал отдать сну
эти сладостные часы. Он сел за письменный стол, чтобы написать родителям обо
всем, что произошло, и, таким образом, еще раз пережить блаженство минувших
часов. И все-таки он был уверен, что по его виду никто не смог бы сказать,
что он не сомкнул глаз в эту ночь. Он был свеж и бодр, как никогда.
Его стесняло то, что Шарлотта хлопочет вокруг него как ни в чем не
бывало. Она придвинула поближе к нему сливочник и корзинку с сухарями,
подошла к оконцу, ведущему в буфетную, и вернулась к столу с горячим кофе.
Наливая кофе в его чашку, Шарлотта спросила спокойно и непринужденно,
точно речь шла о чем-то самом обычном и будничном:
- Ну, каковы твои успехи?
Ему не хотелось отвечать. Отблеск святости все еще лежал на этой летней
ночи, проведенной им в обществе молодой далекарлийки. Время он употребил не
на любовные излияния, а на то, чтобы объяснить ей, как он хочет устроить
свою жизнь по заветам божьим.
Она молча слушала, робко и с запинкой отвечала на его вопросы,
застенчиво соглашалась с ним, и это вселило в него уверенность, в которой он
нуждался. Но как может Шарлотта понять блаженство и покой, которые охватили
его при этом?
- Бог помог мне,- это было единственное, что он наконец нашелся
ответить. Эти слова прозвучали в ту минуту, когда Шарлотта наливала кофе
себе в чашку. Ответ Карла-Артура, казалось, испугал ее. Она, должно быть,
сперва истолковала его молчание так, что план его не удался. Она быстро
опустилась на стул, точно ноги отказались держать ее.
- Господи помилуй, Карл-Артур, уж не натворил ли ты глупостей?
- Разве ты, Шарлотта, не слышала, что я сказал вчера, когда мы
расстались?
- Ну, разумеется, слышала. Но, милый ты мой, не могла же я принять твои
слова всерьез. Я думала, ты просто хочешь припугнуть меня.
- Так знай же, Шарлотта: раз я говорю, что поручаю себя Богу, то это не
пустые слова.
Шарлотта помолчала немного. Она положила себе сахару, налила сливок,
разломила один из твердых ржаных сухариков. Он решил, что ей нужно время,
чтобы прийти в себя.
Он, со своей стороны, был удивлен волнением Шарлотты. Он вспомнил слова
фру Сундлер о том, что Шарлотта желала разрыва и сама вызвала его. Но, право
же, тут его новая подруга ошибается. Ясно, что у Шарлотты и в мыслях не было
обручаться с Шагерстремом.
- Так ты, стало быть, выбежал на дорогу и посватался к первой
встречной? - спросила Шарлотта все тем же спокойным тоном, каким начала
разговор.
- Да, Шарлотта, я хотел, чтобы Бог за меня выбрал.
- И, разумеется, влип, как кур в ощип?
В этом непочтительном восклицании он узнал прежнюю Шарлотту и не смог
отказать себе в удовольствии дать ей достойную отповедь.
- Ну, разумеется,- сказал он.- Упование на Бога всегда казалось
непростительной глупостью в глазах Шарлотты.
Рука ее чуть задрожала, ложечка звякнула о чашку. Но Шарлотта не
поддалась гневному чувству.
- Нет, нет,- сказала она.- Не будем снова затевать ссору, как вчера.
- Тут, я полагаю, ты, Шарлотта, права. Тем более что я никогда еще не
был так счастлив.
Это было, пожалуй, чересчур жестоко, но он ощущал непреодолимое желание
дать ей понять, что он примирился с Богом и что душа его обрела мир и покой.
- Вот как, ты счастлив! - произнесла Шарлотта.
Трудно сказать, что скрывалось за этими словами. Горечь и боль или
просто насмешливое удивление?
- Путь открыт передо мною. Теперь ничто больше не препятствует мне жить
по заветам божьим. Бог послал мне истинную подругу.
Карл-Артур несколько нарочито подчеркивал свое счастье. Но его
тревожило спокойствие Шарлотты. Она, казалось, все еще не понимает,
насколько это серьезно; не понимает, что дело решено навсегда.
- Что ж, тебе, выходит, повезло больше, нежели я думала,- промолвила
Шарлотта самым будничным тоном.- Однако не могу ничего сказать, пока не
узнаю, с кем ты обручился.
- Ее зовут Анна Сверд,- сказал он,- Анна Сверд.
Он готов был без конца повторять это имя. Чары летней ночи,
пленительная сила новой любви опять ожили в нем при звуке этого имени,
скрашивая тягостные впечатления нынешних минут.
- Анна Сверд,- повторила Шарлотта, но совсем иным тоном.- Я знаю ее?
- Думаю, что ты ее видела, Шарлотта. Она из Далекарлии.
