Михайло Старицкий. Молодость Мазепы
страница №15
...к и Андрей сидели за вечерей. В комнате цариломрачное и угрюмое молчание. Говорили мало. Тревога охватила уже не только
Марианну, но и старого полковника. Только Андрей, возвратившийся из
недолгой отлучки, был в особенно хорошем расположении духа.
От встретившихся знакомых гадячан ему удалось узнать, что в Гадяче за
это время не случилось ничего особенного, и слуги гетманские никого не
схватили. Это окончательно убедило его в том, что Мазепа проехал себе
спокойно в Чигирин, и привело в такое отменное настроение.
Необычайное оживление Андрея обратило наконец на себя внимание
Марианны; ей вспомнилось вдруг неприязненное холодное отношение Андрея к
Мазепе, его ревнивая подозрительность, его необычно веселое настроение,
непонятная отлучка, - и в голове ее зародилась подозрительная мысль.
Ужин окончился в суровом молчании; полковник пожелал всем доброй ночи и
вышел. В светлице остались только Марианна и Андрей.
Иззябший, продрогший, он пересел к очагу и молча начал греть свои руки.
Марианна так же молча следила за ним.
На дворе выл дикий, осенний ветер; в окна глядела черная, непроглядная
ночь.
- Андрей, - произнесла Марианна, подходя к казаку. - Не знаешь ли ты,
что случилось с Мазепой?
Андрей поднял голову.
- Я? - произнес он с изумлением. - Да если я знал, разве я не сказал
тебе до сих пор об этом?
- Ты должен знать, - повторила Марианна настойчивым и холодным тоном,
устремляя на Андрея пристальный взгляд.
Вся кровь ударила в лицо Андрея, ему показалось, что Марианна узнала о
его смелом поступке, он хотел уже чистосердечно сознаться ей во всем, но
тут взгляд его встретился со взглядом девушки; она смотрела на него
холодно и выразительно и в этом стальном леденящем взгляде Андрей прочел
вдруг ее недосказанную мысль.
- Марианна! - вскрикнул он, подымаясь с места. - Ты, ты.. могла это
подумать... про меня? Да если бы я был лесным разбойником, а не честным
казаком, и тогда бы я не отважился на такое дело!
Искренний, возмущенный возглас казака проник в сердце Марианны; ей
сделалось стыдно, что она обидела его так незаслуженно.
- Прости меня, Андрей, - произнесла она мягким тоном, опуская свою руку
на его руку, - я обидела тебя... тревога-сомненье... Прости за глупое,
нерассудливое слово...
- Марианна! - произнес с глубоким волнением казак, сжимая ее руку в
своей, голос его осекся. - Но отчего ты так тревожишься, - произнес он
через минуту, овладевая своим волнением, - быть может, он спешил, не имел
часу и проехал прямо в Чигирин.
- Да, так могло быть, но он дал слово в таком случае прислать
кого-нибудь из своих людей, а гонца нет.
Слова Марианны напомнили Андрею, что Мазепа действительно давал такое
обещание, это заставило его призадуматься. "Гм... в таком случае дело
действительно не ладно, уж не погиб ли казак? - подумал он и тут же
почувствовал угрызение совести, - вот человек может уже и с жизнью
прощался, а он-то что думал на него.
- Я поеду завтра в Гадяч искать его, - произнесла Марианна.
Андрей встрепенулся.
- Ты, Марианна? В Гадяч? Да разве ты не знаешь, что если гетман
Бруховецкий...
- Знаю, - перебила его Марианна.
- Послать кого-нибудь... узнать... разведать...
- Посылать теперь уже поздно, каждый день может стоить жизни, -
возразила девушка.
В комнате водворилось молчание.
- Марианна, - произнес слегка дрогнувшим голосом Андрей, - скажи мне,
почему тебя так тревожит судьба его?
- Он спас мне жизнь... он нужен для отчизны.
- И больше ничто, ничто, Марианна?
Девушка молчала. Андрей взял ее за руку.
- Марианна, - произнес он с волнением, - ведь ты знаешь... потерять
тебя...
Марианна молча высвободила свою руку.
- Я должна спасти его... если бы это даже стоило мне жизни, -
произнесла она тихо, но твердо.
В комнате водворилось молчание.
Несколько минут Андрей пристально глядел на девушку, не произнося ни
слова.
Слышно было, как скрипели за окном гигантские сосны.
- Да, Марианна, ты права, - заговорил он наконец, - мы должны спасти
его во что бы то ни стало, - он спас нам тебя, и что бы там ни случилось
после, а мой гонор казачий велит мне спасти его. Если ты решилась уже
уехать, Марианна, я еду с тобой и не отступлю от тебя ни на шаг!
Когда полковник узнал о решении Марианны, он сначала воспротивился ему.
Да он сам думал послать отряд и попробовать вырвать Мазепу из когтей
Бруховецкого, наконец он поедет сам в Гадяч, но она, Марианна, не должна
туда ехать. Но когда старик выслушал все доводы и резоны Марианны, он
должен был согласиться с нею, взявши с нее предварительно слово в том, что
она не станет без толку рисковать собой.
На другой день полковник отобрал из своей компании двадцать самых
сильных и отважных казаков, и Марианна с Андреем выехали из замка во главе
своего маленького отряда.
Вечерело. На большой переяславской дороге подвигались не спеша к Гадячу
два паломника. Один из них был уже почтенных лет монах, другой еще молодой
послушник с бледным, красивым и строгим лицом. Видно, он был еще очень
молод, так как на лице его не видно было никаких признаков растительности.
Длинные черные одежды монахов были подтыканы и подтянуты ременными
поясами, из-под них выглядывали огромные, порыжевшие и запыленные
чоботищи. Одежды обоих путников были в пыли и в грязи, за плечами их
висели котомки, а в руках были толстые, суковатые палки. По всему видно
было, что они шли издалека. Иноки шагали . сосредоточенно и молчаливо.
Чем больше приближались они к Гадячу, тем чаще обгоняли их всадники,
обозы и телеги, спешившие к городу. Наконец путники поравнялись с
городскими стенами и вошли в "городскую браму".
Увидевши почтенных путешественников, "воротар", стоявший тут же у ворот
и благодушно болтавший о том, о сем с проезжими и проходящими горожанами,
почтительно подошел под благословение к старшему монаху. Монах благословил
его.
- Откуда Бог несет, панотче, - полюбопытствовал "воротар".
- Ox, издалека, чадо, - отвечал нараспев монах, - от синего моря, от
белого каменя, от самой святой Афонской горы.
Услышавши о пребывании монаха в таком священном месте, "воротар"
почтительно и сочувственно закивал головой.
- Пешие!
- Пешие, чадо! Потрудились для Господа. А ты скажи нам, кто здесь, в
граде сем, обретается из людей значнейших и "добреосилых", чтобы дал нам
на недолгий час и пищу, и кров, дабы отпочила малость бренная плоть.
