Владимир Короткевич. Оружие
страница №3
...Алесь.И тут Чивьин неожиданно отшатнулся. Он сидел спиной к занавеске. И как
раз над его головой, дыша ему в затылок, торчало из занавески, как из
платка, страшное, все в лиловых и желтых разводах (от старых и новых
синяков) лицо.
- Какие эт-та флейты, - спросила морда страшновато-елейным голосом, -
кто это тут так-кой музыкант? А если - в часть?!
У него было обличье "аблаката от Иверской", который за косушку пишет в
трактире для клиента такое прошение, что его не понимают ни в суде, ни,
назавтра, сам клиент и адвокат. Нос сизый, в жилках. Лицо отекшее.
- А вот я вам покажу флейты. - Человек словно вползал в клетушку.
Макар было встал у него за спиной.
- Ти-ихо, - сказал Бабкин, - не надо. Мы сами... Ты что же это, бывший
сорок пятой гильдии (*23) купец, а потом строка приказная, лезешь, куда не
ведено?
- Пострадал за правду, - сказал тот, подняв руку. - Так что ж, вы
флейты покупать будете, а я... коп-пейки собирать? Нет уж! Как я, так и
вы! Так! Вот так! Только так! Я вас отсюда не вып-пущу. Заставлю дать
ответ, какие это флейты... ночью, в Гостином дворе.
Тут Алесь увидел, что испугался и Бабкин. Надо было спасать положение.
Конечно, можно было отговориться экспедицией, но ехать туда? Зачем? И к
тому же запрещенная покупка военных ружей. Каторга Бабкину? Допросы и
высылка ему, Алесю? Проваленное дело жизни. Попались, как цыплята.
А человек-тля наступал:
- И вас... И вас в яму... И вас под забор, в нищету... Чтобы вши вас
ели, чистеньких... Что, одному мне?
Половой, видимо, куда-то отлучился. Теперь он возник в дверях и
приготовился схватить этого мятого подьячего, чтобы удалить прочь.
- Оставь, - сказал Алесь. - Садитесь, господин...
- И сяду, - куражился тот. - Сяду, пока вы... выпьете по последней...
- А вы с нами.
Слюнявый, похожий на раскисший гриб, рот подьячего дергался. Сомовьи
глаза жадно впились в бутылку.
...Он выпил полный стакан. Все увидели, как смягчилось мерзкое лицо
подьячего.
- И суд не купите, - развалился он за столом. - Хотя и продажный, а не
купите. Из конфискации свое получат... Убийство?! Фальшивые деньги?! Что
там у вас?! Уж я на ваших головах попляшу!
Алесь наполнил второй стакан. Подьячий со стоном выпил.
Что-то темное и страшное вопило за этими сумбурными словами.
Обессилевший, пьяный, этот мерзавец был все же страшен, как хорек,
прижатый в тупике норы, когда за спиной ничего нет: вот бросится и
вопьется зубами в сонную артерию. Последнее, на грани существования,
отчаяние двигало им.
- Взятки. А если без взятки? Если квартальный писарь... десять рублей
пенсии получает... Только дураки... - У него уже заплетался язык.
Алесь налил ему снова.
- Хватит, - сказал Макар. - Он алкоголик. Ему и чарки хватит!
- Пускай пьет.
- Меня так вот эдак... А за бычка золотого... Что приставу... за бычка
золотого?.. А я вас... в Си-би-рь.
Он опустил голову на стол.
- Проворонил? - со страшной угрозой сказал половому Бабкин. - Ну, что
теперь? Заставить, чтоб сам... следы замел?
- Не принуждайте...
- Так что? Тебя - головой.
- Погодите, - сказал Алесь. - Не надо. Вы нас не знаете. Я не знаю вас.
Ты проворонил - ты и делай. Возьми деньги. Взвали на своего извозчика.
Увези отсюда аж на Лосиный остров и там оставь. Только без дураков - руки
не марать. Он пьян, как мех. Проспится в лесу - подумает: показалось, сон
приснился... А вы свяжитесь крепким словом.
- Ты прав, - сказал Бабкин. - Тащи его отсюда. И запомни: еще раз такое
случится - сам его в "Волчью долину" (*24) повезешь. А мне об этом
расписку напишешь - тонуть, так вместе.
- Сжальтесь...
- Я сказал. - У "купца из дырки" был теперь страшный вид. - Я не
повторяю.
Алесь молчал. Он был счастлив, что придумал хоть какой-то выход, что
этого слизняка сегодня в "Волчью долину" не повезут.
Половой потащил подьячего за ноги. Никто из соседей не обратил на это
внимания: такое происходило здесь ежедневно.
- Все, - вздохнул Бабкин.
- Кто такой? - спросил Чивьин.
- Если не переменится - харч для москворецкой рыбы. А был купцом.
Прогорел, сел в яму. Стал канцеляристом - за взятки полетел. Спился. -
Помолчал. - Вот вам и жизнь наша. Добрый ты сердцем, купец. Ну да все
равно... его убьют не сегодня, так завтра. Конец. Смерть. Наша Москва,
скрытая от всех, она не шутит... А потому садитесь да еще по паре чарок -
и айда за дело.
- Что это он, слизняк этот, о каком-то бычке золотом вякал? - спросил
Алесь.
Бабкин, закусывая, усмехнулся.
- Исто-ория, - сказал он. - Рассказать, так не поверите.
- Почему? - сказал Алесь. - Я научился верить многому.
- Тогда ты действительно чему-то научился в жизни. А в истории этой все
- правда. Можешь мне. Бабкину, верить. - Он думал, видимо, над тем, с чего
начать. - Так вот, купец, ты, видимо, знаешь, как у нас полиция сыск
ведет. Скажем, в каждом квартале среди обывателей имеются такие, у которых
на морде написано: подозрительные. И вот среди таких находят способного
человека и говорят ему: "Ты, Яшка, скажем, тайный кабак держишь или
краденым польским бобром иногда торгуешь. Так мы будем на это сквозь
пальцы глядеть, только не высовывайся, не нахальничай, а ты нам за это
иногда послужи". И вот если надо отыскать какого-нибудь особенно
нахального вора, то зовут Яшку. А уж Яшка, если только не сам украл,
намекнет, куда оно все подевалось. Если говорит "не знаю", значит, искать
- напрасное дело: не может сказать, не хочет сказать, боится сказать или
поработал кто-то со стороны... Ну, однажды обчистили меховой магазин
Мичинера на Кузнецком. Купец в слезы - мехов на сто тысяч, да самые
дорогие, да все меченые. Вот кузнецкий квартальный надзиратель зовет к
себе своего Яшку: "Выкладывай". - "Не смею", - говорит тот, а сам еле смех
сдерживает. Надзирателю обидно, потому что иных способов сыска у нас почти
нету. "Говори, пожалуйста", - "Вы меня выдадите". - "Ей-богу, нет". Яшка
думал, думал да и махнул рукой: "Мичинеровские меха все у пристава
Тверской части Хрулева". - "Не может быть!" - "Чистая правда, ваше
благородие". Надзиратель за голову схватился, но знает: Яшка врать не
будет... Едет он к полицмейстеру, полковнику Огареву. Тот тоже за голову
хватается, но поскольку Хрулев уже пару раз проворовался да еще отцовского
огаревского внушения ослушался, Огарев едет к оберполицмейстеру, и там они
решают дать делу законный ход. Ворвались к Хрулеву с повальным обыском...