На лице Шарлотты было все то же беспомощно-вопросительное выражение.
- Тебе незачем перебирать в уме своих образованных подруг. Это простая,
бедная девушка, Шарлотта.
- Как! Неужели...- Она выкрикнула эти слова с таким волнением, что он
невольно взглянул на нее. На ее подвижном лице отобразился испуг.
- Неужели это... та самая далекарлийка, что была вчера у нас на
кухне!.. Боже милостивый! Карл-Артур, я, кажется, припоминаю: кто-то
говорил, что ее зовут Анна Сверд.
Испуг ее был непритворным, в этом сомневаться не приходилось. Но оттого
он не стал менее оскорбительным. С чего это Шарлотта вздумала опекать его? И
какое непонимание! Послушала бы она вчера Тею Сундлер!
Он торопливо сунул в чашку еще один сухарик. Ему хотелось поскорее
окончить завтрак, чтобы избежать причитаний, которые сейчас последуют.
Но странно, никаких причитаний он не услышал. Шарлотта лишь повернулась
на стуле так, чтобы он не мог видеть ее лица. Она сидела совершенно
неподвижно, но он чувствовал, что она плачет.
Он встал, чтобы уйти, хотя далеко еще не был сыт. Так вот, значит, как
она это приняла. Право же, невозможно согласиться с предположением фру
Сундлер о том, что Шарлотта сама желала разрыва. Нельзя не поверить, что она
глубоко страдает из-за расторгнутой помолвки. И так как это страдание слегка
бередило его совесть, ему вовсе не хотелось быть его свидетелем.
- Нет, не уходи! - попросила Шарлотта, не оборачиваясь.- Не уходи! Мы
должны продолжить разговор. Это так ужасно. Этого нельзя допустить.
- Сожалею, что ты, Шарлотта, столь близко принимаешь это к сердцу. Но
уверяю, что мы с тобой не созданы друг для друга.
При этих словах она вскочила со стула. Теперь она стояла перед ним,
гордо вскинув голову. Она гневно топнула ногой.
- Думаешь, я плачу о себе? - спросила она и презрительно смахнула с
ресницы слезу.- Думаешь, я убиваюсь оттого, что буду несчастна? Неужто ты не
понимаешь, что я плачу о тебе! Ты создан для великих дел, но все полетит к
черту, если ты возьмешь себе такую жену.
- Что за выражение, Шарлотта!
- Я говорю то, что думаю. И хочу решительно дать тебе совет, друг мой.
Уж если ты и впрямь вздумал жениться на крестьянке, то возьми по крайней
мере местную, из тех, кого ты знаешь. Не женись на коробейнице, которая
бродит по дорогам одна, без призора! Ты ведь не ребенок. Должен же ты
понимать, что это значит.
Он пытался остановить поток оскорбительных слов, который изливало это
ослепленное создание, не желая понять всей сути свершившегося.
- Она невеста, посланная мне Богом,- напомнил он.
- Вовсе нет!
Шарлотта, должно быть, хотела сказать, что это она - невеста,
предназначенная ему Богом. Быть может, именно эта мысль вызвала у нее слезы,
градом катившиеся по щекам. Сжав кулаки, она пыталась овладеть голосом.
- Подумай о твоих родителях!
Он прервал ее:
- Я не опасаюсь за своих родителей. Они истинные христиане и поймут
меня.
- Полковница Беата Экенстедт! - воскликнула Шарлотта.- Она поймет? О
боже, Карл-Артур, как мало знаешь ты свою мать, если воображаешь, что она
когда-нибудь признает далекарлийку своей невесткой. Отец отречется от тебя,
он лишит тебя наследства.
Гнев начал овладевать им, хотя до сих пор ему удавалось сохранять
спокойствие.
- Не будем говорить о моих родителях, Шарлотта!
Шарлотта, казалось, поняла, что зашла чересчур далеко.
- Ну, хорошо, не будем говорить о твоих родителях! Но поговорим о
здешних пасторе и пасторше, и о епископе Карлстадском, и обо всем соборном
капитуле. Что, по-твоему, они скажут, когда услышат о том, что
священнослужитель выбегает на проезжую дорогу, чтобы посвататься к первой
встречной? А здешние прихожане, которые столь ревностно следят за тем, чтобы
священники блюли благопристойность, что скажут они? Быть может, тебе нельзя
будет даже остаться здесь. Быть может, ты принужден будешь уехать отсюда. А
что подумают об этом сватовстве остальные священники здешней епархии? Будь
уверен, что они, да и весь Вермланд, ужаснутся! Вот увидишь, люди утратят к
тебе уважение. Никто не станет ходить в церковь на твои проповеди. Тебя
пошлют на север в нищие финские приходы. Ты никогда не получишь повышения.
Ты кончишь свои дни помощником пастора.