"Воротар" назвал несколько фамилий, между ними и Варавку.
- Так, так, вот к Варавке лучше всего и идите, - подтвердил он, - то
человек богобоязный и странноприимный,
- Добро творит, чадо! Яко речено бысть: воздается тому сторицею, -
отвечал монах, - но како пройти к нему, не ведаю. Не вем бо стогон града
сего.
"Воротар" указал и разъяснил им дорогу, и монахи пошли, не спеша, по
узким гадячским улицам. Наконец они остановились у дома Варавки.
Почтенный старичок сидел у своих ворот, но, увидав подошедших иноков,
он почтительно встал с места и подошел к монаху под благословение.
- Благословение дому сему! - забормотал нараспев монах какие-то
неизвестные слова и, кончивши .их, обратился гнусавым голосом к Варавке. -
Глаголаша о тебе, чадо, сограждане твоя, иже добр, милостив и
странноприимен еси, отверзи же десницу щедрую и от нас, бедных иноков, в
чине ангельском пребывающих, не пекущихся о мирском. Глаждем и жаждем, ибо
плоть немощна.
Уразумевши из мудрой речи монаха, что они голодны и просят приюта,
радушный старик бросился с восторгом исполнять их желание. Он ввел иноков
в дом и только что было хотел пойти сообщить своей супруге о неожиданных
гостях, как старший монах удержал его за рукав.
- Стой, Варавка! - произнес он совершенно другим, здоровым и молодым
голосом. - Не торопись!
Варавка остолбенел от изумления. А монах между тем подошел к дверям,
задвинул их на засов и продолжал тихо, но внятно:
- Мы от полковника Гострого; никто, слышишь, не должен знать о том, кто
мы такие... Это дочь полковника!
Лицо Варавки просияло.
- Господи! - всплеснул он руками. - Честь-то какая мне, убогому.. Так
это ты, Марианна"? - и растроганный старик поклонился молодому иноку чуть
ли не до земли.
Марианна поблагодарила его за такую радушную встречу, а монах
продолжал:
- Да, это она. Но ты знаешь, что думает о нас Бруховецкий, а потому
помни, что никто, ни даже жена твоя, не должны знать, кто мы...
- Умру, а не выдам! - прошептал старик.
- Добро, мы верим тебе, друже. Теперь же садись и слушай зачем мы
пришли к тебе...
И Андрей рассказал Варавке о том, что Мазепа дал слов вернуться на
обратном пути к полковнику, или прислать своего гонца, и вот никого нет до
сих пор, а потому они прибыли сюда с Марианной. У него ли останавливался в
Гадяче Мазепа? Не случилось ли с ним чего и благополучно ли выехал он из
города?
Услыша эти вести, Варавка сильно опечалился.
- Ох, Боженьку, Господи! - закивал он грустно головой. - Так и чуяла
душа моя, что лихо не минется!
И он рассказал в свою очередь Андрею и Марианне все, что знал о
пребывании Мазепы в Гадяче, о ласковом приеме который сделал ему
Бруховецкий, о встрече с Тамарой, так озадачившей Мазепу, так как от
Тамары он, Мазепа, ожидал непременной мести.
- Ох, а если уж Тамара на кого зло имеет, он его и на дне моря
найдет!.. Уж эта гадюка ужалит хорошо!
Марианна слушала Варавку с напряженным вниманием.
- О, если бы только один Тамара бросился за Мазепой, то это было бы еще
полбеды! - произнесла она, когда старик умолкнул. - Что ж, он мог бы
собрать душ десять розбышак, с ними Мазепа справился бы. А вот не
участвовал ли в этом деле и сам гетман?
- Да, да, - поддержал и Андрей, - трудно предположить, чтоб собака
отважился сам на такое дело, без гетманской на то згоды.
Но на эти слова Андрея и Марианны Варавка замахал отрицательно рукой.
- Что до гетмана, то нет, нет! - возразил он. - Я сам за ним "назыраю",
ни. он, ни воевода не выезжали никуда, войска никуда не выступали, да и в
городе тихо, не слышно ничего, а уж если бы они схватили его, так было бы
чутно...
Но Марианна и Андрей все-таки сомневались: трудно была допустить, чтоб
сам Тамара мог устроить такую роковую западню Мазепе, да и что бы мог он
сделать? Убить?.. Но удовлетвориться одной смертью врага для такой низкой
душонки было бы мало. Он захотел бы, конечно, унизить свою жертву,
помучить ее, поиздеваться над ней, а главное, без согласия Бруховецкого он
никогда бы не решился убить столь важного для гетмана посла.
Варавка тоже задумался, в словах Марианны и Андрея была доля правды.
- Так вот что, панове, - произнес он, - я пойду завтра в замок, там
есть у меня родич, в гетманских сердюках служит, хлопец добрый и верный,
если что-нибудь только было, так он сумеет пронюхать.
На этом решении разговор собеседников прервался, так как у дверей
комнаты раздались чьи-то шаги.
За вечерей вокруг почтенных иноков собралась вся челядь Варавки,
послушать, как рассказывает спасенный человек о святых местах.
Жена Варавки, ничего не подозревавшая, находилась тут же и со слезами
на глазах слушала повествования блаженного человека.
Андрей врал сколько мог о неслыханных чудесах, явлениях, мучениках,
подвижниках, пересыпая свою речь безбожно исковерканными изречениями.
Пребывание в братстве теперь помогло ему. Добрая старушка, жена Варавки,
не раз даже горько всплакнула, слушая его рассказы.
Марианна же все больше молчала. Впрочем, на нее мало обращали внимания,
так как Андрей сразу объявил всем, указывая на нее:
- Он у нас хворый, так больше молчит: истинно не от мира сего...
На другое утро Варавка вышел рано из дому и возвратился только поздно
вечером. Войдя в комнату к инокам, он осторожно притворил за собой дверь и
объявил им с печальным видом:
- Ну, выспросили, вынюхали все, и все так, как я вам и говорил: ни
гетман, ни воевода не выезжали из Гадяча и войск не высылали, и никакого
теперь узника в замковых подвалах нет.
Все молчали. Куда броситься, где начать свои поиски - было теперь
совершенно неизвестно.
L
Всю ночь не смыкала Марианна очей. Вести, принесенные Варавкой, не
только не успокоили ее, но подняли в ней еще большую бурю тревоги; если
сюда не привезли ни одного колодника, то это еще хуже: здесь можно было бы
найти заступников, а там в лесах да пустырях расправы коротки, - верно
распорядились по-своему, а то и вовсе прикончили. Мало ли творится в это
бесправное время у нас всяких насилий, разбоев!