Бабкин умолк, только глаза смеялись.
- А дальше? - спросил Макар.
- А дальше - нашли меха, нашли другие ценности. И, помимо них, золотого
бычка не нашей работы, а вместо глаз у него - крупные бриллианты. И стоит
этот бычок что-то около пятисот тысяч.
- Как подумать, то не так уж и виноват этот пьянчуга, - тихо сказал
Алесь.
- А я разве что говорю? - сказал Бабкин. - Ну, взял каких-то там две
сотни... Хуже то, что людей начал запугивать, - это уже обязательно будет
стоить ему жизни... Так вот дальше... Начали у Хрулева и других
спрашивать, откуда бычок... Выясняется, за год до обыска остановились в
гостинице два иностранца. Один прогуляться вышел, а его товарищ и
переводчик тем временем прихватил его вещи и исчез. Тот возвратился, начал
кричать. Его никто не понимает. Послали за полицией. Явился Хрулев,
обыскал иностранца, документов не нашел, из сказанного им ничего не понял,
а потому отослал человечка в Бутырскую тюрьму, пока не выяснится, кто он.
А выяснить это было невозможно, потому что языка этого человека никто не
знал.
И вот сидел он в тюрьме год, а тут кража у Мичинера.
Спрашивают у Хрулева, чей бычок. Тот наконец признался: отнял его у
того иностранца. Тот все отдавал, а бычка не хотел, потому что бычок, по
всему видно, был богом иностранца: он носил бычка при себе... И только тут
все ахнули, потому что этого человека уже год как разыскивал Петербург. И
не находил. И скандалил. И все приметы сошлись: путешествовал со своим
секретарем, исчез, лицом темный, идолопоклонник, преклоняется перед
золотым бычком. Словом, арабские сказки, а не ограбление у Мичинера на
Кузнецком... Человека тогда освободили из Бутырок. Привели - взглянуть
страшно: обовшивел, в лохмотьях, кашляет. Люди, которые его искали, - на
колени перед ним. И выясняется, что человек этот есть дагомейский
наследный принц.
- Брехня, - сказал Чивьин.
- Ты что, хочешь, чтоб я крест поцеловал? - спросил Бабкин. - Нет,
брат, к сожалению, правда.
- А что было бы, если б не кража у Мичинера? - спросил Алесь. - Если б
Огарев был в лучших отношениях с Хрулевым? Что тогда было б с принцем?
- Умер бы в тюрьме, как бродяга, - сказал Бабкин. - Что он, первый?..
Да он и так перхал, как овца Говорят, вскорости умер...
- Это, брат, наша тюрьма, - сказал Чивьин. - И все у нас такое, "от
Перми до Тавриды...". Вот тебе и дагомейский принц... Так что делайте свои
дела, купцы, да поскорее, поскорее отсюда. А то как бы самим не угодить.
Вопль из-за перегородки снова всколыхнул воздух. "Подземный город"
жаловался, хохотал, рыдал и выл.
5
От Смоленской заставы возвращались почти в сумерки. Бабкин и "начетчик"
не обманули: штуцера были новенькие, густо залитые маслом, когда-то,
видимо, украденные прямо из провиантских складов, длинные и узкие,
тяжелые, как дремучая смерть... Кирдун должен был за ночь нанять гужевиков
из "темных" и отправить их.
Алесю было плохо. Даже поездка на "свежем" воздухе ничего не дала:
ноздри будто все еще ощущали душный, мерзкий смрад бубновской дыры. В ушах
настойчиво звучали стоны и крики, словно молотом колотило по черепу.
Решили немного прокатиться по городу, а потом поехать ужинать в
"Стрельню", куда впускали и купцов, и людей, одетых, как они, а значит, и
Макара. Кучер был действительно золотой. В самой темной трущобе с ним было
надежно. Простой, не развращенный этим Вавилоном человек с сердцем ребенка
и пудовыми кулаками.
Проехали Кремль. Там были уже сумерки, и лишь на куполе Ивана Великого
лежал последний отблеск дня. Лошади нырнули, словно в грот, в Спасские
ворота. И только-только выехали на Красную площадь, как Чивьин остановил
Макара:
- Стой... Что такое - никак не пойму.
Со стороны Воскресенской площади медленно вползала на мостовую какая-то
странная процессия. Горели высоко поднятые факелы, цокали копытами кони,
блестело шитье.
И глухо, будто подмоченный, оттуда доносился отрывистый барабанный бой,
обещая какую-то неясную тревогу.
- Странно, - сказал вроде бы успокоенный Чивьин. - Небывалый случай,
чтобы их через Красную площадь везли. Как наши долдоны говорят, многовато
им, злодеям, чести.
- А что тут удивительного? - сказал Макар. - У Манежа мостовую
взломали. Да и Большой Каменный все еще ремонтируют. Подрядчика Скворцова
фортуна (*25).
Кортеж, тускло освещенный факелами, дополз уже почти до памятника
Минину.
"Р-ра-та, р-ра-та", - гудели оттуда барабаны.
- Что это? - все еще не понимая, хотя уже и догадываясь, спросил Алесь.
- Преступников на Болото везут, - тихо сказал Чивьин.
- Из Бутырок. Обряд публичной казни [обряд публичной казни был
установлен в 1846 году; отменен в 1880 году].
Но Загорский уже и сам видел. Шли барабанщики. За ними - взвод солдат.
Тускло блестели штыки. За солдатами медленно двигалось что-то мерзкое,
отвратительно-страшное, высокое, как стоячий гроб и как осадный
гуляй-город: черная, как смоль, колесница с высокой, тоже черной, дощатой
башней. На этом сооружении стояла скамья, а на ней, высоко-высоко над
людьми, так что факелы конной стражи едва достигали их ног, сидело четыре
человека: трое мужчин и одна женщина. Дрожащие отблески огня падали на их
лица, на серые халаты, на руки, привязанные к доске, на черные доски,
висевшие у каждого на груди.