Она была так увлечена, что могла бы говорить еще долго, но, должно
быть, очень скоро заметила, что все ее пылкие увещевания не производят на
него ни малейшего впечатления, и разом умолкла.
Он изумлялся самому себе. Право же, он был изумлен. Еще вчера малейшее
ее слово имело для него значение. Теперь ему было почти безразлично, что она
думает о его поступках.
- Ну что, разве не правду я говорю? - спросила она.- Можешь ты это
отрицать?
- Я не намерен обсуждать все это с тобой, Шарлотта,- сказал он
несколько высокомерно, ибо чувствовал, что каким-то образом со вчерашнего
дня получил превосходство над нею.- Ты, Шарлотта, толкуешь о повышении и
благосклонности власть имущих, а я полагаю, что именно они пагубны для
священнослужителя. Я держусь того мнения, что жизнь в бедности с простой
женой, которая сама печет хлеб и моет полы, освобождает священника от
пристрастия к мирскому; именно такая жизнь возвышает и очищает.
Шарлотта ответила не сразу. Обратив взгляд в ее сторону, он увидел, что
она стоит, потупив взор, и, выставив ногу, водит по полу носком, точно
смущенная девочка.
- Я не хочу быть таким священником, который лишь указывает путь
другим,- продолжал Карл-Артур.- Я хочу сам идти этим путем.
Шарлотта все еще стояла молча. Нежный румянец разлился по ее щекам,
удивительно кроткая улыбка играла на ее губах. Наконец она произнесла нечто
совершенно поразительное:
- Думаешь, я не умею печь хлеб и мыть полы?
Что она хочет этим сказать? Может, она просто шутит?
На лице ее было все то же простодушное выражение юной конфирмантки.
- Я не хочу стоять тебе поперек дороги, Карл-Артур. Ты, ты будешь
служить Богу, а я буду служить тебе. Сегодня утром я пришла сюда, чтобы
сказать тебе, что все будет так, как ты пожелаешь. Я сделаю для тебя все -
только не гони меня.
Он был так поражен, что шагнул ей навстречу, но тут же остановился,
точно опасаясь ловушки.
- Любимый мой,- продолжала она голосом едва слышным, но дрогнувшим от
нежности,- ты не знаешь, через какие муки я прошла нынче ночью. Мне нужно
было едва не лишиться тебя, чтобы понять, как велика моя любовь.
Он сделал еще шаг ей навстречу. Его испытующие взоры стремились
проникнуть ей в душу.
- Ты больше не любишь меня, Карл-Артур? - спросила она и подняла к нему
лицо, смертельно бледное от страха.
Он хотел сказать, что вырвал ее из своего сердца, но вдруг
почувствовал, что это неправда. Ее слова тронули его. Они снова зажгли в его
душе угасшее было пламя.
- А ты не играешь мною? - сказал он.
- Ты же видишь, Карл-Артур, что я говорю серьезно.
От этих слов душа его точно воскресла. Словно костер, в который
подкинули топлива, вспыхнула в нем прежняя любовь.
Ночь на лесном пригорке, новая возлюбленная будто окутались туманом и
исчезли. Он забыл их, как забывают сон.
- Я уже просил Анну Сверд стать моей женой,- нерешительно пробормотал
он.
- Ах, Карл-Артур, ты мог бы все уладить, если бы только захотел. Ведь с
нею ты был помолвлен всего лишь одну ночь.
Она произнесла эти слова боязливо и умоляюще.
Его невольно влекло к ней все ближе и ближе. Любовь, которую излучало
все ее существо, была сильна и неодолима.
Внезапно она обвила его руками.
- Я ничего, ничего не требую. Только не гони меня от себя.
Он все еще колебался. Он никак не мог поверить, что она совершенно
покорилась ему.
- Но тебе придется позволить мне идти своим путем.
- Ты будешь истинным пастырем, Карл-Артур. Ты научишь людей идти по
стопам божьим, а я стану помогать тебе в твоих трудах.
Она говорила тоном искреннего, горячего убеждения, и он наконец поверил
ей. Он понял, что долгая борьба между ними, длившаяся целых пять лет,
окончена. И он вышел из нее победителем. Он мог теперь отбросить все
сомнения.
Он наклонился к ней, чтобы поцелуем скрепить их новый союз, но в эту
минуту отворилась дверь, ведущая из прихожей.
Шарлотта стояла лицом к двери.
Бурный испуг вдруг отобразился на ее лице. Карл-Артур быстро обернулся
и увидел, что на пороге стоит служанка, держа в руках букет цветов.
- Эти цветы от заводчика из Озерной Дачи,- сказала девушка.- Их принес
садовник. Он дожидается в кухне, на случай, ежели барышня пожелает передать
благодарность.
- Тут какая-то ошибка,- сказала Шарлотта.- С чего это заводчик из
Озерной Дачи станет посылать мне цветы? Ступай, Альма, и верни букет
садовнику.