- Что с ним случилось несчастье, - это несомненно: ни сам он, ни кто из
людей его не завернул к нам, а он обещал, и ему нельзя не верить, нельзя:
он не такой!.. - повторяла она, придумывая всякие случайности.
Едва рассвело, Марианна была уже в небольшом дворике, огражденном
высоким забором, и нервно ходила из угла в угол, словно тигрица в клетке,
выглядывая с возрастающей досадой хоть кого-либо из своих, с кем могла бы
поделиться своим душевным волнением, своими думами. Вскоре двери сеней
отворились, и на "ганок" вышел заспанный хозяин дома Варавка; старичок
зевнул всласть, перекрестил рот, снова зевнул и потянулся...
- Знаете ли, любый господарю! - обратилась к нему подошедшая быстро
Марианна. - То, что ни Мазепы и никого из его команды не привозили в
Гадяч, тревожит меня еще больше, если бы арестованного привезли сюда;
гетман вынужден был бы дать знать о сем и гетману Дорошенко, и дело
повести открыто; а коли не привезли сюда, то значит решили тайно с ним
расправиться, чтобы и концы в воду.
- Ох, ох! Кто его знает, - недоумевал, разводя руками, господарь, - оно
с одной стороны подумаешь, что такую персону, как посол гетманский, и
зацепить было бы негаразд, а с другой стороны подумаешь и то, что гетман
наш все может... Вот этот шельма Тамара... в чести да в любви у него...
- Ну, видишь ли, пане лавнику, а Тамара же Мазепе, пан сам говорил,
заклятый враг... Враг трусливый да подлый на все может решиться.
- О может, тот может!
- Так ужели при этом быть равнодушными? Да у меня каждая жилка кричит и
не дает мне ни на минуту покою, - горячилась Марианна, - что в том, что в
Гадяче никто не арестован и не привезен, а за Гадячем? Так сидеть, сложа
руки, что ли, и ждать? Нет! Я этого не могу; я должна удостовериться,
должна!.. Слушай, пане лавнику, - схватилась она за пришедшую ей вдруг
мысль, - мне нужно необходимо увидеть в глаза самого Тамару... Я сумею
выпытать, догадаться. Проведи нас, пане господарю, сейчас же в замок! -
закончила она повелительно.
- Как, вельможная пани, сейчас? - растерялся старик. - Да сейчас
нельзя: никого так рано не пропустят; там "варта" везде, и перед замком, и
у "брамы", и на замчище. Без воли его мосци трудно увидеть... на то там и
генеральные есаулы. А с другой стороны, когда этот дьявол доведается, что
дочка его ворога тут в замке, в его лапах, то чтоб не учинил он какого
"гвалту".
- Я не так глупа, пане лавнику, - сжала свои черные брови Марианна, -
чтобы так просто своей персоной и пошла, не положивши ему на очи "полуды"!
Я пойду, как и сюда явилась, послушником при страннике из святых мест;
пойдем мы за подаянием, понесем святые камешки, песок, воду, корешки.
- Так, так, так, - обрадовался этой выдумке Варавка, - это гаразд,
гаразд; это всех "зацикавыть"... и гетмана: он дарма, что злодей, а
страннику будет рад, чтобы отмаливать с ним свои грехи. Эх, и головка ж у
тебя золотая! А я, старый дурень, думал, думал и на думку мне ничего не
пришло... А оно выходит, вот какая ловкая штука!
Часа через три у замковой брамы стояли два паломника, один монах
средних лет, с поседевшей слегка бородой, а другой - совсем молоденький
еще хлопчик, стройный, с несколько бледным лицом и темно-серыми,
казавшимися черными, как уголь, глазами; странники просили Христа-ради
пропуска во двор для собирания у ясновельможного панства милостыни. Между
стражей сидел Варавка и угощал всех добрым медком.
Само собой разумеется, что божьи люди были впущены во двор, и сейчас же
их окружила толпа челяди, жадная услыхать про св. Иерусалим, про Афонскую
гору и про древо, на котором Иуда повесился... Старший странник
рассказывал много чудесного, неслыханного, а молодой послушник больше
молчал да бросал по сторонам пытливые взгляды из-под черных бровей.
К толпе челяди начали подходить хорунжие, сотники и есаулы надворных
команд, сердюков и другие казацкие старшины, находившиеся на тот час во
дворе; челядь расступалась перед ними и уступала первые места. Молодой
послушник оглядывал зорко каждого из них пытливым взглядом, но подходившие
были, очевидно, не те, кого он искал. Вдруг старший странник, рассказывая
про змия-антихриста, прикованного двенадцатью цепями в пещере под горой
Сионской, толкнул незаметно молодого послушника локтем; последний
встрепенулся и начал осматриваться с тревожным любопытством... В середину
круга пробирался бесцеремонно среди кучки значных казаков какой-то молодой
есаул с красивым, но надменным наглым лицом.
- Пан есаул... пан Тамара! - узнав его, расступались все.
- Он? - шепнул тихо среди поднявшейся суеты послушник.
- Он! - кивнул незаметно головой странник и громче прежнего начал
продолжать свой рассказ о разных диковинках на свете и о неслыханных
чудесах.
- Что они тут брешут? Откуда они? - спросил небрежно Тамара, бросивши
подозрительный взгляд на пришедших.
- Странники Божий... из Иерусалима... - ответил кто-то робко в толпе.
- Из Иерусалима? Ха! - Они, может быть, так его видели, как я папу!..
Гетман не любит, чтобы всякая дрянь шаталась по его замчищу... Кто их
впустил?
В толпе произошло некоторое замешательство, но никто ничего не ответил.
- Вот я проберу этого "воротаря" и "вартовых", - поднял еще выше тон
Тамара, - да и вам, панове, - бросил он презрительный взгляд на атаманов и
значных, - достанется от гетманской милости за таковую "недбалисть" и
нерадение; ведь же всем известно, что никто и в самый Гадяч не смеет
въехать без явки к воеводе, а тут вдруг на самом гетманском дворе
появляются какие-то шельмы, и я ничего не знаю.
- Эти странники именем Христовым пришли ради подаяния, - оправдывался
какой-то хорунжий, заведовавший, очевидно, стражей перед брамой, - прежде
оделяли здесь странников.
- Прежде, - вскрикнул нагло Тамара, - прежде, а не теперь, не при мне!
Теперь именем Христовым придет сюда и всякий "шпыг", и предатель, и
бунтовщик. Эти шельмы и послами прикидываются, да плохо кончают! -
заключил язвительно Тамара. Странники все время только низко кланялись, с
выражением кротости и мольбы на умиленно испуганных лицах; но послушник и
кланяясь не спускал глаз с Тамары; он заметил, что у Тамары левая кисть
руки перевязана черным платком и придал этому значение, а при последней
фразе его глаза молодого послушника словно больше потемнели на
побледневшем лице.