Черные доски с белыми буквами, выведенными масляной краской,
аккуратненько, видимо, не для одноразового использования. Люди сидели
спинами к лошадям, а вокруг конная охрана с факелами. За колесницей
покачивалась на неровной мостовой карета, видимо с прокурором. Рядом с
колесницей шел человек в сапогах, кожаных штанах и красной русской
сорочке.
- Палач, - сказал Чивьин. - Вот так оно и есть. Лишили судом всех прав
состояния, присудили на каторгу, а теперь будут кнутом бить. Поп
никонианский свой поганый крест будет им в рот совать, будут они стоять у
позорного столба... Не знаешь, Макар, торговая казнь или публичная? (*26)
Кнут или столб?
- Н-не знаю.
Колесница как раз поравнялась с памятником на середине площади.
Проплывала мимо двоих бронзовых мужчин. Женщина приподняла голову, видимо
испуганная появлением чего-то человекообразного рядом, в то время как все
такое должно быть ниже ее. Проследила глазами, куда показывает рукой
нижегородский мещанин.
Великий гражданин указывал на зубчатые стены, на дворец за ними.
Загорского вдруг затрясло.
А шествие проплывало уже мимо них. Загорский увидел бледные лица
женщины и двух мужиков. На груди женщины, на черной доске, было выведено:
"Растлительница". На досках ее соседей: "Поджигатели".
Четвертый мужчина сидел опустив голову на руки. Ни лица, ни его доски
не было видно. Но Загорского вдруг как будто что-то кольнуло в сердце:
затылок. Он мог поклясться, что видел этот затылок тысячу раз: в ночном -
из-под свитки, в хате на печи, за столом - склоненным над миской.
"Неужели он? - с оборвавшимся в груди сердцем подумал Алесь. - Неужели
свои люди подвели? Не может быть, чтобы подвела подпольная почта! А что я
скажу тогда Кондрату? Чем оправдаюсь я, который твердо обещал ему, что
даже ценой жизни освобожу своего и его брата?"
Алесь тронул Макара за плечо:
- Следуй за ними.
- Зачем? - в один голос спросили Макар и Чивьин.
- Следуй, - почти, попросил Алесь.
Он не мог ошибиться. Неужели Андрей? Но как? Как могли подвести свои
люди? Верные, надежные, преданные?
"Видимо, произошла ошибка, - думал он. - Но как, как, как?"
Упряжка двигалась за кортежем. Все в дрожащем зареве, вращались над
головой, меняясь местами, как деревья за окном вагона, узорчатые,
срезанные, похожие на пробки для старых графинов, купола Василия
Блаженного.
Но он только раз взглянул на них. Он не сводил глаз со склоненной
головы, узнавал ее и не узнавал, переходил от надежды к страшному отчаянию
и снова к надежде.
- Успокойся, - тронул его за плечо Чивьин. - От кнута редко кто
умирает. Ну, изобьют до полусмерти. Не самое худшее. Вот "зеленая улица" -
это, брат, ужас. Гоняют на месте преступления. Я однажды видел, как вон
там, на берегу Москвы-реки, возле Тайницкой башни, одного гоняли. Боже
мой, боже!
Алесь взглянул направо и увидел черный на фоне заката силуэт.
- Вот там, - сказал раскольник. - Там, дорогой. Две тысячи прутьев.
Пришли солдаты из кремлевских казарм, выстроились в две шеренги, с
интервалами в три шага. Бедолагу за руки привязали к ложу ружья, и два
солдата его повели. И - началось. В конце первого прохода спина у него
была черная, вздувшаяся, как подушка. Потом кровь начала брызгать. На
руки, на лица, на мундиры солдат (им специально на этот случай старые
выдали). И каждый раз как проведут - два солдата с тазами подбегают,
макают в них тряпки и вытирают кровь со спины. А в тазах - уксус.
Христиане! Аспиды ненастные! Некрещеных басурманов ругаем, дикарей ругаем!
А сами кто? Уксусом! Словно не читал никто, что бога нашего на кресте из
губки поили "ац-том и жел-чью"... - Голос старика осекся. -
Чувствительные. Мимо нищего, мимо шарманщика без копейки не пройдут. И что
там господь наш молчит, милостивый, неублажимый, если никогда хорошо не
было хорошему, а плохо - злому, если всегда самое дерьмо, самая последняя
дрянь возвышается над нашими головами.
- Тише, - сказал Макар.
- А, да что там, - поник купец. - И почему только нам с царями не
везет? Ни одного доброго властелина. Три таких несчастных народа на свете:
гишпанцы, турки да мы. Тьфу!
- Хватает и у других, - сказал Алесь. - Но, конечно, не то.
...Еще издали они увидели на середине площади круглое сооружение со
столбами. Тоже черное и высокое, оно было едва не выше жалких окрестных
халуп.
Кортеж медленно подъехал к нему. Мерцал свет факелов. Арестантов по
очереди, начиная с женщины, отвязывали от скамьи и силком, с помощью
палача, возводили на эшафот. Женщина оттолкнула руки палача и пошла сама.
Третий из привязанных уцепился за доску, и его пришлось отрывать силой. Он
хватался за доску, потом за скамью, потом за ступеньки колесницы.
Возле саней Макара очутился какой-то старик в горбатом пальто.
- За что их? - спросил у него Макар.
- Говорят, соколик, душегубы... Злодеи. Временнообязанные смольнинского
барина.
- Погоди, - вскинулся Чивьин. - Это того, что убили?
- Как будто.
- Теперь знаю, - сказал Чивьин. - Этот убитый еще за два года до отмены
бабу ту принудил. Ну и прижил с нею ребенка. А сам как мужчина сдюжить мог
мало и потому, слуги говорили, щипал ее до крови, бил смертным боем и
кусал... Ну, воля пришла - та обрадовалась и решила уйти. А он говорит:
"Иди. А дите не отдам. Все знают: мое! Но гляди, как бы не пожалела: мой
щенок. Хочу - с кашей ем. Хочу - масло сбиваю". А сам и к ребенку
относился не лучше, чем к ней. Просто остаток старческого блуда в нем
бунтовал... Тогда пришли ее братья и пустили красного петуха. Так и сгорел
дом... вместе с хозяином.
Вздохнул:
- Что ж, перед вечной каторгой самое меньшее по сотне ударов плетью.
"Растлительница" уже стояла привязанная к столбу. Содранная со спины и
ягодиц сорочка висела лохмотьями на веревках. И, как предчувствие,
багровели, скользили по нежной коже жидкие отблески факелов.