Карл-Артур прислушивался к этому обмену репликами с величайшим
вниманием. Этот букет будет как бы проверкой. Сейчас он все узнает.
- Так ведь садовник ясно сказал, что цветы для барышни,- упорствовала
служанка, которая никак не могла понять, отчего бы барышне и не взять
несколько цветков.
- Ну хорошо, положи их вон туда,- проговорила Шарлотта, указав рукой на
стол.
Карл-Артур тяжело перевел дух. Стало быть, она все-таки взяла цветы.
Теперь ему все ясно.
Когда девушка вышла и Шарлотта обернулась к Карлу-Артуру, у него больше
и в мыслях не было целовать ее. К счастью, предостережение подоспело
вовремя.
- Я полагаю, тебе, Шарлотта, не терпится пойти к садовнику, чтобы
передать с ним благодарность,- сказал он.
И с учтивым поклоном, в который он вложил всю иронию, на которую только
был способен, Карл-Артур покинул комнату.
III
Шарлотта не бросилась за ним вдогонку. Чувство бессилия охватило ее. Не
довольно ли она унижала себя ради того, чтобы спасти человека, которого
любила? И почему в самую решающую минуту должен был появиться этот букет?
Неужто бог не желает, чтобы Карл-Артур был спасен?
С глазами, полными слез, Шарлотта подошла к свежему, в сверкающих
каплях росы, букету и, почти не сознавая, что делает, принялась рвать цветы
на мелкие кусочки.
Она не успела еще окончательно уничтожить их, как служанка явилась к
ней с еще одним поручением. Она подала небольшой конверт, надписанный рукою
Карла-Артура.
Когда Шарлотта вскрыла конверт, из ее дрожащих пальцев выпало на пол
золотое кольцо. Она не стала поднимать его, а принялась читать строки,
торопливо набросанные Карлом-Артуром на клочке бумаги:
"Некая особа, с которой я виделся вчера вечером и которой я в
доверительной беседе рассказал о своих обстоятельствах, уверяла меня, что
ты, Шарлотта, вероятно, тотчас же раскаялась в своем отказе Шагерстрему и с
умыслом вывела меня из равновесия, дабы я расторг вашу помолвку. В этом
случае ты, Шарлотта, могла бы в другой раз оказать Шагерстрему более
дружелюбный прием. Тогда я не поверил ей, но только что уверился в правоте
ее слов и потому возвращаю тебе кольцо. Я полагаю, что ты еще вчера дала
знать. Шагерстрему о том, что ваша помолвка расстроилась. Я полагаю, что,
поскольку Шагерстрем замешкался с ответом, ты забеспокоилась и решила
примириться со мной. Я полагаю, что букет был условным знаком. Если бы это
было не так, ты при данных обстоятельствах ни в коем случае не могла бы
принять его".
Шарлотта много раз перечла письмо, но ничего не могла уразуметь. "Некая
особа, с которой я виделся вчера вечером..."
- Я ничего не понимаю,- беспомощно произнесла она и снова принялась
читать: - "Некая особа, с которой я виделся вчера... Некая особа, с которой
я виделся..."
В тот же миг ей показалось, будто что-то скользкое и коварное, что-то
похожее на большую змею обвилось вокруг ее тела и готово задушить ее.
Это была змея злобной клеветы, которая оплела ее и долго не отпускала.
САХАРНИЦА
Пять лет назад, когда Карл-Артур Экенстедт только что появился в
Корсчюрке, он был необычайно ревностным пиетистом. На Шарлотту он смотрел
как на заблудшее мирское дитя и едва ли желал обменяться с ней хотя бы
словом.
Это, разумеется, выводило ее из себя, и она в душе поклялась, что он не
замедлит раскаяться в своем небрежении к ней.
Вскоре она заметила, сколь несведущ Карл-Артур во всем, что касается
пасторских обязанностей, и вызвалась помочь ему. Вначале он дичился и
отказывался от помощи, но затем стал проявлять больше признательности и
обращался к ней за советом даже чаще, чем ей того хотелось.
Он обыкновенно совершал дальние прогулки, чтобы навестить бедных
стариков и старух, которые жили в убогих лачугах далеко в лесах, и всегда
просил Шарлотту сопровождать его. Он уверял, что она куда лучше него умеет
обходиться с этими стариками, подбадривать их и утешать в маленьких
горестях.
Вот эти-то прогулки вдвоем и привели к тому, что Шарлотта полюбила
Карла-Артура. Прежде она всегда мечтала о том, что выйдет замуж за статного
и бравого офицера, но теперь была без памяти влюблена в скромного и
деликатного молодого пастора, который не способен был обидеть и мухи и с губ
которого никогда не срывалось ни одно бранное слово.