- Вот повести их в челядню, да раздеть чисто и осмотреть, - тогда
наверное дознаемся, какие это странники и что в их котомках. - произнес
резко Тамара, словно отдавая приказ.
В толпе произошло недовольное движение, сменившееся гробовым, угрюмым
молчанием. Старший странник выпрямился и закусил губу; в глазах его
сверкнул зловещий огонь; младший послушник как-то съежился, словно хищный
зверь перед смертоносным скачком, и судорожно запахнул подрясник, оставив
правую руку под ним. Длилась минута напряженного ожидания; Тамара сам
как-то смешался и отступил робко на шаг.
- Ясновельможный пане, - заговорил, наконец, старший странник, овладев
собою, - что мы из самого. Ерусалима идем, от Вифлеемской пещеры и гроба
Господня, тому доказательством будут вот эти "святощи", вынесенные нами из
богоспасаемых мест... Мы сами наши котомки развяжем и покажем все
ясновельможному панству.
- Вот заковать бы вас в кандалы с вашими святощами, да посадить в лехи,
чтобы без дозволу не шлялись, тогда бы узнали, почем ковш "лыха", - все
еще запугивал странников гетманский есаул, но уже в более мягкой форме, -
вот только что мое сердце отходчиво, да не хочется и рук марать.
- Да пошлет Господь ясновельможному пану, - промолвил смиренным и
покорным голосом странник, - за его доброе ласковое сердце почет и всякую
славу и все то, что панская, душа пожелает; обидеть божьих людей всякому
вольно, -беззащитные ведь мы, как дети, - только за обиду нашу воздаст и
святое небо, и земля грешная, а пострадать нам во благо, - на то мы и свою
жизнь отдаем.
Слова странника произвели сильное впечатление на слушателей, по толпе
пробежал сочувственный говор и затих в общем вздохе. Послушник бросил на
странника благодарный взор.
Странник же между тем развернул котомку свою и начал добывать из нее
разные скляночки и свертки.
- Вот песок святой с горы Голгофы, где Христа жиды распинали. Если
носить щепотку этого песку под пятою, то никакая "хвороба" через нее не
проступит, никакой наговор через нее не пробьется.
- А почем он? Нельзя ли нам хоть по щепотке? - протянулось несколько
рук к сверточку и со стороны атаманья, и даже со стороны челяди.
- Да и мне бы, - добавил веско и Тамара.
Странник начал делить песок между публикой, получая и злотые, и гривны,
и пятаки.
- А вот, - продолжал он, - кремешки из Вифлеемской пещеры, помогают
всякой жене при родах, столочь их только и выпить в чарке горилки.
Теперь уже женщины потянулись за этим чудодейным снадобьем и при помощи
мужей и братьев добыли себе по камешку.
- А вот колючки с терновника, - объяснял дальше странник, - что на
главе Христовой был. Если хоть крохотку этой спичечки зашить кому-нибудь в
одежу, то будет тот такие муки терпеть, каких и сатана не придумает. А вот
кусочек от древа Иудина, кто проглотит его, тот неминуемо удавится.
Тамара невольно почувствовал какую-то внутреннюю дрожь при этих словах
и заявил сейчас страннику:
- Этих вещей, которые идут на пагубу человеку, ты, старче Божий, не
смей раздавать, мало ли кому во вред их может направить злоба людская.
- Справедливо слово твое, ясновельможный пане, - ответил странник, - я
и сам их берегу только для показу крещеному миру. А у меня больше
припасено "святощив" на добро всякому. Вот Богородицыны кораллы от
лихорадки "пропасныци", вот ливанский орешек от глаза, а вот гвоздь с
креста Господня от всякого поранения. *
Молодой послушник впился в глаза Тамаре и следил за выражением лица его
при всякой фразе странника, от его внимания не скрылся страх Тамары при
объяснении странником значения шипов терновых и древа Иудина, а также и
блеснувшая в глазах есаула радость при последней фразе.
- А вот живящая и целющая вода из слез Богородицы, - поднял пузырек
странник, - всякая рана от нее заживает.
- Вот, пане есауле, как раз для твоей раны снадобье, - отозвался
стоявший ближе к Тамаре хорунжий.
- Пустое! - бросил небрежно Тамара, вспыхнув почему-то от смущения.
- А, пан есаул ранен? Когда, где? - заинтересовались и другие офицеры,
обступая Тамару.
- Да, царапнул кудлай на охоте, - неохотно ответил Тамара.
- Когда ж вельможный пан охотился? Где? Мы и не знали! - недоумевали
товарищи.
- Да... на днях... сам тайком поехал, дали знать, что берлогу обошли.
- Вот за это и кара, что от товарыства скрыл, - упрекнул хорунжий.
Молодой послушник вслушивался в этот разговор, снедаемый ужасными
подозрениями; он не выдержал и толкнул локтем странника.
- Испробуй, ясновельможный пане, испробуй, на Бога, - стал и странник
просить, кланяясь низко, - вот хоть "трошечкы" дай помазать, и к вечеру,
увидишь, заживет, словно корова языком слижет.
Тамара упрямился и не хотел развязывать повязки, но соблазн был велик,
да и товарищи настаивали. Он подошел к страннику и, отсунув назад черный
платок, обнажил край раны. Послушник впился глазами в нее и сразу заметил,
что рана не рваная, а рубленая, очевидно - от сабли или ятагана, а не от
когтей зверя; но Тамара, заметя много любопытных глаз, тотчас отдернул
руку, не допустив и прикоснуться к ней "цилющою" водой.
- Нет, не нужно, - сказал он решительно. - А что этот послушник у тебя
немой, что ли? И слова одного не промолвил, а только глазищи на меня
пялит.
- Просим прощения! Видите ли, милостивый пан, - произнес таинственно, а
вместе и заискивающим тоном странник, - он такой блаженненький... не от
мира сего: все молчит, да Богу молится... А Господь изыскал его ласкою,
дал ему дар пророчества; только он редко когда его проявляет... А вот,
коли он уставится на кого глазами, то уж не даром: значит, Господь ему
надыхает видение: уж если он присматривается к кому, то значит, долю того
человека видит... и не темная, прости Господи, сила ее указует, а перст
Божий.
Тамара бросил пытливый взгляд на послушника и, загоревшись желанием
узнать свое будущее, произнес озабоченно:
- Во всяком случае, люди Божьи, мне вас нужно кой о чем допросить, а
потому прошу следовать за мною. Не бойтесь, впрочем, - ничего худого вам
не будет, - добавил он ласково для успокоения толпы и странников.
Старший из них завязал снова разложенные реликвии в свою котомку,
вскинул ее за спину и, согнувшись покорно, пошел вместе с послушником
вслед за Тамарой.