Пришли за последним. Алесь в мучительном ожидании впился глазами в его
затылок. Палач сжал этот затылок пятерней. Человек резко вскинул голову.
Нет, это был не Андрей. Измученное, бледное, совсем еще молодое лицо.
Синие уста то ли улыбаются, то ли вздрагивают от холода.
- Не надо, - тихо сказал юноша. - Я сам.
И пошел непослушными ногами по ступенькам. И хотя это был не Андрей,
Алесю не стало легче. Этот затылок, дрожащие уста, непослушные ноги. Чужой
человек вдруг переполнил сердце Алеся безысходной тоской по всеобщему
человеческому братству.
- Едем, - глухо сказал Загорский. - Едем. Едем, братки, отсюда.
Они пробирались сквозь толпу. Что-то бубнил позади прокурор. Потом
наступила тишина. Вопреки воле Алесь оглянулся. Палач похаживал возле
оголенных спин, как кот возле сала, редкоусый, с бритой красной шеей.
Игриво смеялись под низким лбом большие глаза.
- Кирюшкой его кличут, - сказал Чивьин. - Бутырский палач.
Кирюшка мягко волочил за собой кнут. И вдруг наискосок устремился к
женской спине. Радостный, даже восторженный голос зазвенел над толпой:
- Бер-регись, ожгу!
Удар сразу рассек кожу от плеча до промежности. Хлынула кровь. Женщина
дернула головой.
- Пожалел, - сказал Чивьин. - Обычно у него почти никто первого удара
не выдерживает, теряет сознание. Дальше бьет более снисходительно, но чаще
всего, как по мертвому. Так что и непонятно, до смерти убил или еще нет.
Доктор по нескольку раз запястье щупает.
- Бер-регись, ожгу!
Теперь он бил по соседней спине. И после удара над площадью пронесся
жуткий крик, как будто ревело смертельно раненное животное.
- Нет, не пожалел, - сказал Чивьин. - Просто сильные, необыкновенно
сильные люди.
А животный крик все усиливался и вдруг осекся. И тогда женщина раскрыла
рот.
- Брат, - сухим голосом сказала она.
Тот, что кричал, закусил губы и с трудом приподнял голову, оперся
подбородком о столб, чтобы она держалась.
- Вот так, братишка, - сказала женщина.
После третьего удара кнута голова у третьего столба упала, как
подрубленная. Палач довольно хмыкнул и отжал с кнута кровь.
...Алесь отвернулся.
Сани ехали к Москве-реке. Между ними и Болотом было уже не меньше
четырехсот саженей, но Загорский все еще как будто слышал звуки ударов. И
еще ему казалось, будто все они опускаются на его спину.
- А дите этой бабы, говорят, с придурью родилось, - сказал Чивьин. -
Отец ее беременную избил.
- Что ж с придурью, - сказал Макар. - Болезное да несчастное мать
иногда еще сильнее любит.
Алесь молчал. Глядя во тьму страшными стеклянными глазами, он думал...
"Они у меня попляшут, - суетились мысли в голове. - Я им за все это
жестоко отомщу. Только бы дорваться - они у меня получат. Мстить! Ни
одному пощады! Оставить пепелища... Оставить пепелища".
6
Минул месяц. Андрея все еще не привозили в Бутырки. Постепенно
притупилась боль той страшной ночи. И хотя основная часть оружия была
закуплена, Алесь на пределе сил носился по Москве и окольным городкам,
скупая все, что мог. Как одержимый, как бесноватый, как маньяк.
"Больше... Больше... Больше".
После той ночи на Болоте двоих мужчин сняли со столбов мертвыми.
И Алесь, словно чувствуя упрек, не мог успокоиться.
Купили и перевезли ночью оружие из Гостиного двора. Купили бумагу.
Купили порох. Купили на складах у Крестовской заставы железо, и медь, и
свинец. Купили оружие даже на Сухаревке, рынке, который в это время
особенно богато торговал не только гобеленами, редкими книгами, стильной
мебелью и картинами, но и коллекционным помещичьим оружием. Шли с молотка
барские коллекции.
Начинался развал.
Антиквары, вроде Перлова и Фирсанова, приобретали за гроши редкие
шедевры. Но Загорского теперь это не интересовало. Он покупал ружья,
кавказские сабли, даже японские ритуальные мечи - лишь бы стреляло и
кололо, лишь бы сталь. Он знал: меч в руках смельчака - тоже оружие.
Мстислав всерьез побаивался за друга, развившего бешеную деятельность.
Алесь толкался среди людей, вытаскивал очередную находку из-под
какой-нибудь коллекции минералов, примеривал: по плечу ли, по руке ли.
Маевский считал, что и другим будущим войсковым руководителям стоило б
позаботиться заранее, а то что-то тяжелы на подъем. Не могут же они вдвоем
сделать все и за всех.
...А вокруг шумела толпа. Кричали антиквары, оружейники, книжники,
старьевщики. Один хохотал, другой сквернословил, купив "чугунную шляпу".
Целый ряд занимали торговцы рукописями и книгами по френологии, магии,
физиогномике, астрологии, хиромантии и чародейству. Люди с мистическими
глазами, плохо выбритые и подозрительно одетые, прицеливались к оракулам и
сонникам. Мстислав только ворчал:
- С этаким суконным рылом да в европейский калашный ряд. Мистика им
понадобилась. Им больше нужна тюрьма да баня.
А Загорскому было не смешно, а противно.
Он не мог не думать о том, что, как бы ни был прав настоящий человек,
он не возьмет верх в битве с человеческой алчностью. Под ударами безменов
и купленных штыков падут рыцарство, чистота и благородство. И останутся
валуевы да тит титычи.
Но он отогнал эту мысль.
Еще в большее уныние привел его Чивьин. Когда ехали с Сухаревки, вдруг
вздохнул и сказал:
- А подьячего нашего, из бубновской дыры, убили.
- Как? - ахнул Алесь.
- А вот так. Убили в "Волчьей долине". И труп в реку бросили. Наверное,
снова начал угрожать кому-нибудь. Такие всегда так кончают... Э-эх, город,
город. Ворюга на ворюге. Недавно на Покровском рынке два вора свиную тушу
украли. Надели кожух, шапку на голову, на задние окорока валенки и тащат
ее "под руки", будто пьяного дружка домой ведут. Сто раз мимо них
обворованный пробежал - так и не догадался.
- Чего-нибудь повеселее нету, Денис Аввакумович?