Некоторое время они безмятежно продолжали свои прогулки и беседы, но в
начале июля в пасторскую усадьбу приехала в гости Жакетта Экенстедт, сестра
Карла-Артура. В приезде ее не было ничего необычного. Пасторша Форсиус из
Корсчюрки была добрым и старинным другом полковницы Экенстедт, и вполне
естественно, что она пригласила сестру Карла-Артура погостить несколько
недель у себя в усадьбе.
Жакетту Экенстедт поместили в комнате Шарлотты, и девушки чрезвычайно
сдружились. Жакетта в особенности до такой степени полюбила свою новую
подругу, что казалось, будто она приехала в Корсчюрку не столько ради брата,
сколько ради нее.
После того как Жакетта уехала домой, пасторша Форсиус получила от
полковницы письмо, которое дала прочесть и Шарлотте. В нем полковница
приглашала Шарлотту приехать в Карлстад, чтобы повидаться с Жакеттой.
Полковница писала, что Жакетта не устает рассказывать о молодой
очаровательной девушке, с которой она познакомилась в доме пастора. Она
просто без ума от нее и описывает ее столь восторженно, что возбудила
любопытство своей дорогой матушки, которая также пожелала увидеть ее.
Полковница писала, что она, со своей стороны, в особенности
интересуется Шарлоттой, поскольку та тоже из Левеншельдов. Девушка,
разумеется, принадлежит к младшей ветви, которая никогда не удостаивалась
баронского титула, но род их также восходит к старому генералу из Хедебю,
так что между ними есть некоторая родственная связь.
Прочитав письмо, Шарлотта заявила, что она не поедет. Она была не так
проста и тотчас поняла, что сперва пасторша, а затем Жакетта известили
полковницу о ее отношениях с Карлом-Артуром, и теперь ее хотят отправить в
Карлстад, чтобы полковница смогла сама увидеть ее и решить, будет ли она
достойной невесткой.
Но пасторша и прежде всего Карл-Артур убедили ее поехать. К тому
времени Шарлотта и Карл-Артур были уже тайно помолвлены, и он сказал, что
будет ей вечно признателен, если она исполнит желание его матери. Он ведь
сделался пастором против воли родителей, и хотя не могло быть и речи о
разрыве помолвки, как бы там они ни судили о Шарлотте, он не хотел бы
причинять им новых огорчений. А в том, что они полюбят ее сразу, как только
увидят, он ничуть не сомневался. Он никогда не встречал девушки, которая
лучше Шарлотты умела бы обходиться с пожилыми людьми. Оттого-то он и
привязался к ней столь сильно, что увидел, как добра она была к чете Форсиус
и к другим старикам. Если только она поедет в Карлстад, все обойдется
наилучшим образом.
Он долго упрашивал и убеждал Шарлотту и наконец добился ее согласия
принять приглашение.
До Карлстада был целый день пути, и поскольку Шарлотте не пристало
путешествовать одной, то пасторша позаботилась, чтобы ее взяли в карету
заводчика Мубергера, который отправлялся с женой в город на свадьбу. С
бесчисленными напутствиями и наставлениями пасторша проводила Шарлотту в
дорогу, и та обещала вести себя благоразумно.
Но сидеть весь день в закрытой карете на узкой задней скамье и смотреть
на супругов Мубергер, которые спали каждый в своем углу, было, пожалуй,
далеко не лучшей подготовкой к визиту в Карлстад.
Фру Мубергер боялась сквозняков и позволяла открывать окна лишь с одной
стороны, а подчас запрещала даже это. Чем удушливее и теплее был воздух в
карете, тем лучше ей спалось. Вначале Шарлотта попыталась завязать беседу со
своими попутчиками, но супругов Мубергер утомили предотъездные хлопоты, и
теперь они желали покоя.
Шарлотта, сама не замечая того, все постукивала и постукивала своими
маленькими ножками о пол кареты. Но вдруг фру Мубергер проснулась и
спросила, не будет ли Шарлотта столь добра вести себя потише.
На постоялых дворах супруги Мубергер открывали мешок с провизией, ели
сами и, разумеется, не забывали потчевать Шарлотту. Они были очень добры к
ней всю дорогу, но все-таки то, что им удалось довезти ее до Карлстада, было
поистине чудом.
Чем дольше она сидела, изнемогая от духоты, тем больше впадала в
уныние. Она предприняла эту поездку ради Карла-Артура, но подчас ей начинало
казаться, что вся ее любовь испарилась, и она не могла понять, чего ради ей
вздумалось отправиться в Карлстад на смотрины. Не раз она подумывала о том,
чтобы открыть дверцу кареты, выпрыгнуть и убежать обратно домой. Она
продолжала сидеть только оттого, что чувствовала себя разбитой и ослабевшей
и не в силах была тронуться с места.