Сначала они вступили в обширные, светлые сени гетманского замка: стены
этой комнаты были украшены щитами и перекрещенными копьями, а мебель в ней
была точеная, деревянная, раскрашенная и раззолоченная на московский
манер; у входных дверей стояли две небольших пушки. Пройдя парадные сени,
Тамара завернул в какой-то полутемный, длинный покой, оканчивающийся
низкой дверью.
Странники вошли вслед за есаулом в эту дверь и очутились в небольшой
горенке, обставленной сплошным низеньким диваном с разбросанными по нему
подушками; один угол ее был увешан иконами, перед которыми теплились три
лампады. Из небольшого окна пробивался дневной свет и, смешиваясь с
красноватыми отблесками лампад, ложился причудливыми тенями на дальних
углах.
Тамара опустился тяжело на диван спиной к свету, а странники
остановились у двери и стали усердно креститься на иконы.
- Ты мне дай и терновых шипов, и Иудина древа, и "цилющои" воды: я тебе
заплачу, - перевел тяжело Тамара дыхание; порывшись в кошельке, он достал
увесистую серебряную монету и протянул ее страннику.
- Ах, ясновельможный пане, не достоин я, грешный, таких щедрот, -
возразил тронутым голосом странник, - да и как же такие страшные "святощи"
давать в руки людям. Ведь ясный пан сам говорил...
- Да, говорил, - прервал его раздраженным голосом Тамара, - оттого-то я
и прошу их, чтобы они не попались в руки какого-либо лиходея... Наконец, я
приказую, чтобы эти опасные вещи были вручены мне на хранение.
- Панская воля, - ответил смиренно странник и передал два мешочка да
небольшой пузырек в руки есаула.
- Возьми же талер, да вот еще один, - подал есаул страннику две монеты,
- а вот теперь пусть малец расскажет что-либо про мою долю, что ждет меня
впереди и чего я должен стеречься?
- Скажи, отроче, - обратился и странник к послушнику, - если Господь
тебя вразумил.
Послушник начал читать тихо молитвы и часто креститься, глядя безумными
глазами не на Тамару, а словно через него куда-то в безвестную даль.
Тамаре стало жутко от этого взгляда, от этих беззвучных слов, слетавших с
побелевших губ послушника, и он приподнялся с места, объятый суеверным
страхом.
- Вижу, зрю прошлое твое, - начал тихо и невнятно послушник, -
королевские чертоги, велелепие, чревоугодие, дьявольское плясание,
пекельная роскошь, зависть змия, вожделения козлищ, ехидство жабы... Ой,
суета сует и Каинский грех: брат на брата возста, друг на друга, ища
ближнего своего погубити... Снова тьма; ничего не вижу... Ай, что это?
Не чертоги, а хижины, дикое беснование какого-то воинства, не паны уже,
а чернь, бряцание бандур, сатанинское песнопение и сквернословие... О,
снова зрю тебя и еще кто-то молодой, разъяренный... Какая-то отплата...
- Довольно! - остановил дрогнувшим голосом послушника Тамара, - он весь
был бледен и дрожал; на его подбритом лбу крупной росой выступил пот. - Ты
лучше скажи, что меня ожидает в будущем?
- Слава, торжество из торжеств! - воскликнул вдохновенно послушник. - Я
вижу на тебе гетманскую мантию...
- Ай! - воскликнул порывисто Тамара, словно задохнувшись от недостатка
воздуха, и схватился руками за грудь.
- Только стой, стой! - поднял руку послушник и провел ею по глазам,
словно желая протереть их для ясновидения. - У тебя есть недруг... ты его
считаешь помстителем... Так, так: вот он, рядом с тобою... молодой,
пышный... но врази мои паче ближних сташа, а очеса мои слепотою крышася.
Он, сей враг мнимый, - продолжал медленно послушник, вонзая свои очи в
раскрытые широко от изумления глаза Тамары, - тебе потребен, ой зело
потребен; он - ступени твои, по которым взбираться ты будешь к верховине
счастья... Там, на верху горы, где зрю тебя в блеске - его уже нет... Ты
сам аки солнце сияешь... но в пути тебе он потребен: и пока жив он, ты
грядешь к славе, а если умрет - твой путь обрывается...
- Но если он жив? - воскликнул радостно Тамара.
- То дорога твоя светла и доля ясна, как звезда лучезарная! - промолвил
патетически послушник, вспыхнувший ярко от прилива восторга.
- О, спасибо, спасибо, мой юный пророче, - шептал в упоеньи Тамара, -
возьми вот дукат, помолись за мою грешную душу. Идите, отдохните, Божие
странники; вас напоят и накормят, - я позабочусь, - провожал он приветливо
своих гостей; он был опьянен этим пророчеством до потери самообладания и
хотел наедине отдаться порывам охватившего его счастья.
Когда странники остались одни, то послушник сжал крепко старшему руку и
промолвил взволнованным голосом:
- Он жив, он жив!.. Ты заметил? О, теперь я убеждена, что это подлые
"вчынкы" Тамары... а может быть, и этот злодей Ивашка тут тоже замешан...
Изверги! Не успели только прикончить - еще жив! А твоей услуги, Андрей, я
никогда, никогда не забуду!
- О, моя Марианна! - прошептал смущенно Андрей. - Что это? Пустяк! Ты
жизнь у меня требуй, и я ее брошу к твоим ногам, и то почитаю за счастье!
- Знаю, мой любый! - промолвила еще тише Марианна и крепко сжала своему
товарищу руку...
LI
Возвратившись от гетмана и порадовавшись удачному окончанию трудного
предприятия, Марианна, Андрей и Варавка приступили к обсуждению дальнейших
мероприятий.
- Ловко, ловко пока одурили, - не унимался Варавка, - а вот что с ним
дальше? Доведаться бы нужно, поверил ли он всему?
- Как не поверил? - воскликнула Марианна. - Чуть языка своего не
проглотил от восторга, чуть не захлебнулся от радости, а может быть теперь
и взбесился!
- Да как же ему было и не очуметь, когда гетманскую булаву пани
полковникова посулила! Он и без того, може, все мечтал о ней, - вставил
Андрей.
- Так, так, теперь всякий проходимец, всякий "пройдысвит" протягивает к
этой булаве руку и готов бресть за нею хоть и по колени в крови... Ox, ox,
ox, чем-то оно кончится?
- Если возьмемся все дружно соединить воедино разорванную Украину, да
водворим в ней правду и поставим над ней твердую руку, то и Господь нам
поможет, тогда все "пройдысвиты", все напастники исчезнут, как дым... Вот
потому-то теперь и нужно помочь всеми силами Дорошенко и вырвать из рук
лиходея лучшего гетманского помощника Мазепу...
- Еще бы, конечно! - подхватил Андрей.
- Только как же это сделать? - развел руками Варавка, - я бы, конечно,
ничего не пожалел, чтобы его "вызволыть"...