- Есть. Вчера благовещение было. А на этот праздник, сами знаете, птиц
на волю выпускают: снегирей, синиц, овсянок. А покупают их у Яблочных
рядов [знаменитого рынка на Трубной площади тогда еще не было]. И вот
вчера, ранним утром, возвращаются из "Яра" купчики. Все пьяные, как грязь.
Тут один вспомнил: благовещение, птиц выпускать надо. Остановились, туда,
сюда - еще ни одного торговца, ни одной клетки. Что делать? А тут
навстречу мальчишка-болгарин с обезьяной. Холодно, дрожат оба. Вдруг один
из мамаев как зарыдает: "Что она страдать будет? Давай выпустим на волю
божье создание. Поблагодарит нас..." Купили, отвязали, засвистели в три
пальца. Обезьяна на дерево, а купцы уехали: "Пускай себе живет на
деревьях". А тут уже народ начал сходиться. Увидели, хохочут. Неизвестно,
где тут и кто тут обезьяна. Мальчик бегает, зовет, плачет, а та не дается.
Толпа собралась - еле полиция разогнала.
- Вечно вы, Денис Аввакумыч, невыгодно рассказываете, - сказал
Мстислав.
- Что есть, то и рассказываю.
Кондрат только крутил головой, посмеиваясь.
Загорский уже ничему не удивлялся, ко всему привык.
Видел грязное и просмердевшее насквозь Зарядье, где нельзя было дышать
и где, однако, жили люди, жили всю жизнь. Самая перекатная голь, бедность,
отчаяние, самое дно. Ни воздуха, ни хлеба, ни воды - единственный пруд в
Зарядьевском переулке да еще колодец в Знаменском монастыре, в котором
вода была настолько соленой, что годилась разве для засолки огурцов.
Эту местность наполовину заселяли евреи. Тридцать пять лет тому назад
им разрешили временно проживать в Москве на том условии, чтоб они
останавливались в Зарядье, на Глебовском подворье, на срок от одного до
трех месяцев в зависимости от гильдии торговца.
Так образовалось московское гетто, изменчивое, текучее, с резниками и
шмукачами - торговцами обрезками меха, со скорняками, что вставляли в
мездру белорусского бобра седые волосы енота и так сотворяли "бобра
камчатского", с женщинами, что перед пейсахом [еврейская пасха] мыли в
реке посуду, с галдящей толпой, с темными фигурами, что молились на берегу
Москвы-реки напротив Проломных ворот, с невероятной, открытой для всех
нищетой.
А рядом ютилась вторая половина: мальцы с жидкими волосами, извозчики,
ученики ремесленников, шаповалы, голодные поводыри медведей.
Медведи не желали бороться и сразу протягивали лапу за подачкой. У всех
были подпилены когти и зубы, а у многих выколоты глаза.
Сердце сжималось, когда видел все это. А народ, битый и драный,
"благоденствовал с ним", с государем, как по нескольку раз в день
официально утверждал гимн.
Медведь тянул лапу за подачкой. На звук.
Держава мечтала о черноморских проливах.
7
Наконец пришло известие. Андрея Когута должны были скоро привезти в
Москву, чтобы сразу после пасхи отправить с этапом в Сибирь. И Андрея, и
еще нескольких каторжан собирались поселить в Бутырской тюрьме, отдать в
лапы печально известному Кирюшке, заковать в кандалы и отправить через
Рогожскую заставу по Владимирке.
Нужно было действовать без промедления.
Прежде всего Алесь отправился на Смоленскую заставу и договорился там с
четырьмя ямщицкими тройками. Дал денег и попросил, чтоб люди были наготове
на протяжении недели после пасхи и днем и ночью. Он не собирался
пользоваться этими упражнениями. Он просто знал: беглого прежде всего
бросятся искать на ту заставу, откуда ведет дорога домой. И тут они найдут
подготовленные тройки, сделают засаду и станут ждать прихода заказчиков,
которые не придут, а беглецы тем временем будут уже далеко.
Для дела лошадей нанял Кирдун на Первой Мещанской, в ямской слободе у
Крестовской заставы - так было менее подозрительно.
Кондрат обеспечил лошадей на вторую подставу [место, где меняли лошадей
на сменных]. Нанял для этого две знаменитые лаптевские тройки степной
породы. Лаптев, мужик Саратовской губернии, приезжал в Москву гужевиком и
всю зиму жил в городе. Его тройки, основная и заводная, уже несколько лет
оставляли "за стягом" [то есть проходили "столб" (финиш), когда все
остальные троиц были за тридцать саженей] все остальные тройки Москвы,
даже знаменитую карауловскую. Алесь сам видел его последнюю победу на льду
Москвы-реки, между Москворецким и Большим Каменным мостами.
Крикнул: "Родные, не выдайте!" - и все остались далеко за спиной
глотать снежную пыль.
Лаптева отослали на "бойкий путь" к Троице-Сергию. Но никто не
собирался ехать на Ростов, Переяславль или Ярославль. Пересев на
лаптевские тройки, беглецы должны были свернуть налево, к железной дороге,
чтобы, проехав несколько остановок, пробираться в Белоруссию с севера, а
не с востока. Садиться в поезд в Москве было опасно.
После этого занялись Бутырками. Человек, которого они собирались
выкрасть, должен был сохранить силы для побега. Кирдун, Алесь и Чивьин
поехали на Бутырскую заставу, тихую, с поросшим прошлогодней травой
Камер-коллежским валом. Прежде всего наметили удобную дорогу, по которой
будут скакать от второй подставы через сады Бутырского хутора в
направлении Тверского большака. Алесь ехал и вспоминал, как в одном и
домишек хутора проходил едва ли не первый совет, на котором вели разговор
о восстании. В каком именно, он забыл. Помнил - у пруда.
Что делать с палачом? Андрея не должны были везти на Болото. Его ждала
"кобыла" прямо во дворе тюрьмы. Но знаменитого "Берегись, ожгу!" не
миновать было и ему. И тут Чивьин проговорился, что Кирюшку легко
подкупить. Тогда он, нанеся первый удар, остальные делал больше по
"кобыле", чем по спине.
Раскольник ничего не знал. Он думал, что Алесь и его спутники просто
интересуются городом. Но Кирдун все запоминал. На следующий день он
рискнул, и ему удалось-таки сунуть палачу в лапу четвертной и при этом
пообещать два раза по стольку, если каторжник Андрей Когут встанет жив и
здоров на второй же день после порки, а не будет лежать между жизнью и
смертью две недели, как все остальные.
- И "ожгу" не кричи, - сказал Кирдун. - За это получишь еще четвертную
- сотня будет.
- Как бы рука не сорвалась.
- Сорвется - не получишь.
- Ты ему кто?
- Тебе не все равно?