Подъезжая к дому Экенстедтов, она менее всего расположена была к тому,
чтобы вести себя тихо и благонравно. Ей хотелось закричать, пуститься в
пляс, разбить что-нибудь. Это вернуло бы ей хорошее самочувствие и душевное
равновесие. Жакетта Экенстедт встретила ее радостно и приветливо, но при
виде ее Шарлотта почувствовала, что сама она одета дурно и не по моде, а
главное, у нее было что-то неладно с башмаками. Они были сшиты перед самым
отъездом, и деревенский башмачник вложил в них все свое умение, но они
сильно стучали на ходу и пахли кожей.
Жакетта вела ее в будуар полковницы через ряд роскошных комнат, и при
виде паркетных полов, огромных зеркал, красивых панно над дверями Шарлотта
окончательно пала духом. Ей стало ясно, что в этом доме она не может быть
желанной невесткой. Ее приезд сюда - непростительная глупость.
Когда Шарлотта вошла к полковнице, ее впечатление, что она села не в
свои сани, ни в коей мере не уменьшилось. Полковница сидела у окна в качалке
и читала французский роман. Увидев Шарлотту, она произнесла несколько слов
по-французски. Должно быть, мысли ее еще не оторвались от книги, и она
сделала это невольно. Шарлотта поняла все, но ее рассердило, что эта
светская дама словно бы желает выведать ее познания в языках, и она ответила
ей на самом что ни есть простом вермландском наречии.
Она говорила не на том языке, который принят в Вермланде среди господ и
который весьма легко понять, но прибегла к наречию простонародья и крестьян,
а это уж нечто совсем иное.
Изящная дама чуть приподняла брови, явно забавляясь, а Шарлотта
продолжала обнаруживать свои поразительные познания в этом вермландском
наречии. Раз ей нельзя закричать, пуститься в пляс, разбить что-нибудь, она
утешится тем, что будет говорить по-вермландски. Игра все равно проиграна,
но она по крайней мере покажет этим образованным господам, что не желает
казаться лучше, чем она есть, им в угоду.
Шарлотта приехала поздно, когда в доме уже отужинали, и полковница
велела Жакетте отвести свою подругу в обеденную залу и распорядиться, чтобы
ей дали поесть.
Так закончился этот вечер.
На другой день было воскресенье, и тотчас же после завтрака нужно было
идти в собор слушать проповедь настоятеля Шеборга. Служба длилась добрых два
с половиною часа, а потом полковник с полковницей, Жакетта и Шарлотта
довольно долго прогуливалась по Карлстадской площади. Они встречали
множество знакомых, и некоторые из этих господ подходили к ним. Но они шли
рядом с полковницей и беседовали исключительно с нею, а Жакетту и Шарлотту
не удостаивали ни взглядом, ни словом.
После прогулки Шарлотта вместе со всеми вернулась в дом Экенстедтов,
чтобы присутствовать на семейном обеде в обществе настоятеля собора и
советника с женами, братьев Стаке, Евы Экенстедт с ее поручиком.
За обедом полковница вела с настоятелем и советником умную,
просвещенную беседу. Ева и Жакетта не раскрывали рта, и Шарлотта также
молчала, ибо поняла, что в этом доме не принято, чтобы молодежь вмешивалась
в разговор. Но в течение всего обеда она томилась желанием очутиться
где-нибудь подальше отсюда. Она, можно сказать, подстерегала случай показать
родителям Карла-Артура, что она, по ее разумению, нисколько не годится им в
невестки. Она заметила, что вермландского диалекта оказалось недостаточно, и
решила прибегнуть к более сильному и действенному средству.
После такой поездки, и такой проповеди, и такой прогулки, и такого
обеда ей непременно нужно было дать им понять, что она не хочет больше
оставаться здесь.
Одна из превосходных, вышколенных служанок, прислуживавших за столом,
обносила всех блюдом малины, и Шарлотта, как и все другие, положила себе на
тарелку ягод. Затем она протянула руку к сахарнице, стоявшей поблизости, и
принялась посыпать малину сахаром.
Шарлотта не подозревала, что взяла сахару больше, чем следовало, но
вдруг Жакетта торопливо шепнула ей на ухо:
- Не сыпь так много сахару! Матушка этого не любит.
Шарлотта знала, что многие пожилые люди считают непозволительной
роскошью сластить кушанья. Дома в Корсчюрке она не могла взять и ложечки
сахара без того, чтобы не выслушать замечания от пастора. Так что она ничуть
не была этим удивлена. Но в то же время она увидела случай дать волю злому
духу противоречия, который вселился в нее с той поры, как она выехала из
дома. Она поглубже запустила ложечку в сахарницу и так густо посыпала
малину, что тарелка ее сделалась похожа на снежный сугроб.
За столом воцарилась необычайная тишина. Все понимали, что добром это
не кончится. Полковница не замедлила вмешаться и вскользь обронила:
- У вас в Корсчюрке, должно быть, изрядно кислая малина. У нас здесь
она вполне съедобная. Едва ли стоит еще сахарить ее.