- А вот что, панове, - заговорила деловым тоном Марианна, - что Тамара
всему поверил, так это верно, иначе бы он нас из замка не выпустил, а если
поверил, так теперь у него будет первой заботой уберечь от несчастья и
погибели врага своего Мазепу, потому что этот враг, по моим предсказаниям,
необходим ему для его же благополучия, для гетманской булавы... Так вот
теперь нам необходимейше проследить, что Тамара предпримет? Если останется
спокойно в замке и никуда оттуда не бросится и гонцов не пошлет, то,
значит, что Мазепа сидит в покойном месте, что жизнь его в безопасности и
что он целиком в его руках. А коли Тамара бросится сам куда-либо, или
начнет гонцов рассылать, то стало быть Мазепа не в его руках, и жизнь его
не обеспечена.
- Верно, верно, как по писанному, - изумился тонкой сообразительности
Марианны старик.
- Так вот что, друзи мои, - продолжала она, - коли Тамара будет
спокойно сидеть, так и мы останемся в Гадяче, только "шпыгив", - дозорцев,
приставим к нему, да разведачей пошлем по окрестностям, а коли заворушится
он, то и нам нужно вмиг, - за ним ли, или за его посланцами, - а броситься
вслед; это будет единственный способ узнать, куда они упрятали
несчастного.
- Истинно, истинно, наша советчица! - благоговел перед каждым ее словом
хозяин.
- А если справедливы мои думки, то поспешите, шановный господарю, в
замок и разведайте все, поставьте дозорцев, чтоб, коли что, так зараз бы
вас известили. А пока справитесь, мы и переоденемся: он снова в запорожца,
а я либо в молодицу, либо в "джуру" его...
- Лечу, лечу, моя "ясочко"! - заторопился и бегом почти вышел со своего
дворика сановитый пан лавник.
Не успели еще наши странники переодеться и сойтись для обсуждения
дальнейших мероприятий, как вбежал запыхавшийся господарь и сообщил важную
новость. Сначала он от задышки ничего толкового и сказать не мог, а только
повторял: "важные вести, удивительные вести", а потом уже, отпивши воды и
придя в себя, пояснил, что Тамара немедленно, по их уходе, отправился
спешно из замка, кажись к воеводе, - это он после узнает наверно, - а
оттуда бегом возвратился в замок и велел седлать себе коня.
- Так и нам прикажите, пане господарю, седлать немедленно коней, -
заволновалась Марианна, - терять нельзя ни минутки, - не то все утеряем...
Значит, Мазепа в опасности.
- Мы выследим его, - промолвил уверенно Андрей.
- Да, выследим и спасем, - подхватила энергично Марианна. - Только вот
что, дорогой пане лавнику, мы с паном Андреем отправимся в погоню сейчас,
а в лесу "зараз" под горою, направо от "брамы", в буераках находится наш
отряд, человек двадцать, что провожал нас сюда, так прошу ласки у
славетного пана, найти этот отряд и двинуться вместе за нами, на помощь.
Вот кольцо мое, - покажет пан атаману для уверенности, что то моя воля.
- Все, все исполню и не замешкаюсь, панна полковникова, - кивал
успокоительно головою старик, - как бы не мчался, а я со следа не собьюсь:
все дороги знаю - и высмотрю, и выищу... Да он, этот дьявол Тамара, другим
"шляхом" и не бросится, как Ромненским, либо свернет на дубовую корчму,
тем "шляхом" и Мазепа выехал... Ну, там уже увидим, не уйдет, а коней я
велю седлать зараз, отдохнули они, отпаслись...
- Ради Бога, только скорее! - заторопила Марианна; она была страшно
возбуждена и поспешно засовывала кинжал и пистолеты за пояс.
Не прошло и получаса, как два всадника, удалой запорожец и красивый
"юнак", на кровных, дорогих конях выехали из городской "брамы" и,
проскакавши с четверть мили, остановились на пригорке, с которого дорога
раздвоилась. С высоты пригорка было видно ту и другую дороги на далекое
расстояние, но по ним ни одна точка не двигалась, не было видно нигде ни
пешего, ни конного, ни подводы; обе дороги были в тот момент, как на зло,
пустынны.
Андрей и Марианна остановили лошадей и стали всматриваться в
окрестность, но ни на полях, ни в сизой дали не было видно никого.
- Что же это? - вскрикнула раздраженно Марианна. - Неужели мы упустили
Тамару и потеряли совсем его след?
- Поскакал, видно, сломя голову, - отозвался с досадой Андрей, - но
стой, панно, не тревожься, не уйдет шельма! Варавка говорил, что другого
ему "шляху" нет, как Ромненский, - ну, вот этот пошире и должен быть
именно он. Припустим коней и, как бы он ни спешил, а от наших "румакив" не
уйдет!
Гикнули путники и помчались. Правду сказал Андрей, что от таких коней
не уйти, только ветер свистел им в лицо, да широкими дугами убегали по
сторонам лески, и гайки, и байраки; но ни хуторка, ни жилья им не
попадалось... Наконец, проскакавши с полмили, нагнали они на дороге воз,
запряженный парой волов; на нем кто-то лежал. Марианна подскакала первая к
возу.
- Гей, человече добрый, не встречал ли ты какого-либо всадника, в
одежде шляхетской? Не обогнал ли он тебя? Какая это дорога?
Ответа не последовало.
Андрей повторил тот же вопрос и начал расталкивать ножнами сабли
лежавшего на возу человека; но последний спал мертвым сном, и на все
усилия казака разбудить его, допытаться, по той ли дороге они едут, лишь
мычал "го-го", махая рукой по направлению вперед.
- Брось его, пане хорунжий, только час тратить, - крикнула недовольно
Марианна.
- И то, - согласился тот. - Шлях-то Ромненский выходит этот самый! -
ударил он острогами коня и понесся вперед; молодой путник не отставал.
Проскакали еще с милю; взмылили коней, а никого не встретили и не
нагнали. Досада у Марианны разрасталась до бешенства и она, не зная, кого
винить в такой неудаче, проклинала себя и все на свете, призывала на
голову Тамары все силы ада. Между тем коням нужно было дать передохнуть, и
они пустили их шагом; Марианна, терзаемая всеми душевными муками, молчала
и угрюмо смотрела в, золотистую даль, казавшуюся еще более светлой от
темно-синей полоски, поднимавшейся длинной бахромой на краю горизонта.
Вдруг, неожиданно, при спуске в долину, мелькнул перед Марианной курень
при дороге, у которого сидел какой-то дед; оказалось, что это был баштан и
дед досматривал оставшиеся на поле тыквы.
- Диду, диду! - крикнула Марианна, подскакав к самому куреню.
- А что тебе, хлопче? - проговорил дед, приставляя руку к глазам.
- Не видали ли кого, чтоб по "шляху" проезжал?