- Все равно, - согласилось быдло. - Ладно. Постараюсь.
Незаметно осмотрели тюрьму. Нет, убежать отсюда было невозможно. По
крайней мере, за то короткое время, каким располагали они. Да и местность
была неудобной. По эту сторону заставы, за кордегардиями [гауптвахтами], в
которых жили солдаты и "щупальщики" (*27), тянулись до самой тюрьмы
огороды, теперь еще пустые и кое-где даже в пятнах последнего снега.
Зато обрадовались, найдя "нелегальный" проезд через вал, поближе к
Марьиной роще. Если бы переняли на дороге - тут легко проскользнуть в
Москву, чтобы отсидеться.
Теперь надо было подумать о пристанище у Рогожской заставы, где можно
было бы прожить последние дни перед этапом. Спросили совета у Чивьина,
сказав, что хотят уехать на какую-то неделю без слуг, а их поселить у
кого-нибудь на Рогожской, потому что им одним занимать место в трактире и
гостинице неудобно. Старик за свои услуги получал от Алеся щедрую плату и
потому, не пускаясь в расспросы, начал думать.
- Да вот, чего лучше - возле полевого двора, где звериная травля Ивана
Богатырева. Найдет он для людей комнатенку, не откажет мне.
Поехали к Богатыреву. Земля уже подсыхала. Невидимые жаворонки звенели
в свежем небе. Приятно было ехать в открытой бричке, закрыв глаза и
подставив лучам лицо.
- Что за человек этот Богатырев? - спросил Алесь.
- Ремесло у него странное, князь. Сырейное заведение. Шкуры сдирают. С
быков заразных, больных. Там у него хаты, пуни, салотопки. Снимает он
шкуры и с лошадей, и с медведей, волков, разной другой твари. Но тут дело
не в этом. Главное - "травля".
- А это что?
- А это круг саженей на тридцать да вокруг него кресла, как в цирке.
Травят там волков, медведей или быков.
- А быков зачем?
- А бывает так, что быка на бойне ударят молотком в лоб, но тот нет
чтоб упасть, а стеговец - это как коновязь - выдерет и убежит. Тогда вот
собаками травят. А собаки разные. На волка - волкодавы. На медведя -
меделянские. Есть такие, что один на один медведя берут. Семь пудов весом,
аршин и два вершка ростом, семь четвертей в длину до хвоста. А если не
берет, тогда на помощь - мордаша. Такие вот собаки у Ивана... А на быков
добрые псы у таганца, у Силина Павла Семеновича. Вот и травят. Публики
иногда собирается тысячи три - любят это москвичи. Важные господа и те
приезжают.
- Охота лучше, - сказал Алесь. - Да я теперь почти и не охочусь.
- Кому как, - сказал Чивьин. - Кому охота, кому травля до омерзения.
Однажды к Богатыреву приехали морские офицеры. Это после Свистополя было,
и развращены они тогда были - немыслимо. Как же - гир-рои. С битым задом.
Ну а медведя известно как травят. В кругу два бревна, крест-накрест
вкопанные в землю. На пересечении - кольцо, а за него зацеплен канат
длиной аршинов пять-шесть. А на канате - медведь. В кругу сам Богатырев, а
возле него хлопцы из Нового Села, что его слушаются, да все с кольями в
руках: иногда на медведя, а иногда и на публику. И начали офицеры
скандалить, потому что пьяные и возбужденные: "Богатырева травить! Бороду
ему выдрать!" Успокаивали их по-доброму - нич-чего. Станового они
прогнали. Полковника Калашникова, человека уважаемого, и того не
послушали. Тогда идет к ним Дмитрий Большой из Нового Села, первый на
Москву кулачник. Моряки ему кричат: "Прочь!" А он им: "Этого и нам,
мужикам, простить нельзя, а не то что высокородным". Тут один из моряков
Дмитрия Большого за бороду. Тот аж побелел. "Нет, - говорит, - барин!
По-нашему не так". Да в охапку того, да в круг, к медведю. Публика тогда -
на Дмитрия. А новосельцы с дружками - в защиту. Как начали бить офицеров,
те врассыпную, на поле, на шоссе. А за ними новосельцы, в колья их да
дубинками.
Избили до последнего. На поле словно Батый прошел. Умора! И ничего,
никакого суда. Только выпили потом битые с теми, кто бил. Много
смеялись... Новосельцы эти такие разбойники: на каждом дворе виселицу
ставь - не ошибешься.
Тройка спускалась в небольшой овраг.
- Вон там, слева, за заставой, это село лежит. Новое Село, а
по-культурному - Новая Андроновка. Дорожка тут-у-у! Народ смелый, никакого
дьявола не боится.
Вдалеке виднелись соломенные стрехи. За ними - строения какого-то
монастыря, запущенные, с обшарпанными стенами.
- Всесвятский, женский, - сказал Чивьин. - Новоблагословенного
согласия. Приемлет священство от никонианской церкви.
- Может, "девичий"? - спросил Алесь.
- Женский, - нажал на слова Чивьин. - Самое распутное место.
Сразу за монастырем свежим пятном хвои зеленела на сером Анненгофская
роща.
- Мужики ее в одну ночь большими деревьями засадили, - сказал Чивьин. -
Для империатрицы Анны. А теперь там, в этом лесу, разного мусора полно. А
вон там - полевой двор, речка Синичка, а за нею поле, а за ним -
Измайловский зверинец, аж до самого Лосиного завода.
Алесь и сам видел чудесный лес. Прикинул - до Лосиного завода самое
малое верст тридцать. И тут же тракт. Очень удобное место для засады и
бегства.
"Здесь и сделаем", - подумал он, а вслух спросил:
- Жилые дома возле зверинца есть?
- Только лаборатория, этот полевой двор и дача графа Шантрана [граф де
Шамбаран] да через дорогу от двора богатыревское подворье.
"Здесь", - окончательно решил Загорский.
Богатырская "травля" уже виднелась вдали (серые хаты, дворы, высокие
заборы, салотопки), когда произошло нечто неожиданное.
Бричка как раз миновала ольховые заросли на дне оврага, когда страшный
свист резанул уши. Ломая ветви, из кустарника наперерез лошадям
устремились человеческие фигуры. Пятеро здоровенных то ли мужиков, то ли
мещан в поддевках. У двоих в руках шкворни [сердечник, стержень и т.п.;
болт, на котором ходит передок повозки], один с ножом, еще двое с
кистенями. Лица ничем не закутаны - значит, живыми не выпустят.
Один, человек саженного роста, повис на оброти коренника.
- Князь, пропали! - благим матом заорал Чивьин. - Новосельцы.