Но Шарлотта продолжала сыпать сахар. Про себя она думала: "Если я не
остановлюсь, то потеряю Карла-Артура и навеки разрушу свое счастье. Но все
равно я буду сыпать".
Полковница слегка пожала плечами и повернулась к настоятелю, чтобы
продолжить беседу. Видно было, что ей не хочется прибегать к крутым мерам.
Но полковник решил прийти жене на помощь.
- Вы решительно испортите вкус ягод, милая фрекен Шарлотта.
Едва он произнес эти слова, как Шарлотта отложила ложечку в сторону.
Она взяла сахарницу обеими руками и высыпала все ее содержимое к себе в
тарелку.
Затем она поставила сахарницу на стол и вложила в нее ложечку. Она
выпрямилась на стуле и с вызовом оглядела общество, готовая принять бурю на
себя.
- Жакетта,- сказал полковник,- будь добра, уведи свою подругу к себе в
комнату!
Но полковница протестующе подняла руку.
- Нет, нет, ни в коем случае! - сказала она.- Не таким способом!..
Некоторое время она сидела молча, словно обдумывая, что ей сказать.
Затем в ее милых глазах мелькнула лукавая искорка, и она заговорила. Но
обратилась она не к Шарлотте, а к настоятелю собора.
- Быть может, вы, кузен, слышали историю о том, как моя тетка
Клементина выходила замуж за графа Кронфельта? Отцы их встретились на
риксдаге в Стокгольме и сговорились об этом браке, но когда между ними было
все решено, молодой граф заявил, что хочет хотя бы взглянуть на свою
суженую, прежде чем давать окончательный ответ. Тетка Клементина находилась
дома, в Хедебю, и поскольку ее внезапный отъезд в Стокгольм мог бы вызвать
разные толки, решено было, что граф отправится в приход Бру и поглядит на
нее в церкви. Разумеется, кузен, тетка моя была вовсе не против выйти замуж
за молодого, красивого графа, но она узнала о том, что он придет в церковь
посмотреть на нее, и ей пришлось не по вкусу быть выставленной напоказ.
Охотнее всего она в то воскресенье вовсе не пошла бы в церковь, но в прежние
времена и речи не могло быть о том, чтобы дети воспротивились воле
родителей. Ей велено было принарядиться как можно лучше, отправиться в
церковь и сесть на скамью Левеншельдов, чтобы граф Кронфельт и один из его
друзей могли рассмотреть ее. И знаете, кузен, что она сделала? Как только
звонарь запел псалом, она тоже стала петь громким голосом, но страшно
фальшиво. И так пела она псалом за псалмом, покуда не кончилась служба. А
когда она вышла на паперть, здесь ее уже поджидал граф Кронфельт. Он
поклонился ей и сказал:
"Покорнейше прошу простить меня. Теперь я понимаю, что девушка из рода
Левеншельдов не может допустить, чтобы ее выставляли напоказ, точно лошадь
на ярмарке".
С этими словами он удалился, но вскоре приехал снова и свел знакомство
с Клементиной в ее поместье Хедебю. И они поженились и жили счастливо. Быть
может, вы, кузен, слышали когда-либо эту историю?
- О да, разумеется; но не столь искусно рассказанную,- отозвался
настоятель, который ничего не понял.
Но Шарлотта поняла все. Она сидела, трепеща от ожидания и не спуская
глаз с рассказчицы. Полковница взглянула на нее, слегка улыбнулась и снова
обратилась к настоятелю:
- Как видите, кузен, сегодня за столом с нами сидит молодая девушка.
Она приехала сюда для того, чтобы я и мой муж рассмотрели ее и решили,
годится ли она в жены Карлу-Артуру. Но девушка эта, кузен, истинная
Левеншельд, и ей не по вкусу быть выставленной напоказ. И уверяю вас, кузен,
с той самой минуты, когда она вчера вечером вошла в этот дом, она пыталась
петь фальшиво, совсем как моя тетка Клементина. И сейчас я, кузен, поступаю
так же, как граф Кронфельт. Я покорнейше прошу простить меня и говорю: я
понимаю, что девушка из рода Левеншельдов не может допустить, чтобы ее
выставляли напоказ, точно лошадь на ярмарке.
С этими словами она поднялась и простерла руки к Шарлотте, и та,
кинувшись ей на шею, целовала ее и плакала от счастья, восторга и
благодарности.
С этого часа она полюбила свою свекровь чуть ли не больше, нежели
самого Карла-Артура. Ради нее, ради того, чтобы осуществились ее мечты,
убедила она Карла-Артура вернуться в Упсалу и продолжать свои занятия. Ради
нее хотела она этим летом принудить его сделаться учителем гимназии, дабы он
мог занять более видное положение, а не оставаться всю жизнь бедным сельским
священником.