- А мне какое дело до шляху? Мне вот "гарбузы" досмотреть, чтоб лихой
какой человек не стащил, и то с меня будет, а то б я на шлях глаза
пялил... Го-го!
- А скажите, шановный диду, - обратился к нему и Андрей, - этот шлях на
Ромны идет?
- Как кажешь, казаче? - переспросил дед.
- На Ромны ли, - спрашиваю, - этот "шлях"?
- Какие там Ромны? Это на Лубны!.. Хе, куда хватил!.. На Ромны другой
"шлях" пошел почитай в другую сторону...
- Проклятье! - вскрикнула в отчаянии Марианна. - Мы в противоположную
сторону бросились!.. Все пропало!
- Отчаиваться еще нечего, - попробовал успокоить ее Андрей, - мы
возвратимся и вместе с Варавкой...
- Что ты, смеешься надо мною, что ли, пане хорунжий? - перебила его
гневно Марианна; она была возмущена до глубины души этим фатальным
случаем, вырывавшим из рук ее все следы к несчастному Мазепе, все нити к
его спасению; бледная, с потемневшими глазами, она дрожала от порыва
страшного огорчения. - Ведь пока мы вернемся и снова пустимся в путь, так
и день минет... А Тамары и след простынет! Смущенный Андрей молчал,
понимая неуместность своего утешения.
- Диду шановный! - обратилась Марианна порывисто к "баштанныку", -
скажите мне, не можем ли мы отсюда выбраться на Ромненский "шлях"
"навпростець", чтобы не возвращаться нам назад? Далеко ли отсюда до него?
- Далеко ли, хлопче, спрашиваешь? - задумался дед. - Да как тебе
сказать, - и далеко, и не далеко: заблудишься в лесу, так очень далеко, а
не заблудишься, так рукой подать... Вон видишь, вдали лес начинается и
тянется поперек аж до Кудрища... дак там, коли въедешь в лес, так
"гонив"[32] за двое пойдет в левую руку тропа... пойдет она по байракам,
чащобам... и если не собьешься, то через полмили, а может "трохы" больше,
прибудешь по той тропе как раз к "Обидраний" корчме, которая стоит уже на
Ромненском шляху. - Видишь ли, "небораче", Ромненский шлях делает большой
крюк и в этом месте подходит к тому лесу, а от корчмы уже поворачивает
прямо на "пивнич", на Московщину.
- Едем! - скомандовала Марианна и пришпорила своего коня, не
поблагодарив даже второпях деда.
Через полчаса они уже были в лесу и пробирались по какой-то тропинке
вглубь леса, в глубокую чащобу; Андрей ехал впереди и зорко следил, чтобы
не сбиться с пути; но здесь ни одной минуты нельзя было быть уверенным в
том, что найдешь - не то, что корчму, а даже и выход из леса; чем дальше
углублялись они, тем на. большее число лазов делилась тропа, или вдруг
совсем пропадала, к тому же в лесу становилось все темней и темней, -
надвигалась незаметно туча и заволакивала солнце. Андрей молча ехал,
полагаясь во всем на слепую судьбу; Марианна тоже не проронила ни слова и
мрачно следовала за провожатым. Раз она только не поехала за Андреем, а
упорно повернула едва заметной тропинкой, не ответив даже на его оклик:
казалось, что ее возбуждение начинало сменяться приступами отчаяния...
Ехали они уже без пути часа два и вдруг неожиданно лес стал редеть,
показались через некоторое время между сплошной массой дерев светлые
стрелочки и наконец послышался лай собаки.
- Жилье! Корчма! - вскрикнула вне себя от радости Марианна и вынеслась
галопом на опушку леса. За ближайшими деревьями ютилась действительно
разлезшаяся корчма.
В одно мгновение Марианна соскочила с коня и постучала в дверь. Выбежал
старый еврей и начал умильно кланяться и приглашать дорогих гостей до
"господы".
- Как зовут эту корчму? - остановила его Марианна.
- "Обидраной", мой пышный панюню, - залебезил жид, - но это только так
дразнят, а у меня все для панской милости...
- Это Ромненский шлях?
- Ромненский, Ромненский...
- Слушай, жиде... - даже вспыхнула вся от трепетной надежды Марианна, -
с нами случилось маленькое несчастье... заблудились как-то в лесу и
утеряли третьего своего товарища... Не видел ли ты его? Вот тебе дукат, -
протянула она оторопевшему жиду блестящую монету, - только помоги его
разыскать...
- А какой он из себя, милостивый "грабье"? - кланялся еврей и, поймав
полу жупана, почтительно облобызал ее.
- Молодой, статный, с накрученными вверх усиками ...
- Он, он самый; был недавно у меня... выпил доброго меду два "кухля" и
коню дал отдых... добрый конь... гнедой... стоит немало дукатов.
Марианна не могла сдержать своей радости:
- Господь "зглянувся"! - воскликнула она и подала другой дукат еврею. -
Покажи нам дорогу, чтоб нагнать этого пана, я тебе заплачу еще больше, а
то нам достанется, что отстали.
- Ясный грабье... я бедный жидок и без того не забуду панской милости,
- пробовал он поймать для поцелуя шляхетскую руку, - а "шлях" тут один...
вот прямо и никуда не нужно сворачивать... я знаю, - тот пышный пан поехал
до Дубовой корчмы, - мили две отсюда. Пусть панство почтит мою корчму,
отдохнет немного, потому что вон и дождь собирается... а тот пан, верно,
будет ночевать в той корчме...
- Нет, спасибо! - вскочила Марианна на коня. - Дождь еще задержит нас.
- Да и кони наши поотдохнули, - вставил слово Андрей. - Лесом почти все
время шагом шли.
Марианна улыбнулась ему приветливо и озарила улыбкой его убитое печалью
лицо... Крупной рысью тронулись наши путники, но Марианна не могла
сдержать охватившего ее нетерпения и пустила коня вскачь.
Дорога пролегала сначала перелесками и небольшими "гайкамы", а дальше
открылось совершенно ровное поле, окаймленное только с севера синевой
леса. Едва выскочила Марианна на последний пригорок, покрытый густой
зарослью орешника, как заметила в недалеком расстоянии какого-то всадника;
он ехал спокойной рысцой, равномерно качаясь на своем гнедом иноходце.
Марианна занемела от радости, остановила коня и жестом подозвала к себе
Андрея.
- Он? - спросила она его шепотом, боясь, чтобы не расслышал Тамара,
хотя тот был почти на версту впереди.
- Он! - подтвердил Андрей. - Он самый!
- Значит, Господь за нас! А я все-таки хочу удостовериться: дорога за
леском круто поворачивает налево; я этими кустами проберусь наперерез и
высмотрю... только за мной, пан, не езди! - остановила она жестом
хорунжего.
Хорунжий придержал коня, спустился вниз и поехал шагом по опушке
"гайка". Вскоре к нему выехала из-за кустов Марианна.