Испуг был таким, что все опомнились, когда разбойники уже взбирались на
бричку. Густо висело над головами упоминание общей матери.
Алеся схватили за руки, и прямо над головой он увидел в невероятно
синем небе блестящий, покрытый шипами шар кистеня.
Чувствуя, что это его последнее мгновение, видя, что на Макара насели
двое остальных, понимая, что это - все, что не будет ни дела, ни родины,
ни жены, он вздрогнул в смертельной тоске и только тут инстинктивно понял,
что ударить точно убийца не сможет: помешают те, что висят у Алеся на
руках.
И тогда он выпрямился, как мог, и ударил ногой того, что держал
кистень. Ударил в причинное место. Тот, словно переломившись, рухнул из
брички, затрепыхался на земле. Кистень выпал из его руки, но остался
висеть на краешке брички, покачивался.
Маленький блестящий шар.
- Хватай его! - крикнул Алесь Чивьину. - Лупи по головам! Не жалей...
Старообрядец потянулся, чтоб схватить. И тогда один из тех, что держали
Алеся, бросил его и тоже потянулся за кистенем.
Зная, что сейчас все решают секунды, Алесь свободной рукой ударил
другого в зубы, заломил назад, опрокинул из брички, бросился к первому,
что тянулся за кистенем, схватил за ноги, дернул. Тот грохнулся лицом о
переднее сиденье. Алесь взобрался на него, перехватил теплую рукоять
кистеня и с силой опустил шар на того, что оседлал Макара. Угодил по
хребтине. Ударенный завизжал, как заяц, оторвался, прыгнул из брички.
В это время первый из сброшенных - рот его был в крови - насел на Алеся
сзади, а тот, что лежал под ним, обхватил его ногу, мешая двигаться.
И, однако, появилась надежда. Потому что поднялся Макар. Ударом ноги он
припечатал к низу брички голову того, что лежал под Алесем. И тогда они
вдвоем насели на детину, что держал Загорского сзади. Вышвырнули.
Чивьин боролся с саженным (тот между лошадьми протиснулся к передку
брички), держал его за руку с зажатым ножом. Налитое кровью лицо рослого,
сила, с которой он выкручивал руку, говорили о том, что борьба будет
недолгой.
И тогда Макар крикнул. Крикнул так, как кричат, может, раз в жизни:
- Р-родные, не выдавай!
Лошади приняли с места мгновенно. Опрокинутый передком брички саженный
отпустил Чивьина, заломился, упал на землю под колеса.
Упряжка бешено понеслась. Алесь оглянулся и увидел: тот, что с ножом,
упал на редкость удачно - аккурат между колес - и теперь вставал, держась
за ушибленное место. Второй, которому Алесь дал в пах, все еще корчился.
Еще двое стояли и с недоумением глядели вслед, видимо, не могли понять,
как это вырвалась добыча.
И наконец, еще один, последний, лежал под Алесем, постепенно приходя в
сознание. А кони летели, разрывая воздух.
Макар обернулся. Красное лицо его было гневным.
- Кистенем его по голове! Пусть знает!
- Стану я о падаль руки марать, - отрезал Алесь.
Он приподнял пятого - бричка как раз выбралась из оврага - и с силой
швырнул его плашмя на дорогу. Видел, как тот катился по склону. А потом
"поле побоища" скрылось из глаз.
Кажется, никто особенно не пострадал. Только Макару слегка расквасили
лицо да у Алеся кровоточили пальцы на левой руке - разбил о лицо первого,
которого сбросил.
Некоторое время все приглушенно молчали. Потом Чивьин (один рукав у
него был оторван, а лицо все еще бледное) сказал чужим голосом:
- Ну, думал, пропали. Вот тебе и Новое Село. - И вдруг захохотал: - А
ты, князь, я гляжу, хват. Пропали б, если б не ты. Знаешь, кто это? Тот,
саженный, что под колеса угодил, это сам Алексашка Щелканов, первый в
Москве головорез и разбойник. Тот, которого ты первым сбросил, - Михаила
Семеновский. Это прозвище у него такое. Тот, кого ты по горбу кистенем
лизнул, - новоселец Васька Сноп. Остальных не знаю.
- Что ж они тебя не узнали?
- Видимо, издали не узнали, а потом поздно было передумывать. Ах,
сволочи! Вот ужо я Ивану скажу. По Щелканову Сашке - брат его, Сенька,
тоже у Богатырева в работниках - Сибирь плачет [Александр Щелканов позже
выслан в Петропавловск-Камчатский]. Да и эти, Васька с Михайлой, иного не
стоят. Знаешь, что они однажды сотворили? По дороге в село Ивановское, что
за зверинцем, на фабрику двигался обоз с пряжей. Мужики шли возле первой
лошади. Так эти черти незаметно пристроились и два воза свернули с дороги
и увели. Мужики поначалу не заметили, а потом спохватились да с дрюками на
богатыревский двор. Михаила стоит у ворот. Те ломятся во двор, а он ворота
на собачий двор открыл, а там около сотни псов, да работники подошли с
ножами, и по фартукам кровь течет. Мужики, ясно, ходу. Да и то, даже если
б впустили их обыскать дворы - ничего не получилось бы. Там, у Ивана, на
"скверном" дворе две ямы Дохлятину ободранную туда сбрасывают и землей
засыпают, а потом, когда мясо сгниет, выбирают кости. И каждая яма на
тысячу конских туш. Так они лошадей "спрятали": завели вместе с возами в
яму и засыпали землей.
Алесь содрогнулся:
- В хорошее же место ты меня везешь.
- И это нужно видеть, - грустно сказал Чивьин. - Ф-фу-у, отбились все
же. Сам не верю.
- Ты барина благодари, - сказал Макар. - Если б не он, полетел бы ты к
своему, дониконовскому, богу.
Подъехали к богатыревскому подворью. Строения как крепость, были
обнесены высоким забором, ворота - мощные.
От вешал с бычьими шкурами несло нестерпимым смрадом. У ворот сидели
два сторожа и спорили о петушиных боях.
- Нет, ты мне не говори. Птицу надобно кормить сухим овсом и шариками
из черного хлеба.
- И ничего из него не получится. Ему, молодому, надобно обрезать
гребень и сережки и тут же самому дать исклевать. Вот тогда это будет
птица! А потом уже доводить до положения.
- Где хозяин? - спросил Чивьин.
Вид у него был потрепанный.
- Что это ты, батюшка, как из бутылки вылез?
- Не твое дело, морда. Где хозяин?
- Бык выдрался из-под стеговца. Его сейчас травят на кругу.