Ради нее обуздала она нынче утром свою гордость и унизилась перед
Карлом-Артуром.
ПИСЬМО
Шарлотта Левеншельд сидела у себя наверху и писала письмо своей
свекрови, или, вернее сказать, той, кого она до сего дня считала своей
свекровью,- полковнице Экенстедт.
Она писала долго, заполняя страницу за страницей. Она писала
единственному человеку в мире, который всегда понимал ее; писала, чтобы
объяснить то, что намерена была сделать.
Сначала она описала сватовство Шагерстрема и все, что за ним
последовало. Она изложила разговор в саду, не пытаясь оправдать себя. Она
признавала, что в сердцах раздражила Карла-Артура, но уверяла, что у нее и в
мыслях не было порывать с ним.
Далее она описала утренний разговор и невероятное признание
Карла-Артура о том, что он обручился с далекарлийкой. Она рассказала, как
пыталась вернуть его и ей это удалось бы, но все пошло прахом из-за
злосчастного букета.
Далее писала она о той безумной записке, которую прислал ей Карл-Артур,
уведомляла о решении, которое она приняла по этому поводу, и надеялась, что
свекровь поймет ее, как понимала всегда, с того самого дня, когда они
впервые встретились.
У нее нет выбора. Некая особа - она покуда еще не знает кто, но
полагает, что это одна из женщин здешнего прихода - оклеветала ее и обвинила
в коварстве, двоедушии и корыстолюбии. Это не должно остаться безнаказанным.
Но поскольку она, Шарлотта, всего лишь бедная девушка, которая ест
чужой хлеб, поскольку у нее нет ни отца, ни брата, которые могли бы
заступиться за нее, она сама вынуждена расправиться с обидчицей.
И она вполне способна защитить себя. Она ведь не из тех заурядных,
безответных женщин, которые умеют управляться лишь с иглой да метлой. Она
умеет и зарядить ружье и выстрелить из него, и не она ли прошлой осенью во
время охоты сразила наповал самого крупного лося?
Уж чего-чего, а отваги ей не занимать стать. Ведь это она однажды на
ярмарке влепила затрещину негодяю, который жестоко обращался со своей
лошадью. Она ждала, что он вот-вот выхватит нож и всадит в нее, но все равно
ударила его.
Быть может, полковница вспомнит, как однажды она, Шарлотта, всю свою
судьбу поставила на карту, уведя из конюшни без спросу любимых лошадей
пастора, чтобы участвовать в скачках наравне с деревенскими парнями на
второй день Рождества. Немногие отважились бы на такую затею.
Ведь это она нажила себе врага в лице мерзкого капитана Хаммарберга,
отказавшись сесть с ним рядом на званом обеде. Она не могла принудить себя в
течение всего обеда беседовать с человеком, который незадолго до этого
разорил за карточным столом своего друга и довел его до самоубийства. Но
если она отваживалась на такие поступки из-за того, что вовсе ее не
касалось, то уж, верно, не станет колебаться, когда дело идет о ней самой.
Она чувствует, что мерзавка, которая очернила ее в глазах Карла-Артура,
должно быть, до такой степени гнусна, что отравляет воздух, которым дышит;
она, верно, сеет рознь всюду, где бы ни появлялась, и речи ее жалят, точно
змеиный укус. Тот, кто избавит людей от этакого чудовища, сослужит им
великую службу.
Прочтя записку Карла-Артура и уразумев ее содержание, она тотчас
поняла, что ей следует делать. Она хотела тут же подняться в комнату за
ружьем. Оно было заряжено. Ей оставалось только снять его со стены и
перекинуть через плечо.
Никто в доме не остановил бы ее. Она кликнула бы собаку и сделала бы
вид, что направляется к озеру поглядеть, не подросли ли уже утята. Но отойдя
подальше от усадьбы, она свернула бы к деревне, ибо именно там, без
сомнения, живет особа, которая влила яду в уши Карлу-Артуру.
Она намеревалась остановиться перед домом, где живет особа, и вызвать
ее на улицу. Как только та появилась бы на пороге, она прицелилась бы ей в
самое сердце и сразила бы ее наповал.
Знай она виновную, возмездие уже свершилось бы, но она вынуждена ждать,
пока не выяснит этого наверняка. В первые минуты она готова была сделать то
же, что и Карл-Артур, то есть просто-напросто выйти с ружьем на дорогу, в
надежде, что бог пошлет виновную ей навстречу. Но затем она все же
отказалась от этого. Ведь истинная преступница могла бы тогда избегнуть
кары, а этого она не хотела допустить.
Не имело смысла также идти во флигель к Карлу-Артуру и спрашивать его,
с кем он говорил вчера вечером. О нет, он не так прост, он не дал бы ей
ответа.
И вот она решила прибегнуть к хитрости. Она пр...