- Теперь уже скажу прямо, что он, - вскрикнула она, - и рука левая
перевязанная, и усики торчат... Только нам нужно немного поотстать: дорога
здесь, как скатерть, а на опушке того леса виднеется и корчма... Не уйдет
теперь, а коли попробует, то догоню и пулей!
Тамара спокойно приближался к корчме, не подозревая, что за ним зорко
смотрят четыре глаза, от которых ему ни уйти. Только перед самой корчмой
он пустил крупной рысью коня, желая, вероятно, уйти от набегавшего дождя.
А черная туча с темно-багровой волнующейся каймой уже висела над ними и
разрывалась по временам ослепительными зигзагами, только грому еще не было
слышно...
LII
Путники наши попридержали коней, пока Тамара не вошел в корчму, а потом
легкой рысью, под конец даже шагом, приблизились к корчме и соскочили с
коней шагов за сто, чтобы стуком копыт не обратить на себя внимание.
Марианна пошла прямо к корчме, а Андрей, привязав под навесом коней,
обошел еще корчму кругом и удостоверился, что из нее один только выход.
Хотя было еще с час до захода солнца, но от надвинувшейся тучи было темно,
как в поздние сумерки. В сенях Марианна столкнулась с каким-то дедом в
нахлобученной шапке и кожухе; она уступила ему дорогу и вошла осторожно в
довольно просторную комнату корчмы с обычной стойкой и двумя бочками в
углу, с широкими лавами у стен. От общей светлицы была отгорожена дубовой
перегородкой отдельная комнатка, соединяющаяся с последней низкой дверью.
Марианна вошла в светлицу и, заметив, что там никого не было,
осмотрелась с изумлением и села в темном углу возле входной двери. Вскоре
вошел туда и Андрей. Марианна приложила палец к губам и выразительно
сверкнула глазами на маленькую, плотно притворенную дверь. В корчме
становилось совершенно темно; только косые, заклеенные пузырями и
тряпочками окна, начинали все чаще и чаще вспыхивать белым огнем. Прошло
несколько времени. В корчме было тихо, не слышалось ни говора, ни шелеста;
наступившее перед грозой затишье позволяло прислушиваться чутко к царившей
в светлице тишине.
Марианна подозвала к себе жестом Андрея и прошептала чуть слышно:
- Меня пугает что там, за перегородкой, так тихо: ведь он нигде быть не
может, как только там... или заснул? Взгляни-ка, пане!
Андрей подошел к двери и дернул ее; но дверь не отворилась, она была
затворена изнутри на крючок.
- Гей, кто там? - окликнул и постучал в дверь хорунжий.
- Выходи-ка, господарь или господарка, да "вточы" нам меду или
оковитой, да и коням овса отсыпь! Никто не откликнулся на стук.
Марианна вскочила и, заперев входную дверь, подошла быстро к Андрею.
- Несомненно, там что-то есть, - промолвила она тихо, но внушительно, -
дверь на крючке оттуда: нужно доведаться.
- Оглохли, что ли? - крикнул уже зычно Андрей. - Отвори... или дверь
высажу!
Что-то пошевелилось и притихло.
Марианна насторожилась и взвела в пистолете курок. Андрей нажал плечом;
дверь затрещала, крючок с визгом отлетел в сторону, створки распахнулись,
и казак влетел в "кимнатку .
Сначала он в ней никого не увидел и крикнул Марианне:
- Пусто! Ни духа!
- Что-о? - вскрикнула, словно ужаленная змеей, Марианна и с ужасом
вскочила за перегородку.
Начали шарить и нашли под кучей лохмотья какую-то старуху, но кроме нее
никого не было.
- Куда девался молодой шляхтич? - спросила грозно Марианна, приставив
пистолет к груди старухи.
Последняя вздрогнула и прошептала что-то, показывая рукой на рот и уши.
- Глухонемая! - отступила в отчаяньи Марианна, опуская пистолет.
- Прикидывается! - заметил подозрительно Андрей^ - А вот мы попробуем
горячих угольев подсыпать ей за пазуху, - тогда посмотрим, заговорит ли?
Старуха сверкнула перепуганными глазами и задрожала.
- А если она действительно глухонемая, - продолжал Андрей, заметив
взгляд старухи, - так после опыта прикончим ее тут, хлопче, да и концы в
воду! Ну, а теперь принеси-ка поскорей сюда горяченьких угольев, там в
печке что-то варится у этой ведьмы.
Марианна сделала движение, но старуха не выдержала больше своей роли и
повалилась в ноги.
- Простите, мосцивые паны, простите, ясновельможные, - завопила она, -
приказали мне молчать, под страхом смерти приказали, - что ж мне старой,
беззащитной...
Так говори сейчас, куда ты упрятала молодого шляхтича, - топнул ногой
Андрей, - только говори правду, не бреши, иначе закатуєм тебя!
- Клянусь, что ни пощады, ни милосердия не будет! - глухо и зловеще
подчеркнула Марианна;
- Ох, не прятала я его, "не ховала", - завыла баба, - ушел он, "утик".
- Как? Куда? Я не отходила от дверей! - вскрикнула Марианна.
- Ей-Богу, "утик", чтоб меня гром убил, коли брешу, - шамкала и била
себя в грудь бледная, с распущенными седыми. волосами старуха, - вот и
платье его, а он надел кожух. .
- Так этот дед в кожухе был он, Тамара? - перебила бабу, задыхаясь от
волнения, Марианна.
- Он, он самый!
Марианна, как подстреленная птица, опустила руки; пистолет выскользнул
и упал на землю; Андрей окаменел... Вдруг сверкнула ослепительная молния и
страшный, сухой удар грома потряс корчму и оглушил всех...
Оцепенение, впрочем, длилось недолго.
Андрей прервал его первый:
- Эту ведьму, во всяком случае, нужно допытать хорошенько; словам ее
веры давать нельзя... она, шельма, умеет прикидываться и способна на
всякие чертовские штуки! Слушай, - пристукнул он грозно ногой валявшейся у
ног старухе. - Если ты мне не откроешь места, где прячется этот шляхтич,
если не укажешь тропы, где искать его, то я тебя познакомлю с такими
муками, с таким "катуваньем", каких вряд ли и в пекле найдешь! Встань, -
толкнул он ее под бок сапогом, - и отвечай на все мои вопросы, да только
говори правду! Пане "джуро"! - обратился он к Марианне. - Принеси-ка на
всякий случай блестящих угольков, да оставь свой кинжал. Джура исполнил
просьбу своего товарища.
Сверканье молний между тем усиливалось и раскаты грома с резкими,
ошеломляющими ударами учащались. Баба завыла и распростерлась на полу.
- Не вой! - крикнул Андрей. - А говори, куда ездит этот ряженый
шляхтич?
- Не знаю... ой, не з...