Направились к кругу. Еще издали увидели большое множество народа,
услышали гомон, увидели в кругу огромного черного быка - он рыл копытами
землю.
Могучий красавец зверь глядел налитыми кровью глазами, подбрасывал
рогами землю, прыгал. А вокруг возбужденно выл народ.
- Вон Богатырев, - сказал Чивьин.
Посреди этого ошалевшего сброда оставался спокойным лишь пожилой
человек с резкими чертами лица. Он невозмутимо курил длинный чубук.
Мальчик лет двенадцати [будущий известный певец, собиратель народных песен
и беллетрист Павел Иванович Богатырев (1849-1908)] стоял рядом, с ужасом
наблюдая за бешеными прыжками животного.
- Здорово, Иван, - сказал Чивьин. - Что ж это твои люди делают?..
- Погоди! - сказал Богатырев. - Потом...
- Тятенька, - сказал мальчик, - не приказывайте вы... Не надо.
- Эх, Павлуха, ничего ты не понимаешь. Это - деньги... День-ги.
Мальчик умолк. Алесь поймал его взгляд и улыбнулся. Тот ответил
кроткой, но в чем-то уже и не без лихости богатыревской улыбкой.
Чивьин сопел, с гневом глядя на хозяина. Теребил клинышек бороды.
Бык вдруг помчался по кругу. Вытягивался в воздухе, дугой выгибал
хвост. И по кругу, вместе с ним, взрывался и угасал восторженный рев.
- Зверь! Зверь! - кричала публика.
Алесь видел сотни людишек с оскаленными ртами, с потными блестящими
лицами, видел прилипшие к вискам волосы, измятые дворянские шапки,
поддевки, фартуки мясников, вытянутые над головой руки.
- Звер-ри-нуш-ка!
- Ух ты, атласный мой!
- Бог-гатырев, уже хватит! Спускай собак!
- Рядовых давай, чистокровных!
Зверь ревел.
Неподалеку от Алеся рябоватый купец с умилением глядел на быка, дергал
ногами от нетерпения и чуть не со слезами кричал:
- Ну пошла, что ли?! Пошла?! Пошла?!
- Ты что воешь, чертомолот? Рожа лопнуть готова, а нервнай!
Бык поднял голову и протяжно заревел. Ему было страшно, но он готовился
дорого продать жизнь. Вокруг незнакомо, совсем не так, как на скотном
дворе или травянистом поле, смердело потом, табаком и испарениями
человеческих тел. И зверь кричал, аж шевелилась на запрокинутом горле
волнистая лоснящаяся шерсть.
Богатырев взмахнул рукой.
Со скрежетом поднялось окошко в ограждении. Огромный пес пулей вылетел
из него и оробел - пошел в обход быка. Бык был совершенством, и пес был
совершенством.
- Бушуй! Бушуй! - заревела толпа.
В окошко вслед за Бушуем выскочил второй пес, тоже, видимо, семь с
половиной четвертей в длину от ушей до хвоста. У этого глаза были налиты
кровью, а шерсть отливала синевой.
- Го-лу-бой! - ревела толпа. - Го-лу-бой!
Бушуй, увидев подкрепление, осмелел. С двух сторон к быку помчались два
огромных существа. Бык ударил Бушуя, но не рогами, а лбом, и пес покатился
по земле. Но уже в следующий миг снова вскочил.
Еще через минуту два тела тяжело повисли на ушах быка. Посередине круга
двигался, с напряжением кружился клубок из сопения, фырканья,
приглушенного - сквозь полную пасть - клекота и ворчания.
Бык приподнял было голову, но она сразу рухнула едва не до земли:
четырнадцать пудов висело на его ушах.
- Ар-ар-ар! Ар-ар-ар!
Лоснящиеся туловища собак мотались по земле. Это было так
отвратительно, что Алесь отвел глаза.
Увидел мальчика. Он сидел на корточках, чтоб не смотреть на круг. Между
его коленями была зажата большая голова третьего меделянского пса.
- Как его зовут?
- Лебедь, - ответил мальчик.
- Старый?
- Очень старый. На покое. Когда был молодым, медведя один на один брал.
Глаза Лебедя - от ласки - были прикрыты (мальчик гладил его по голове),
но уши изредка вздрагивали, видимо прислушиваясь к недоступным теперь ему
звукам схватки.
- Лебедь, - протянул Алесь руку, и пес открыл глаза.
- Укусит, - тихо предостерег мальчик.
- Не укусит, - сказал Алесь.
Старое искусство, которым теперь владеют, может быть, только лучшие из
дрессировщиков служебных собак, искусство беседовать с собакой на ее
языке, смотреть ей в глаза и внушать, было у Алеся и у всех таких, как он,
в крови.
Он шевелил губами и смотрел, смотрел. И вот зрачки пса затрепетали, уши
прижались к круглой голове. Алесева рука легла на нее. В горле у старой
собаки что-то тихонько заклекотало, сначала слегка угрожающе, потом все
ласковее и умиротвореннее.
Мальчик смотрел на Алеся почти испуганно, потому что старый пес теперь
буквально задыхался от внезапного прилива любви. Под старой вытертой
шерстью волнами пробегала дрожь умиления.
Алесь поднял глаза. Старший Богатырев, поджав губы, смотрел на
Загорского с безграничным уважением и легким гневом.
- Не вздумайте повторить это с Бушуем или Голубым. Придется
пристрелить.
- Почему?
- У собаки должен быть один хозяин.
- Разве Лебедь теперь будет любить вас меньше?
- Он за всю жизнь даже с настоящими охотниками не позволил себе
такого-с.
- Вы его хозяин.
- Нет, - сказал Богатырев. - Теперь уже не я его хозяин. Пес два года
обижается на всех. Когда он начал слабеть, я его, барин, не выпустил на
очередную травлю. Он три дня не ел. Потом начал брать еду из рук Павлухи -
понимал, что дите не виновно-с. Но теперь он никого не слушает. То есть
слушает, когда говорят: "Иди сюда" или "Не трожь", а в серьезном не
слушает. Я пустил его однажды вот так на быка - не идет. Обиделся-с.
Лебедь отвернул от него потертую, словно съеденную молью, морду и
потянулся к Алесю.
- Видите-с? Не вздумайте с Голубым. Не позволю-с.
- Мне еще с вами надо поговорить о ваших людях, - посуровел вдруг
Алесь. - Да только не хочу при ребенке.
Богатырев сузил глаза. Припухшие веки легли на них. И сразу вместо
"хозяина" средней руки в платье небогатого купца на Алеся глянул
"соколинец", человек, который охотно сдирал бы шкуру не с быдла, а с
кого-нибудь другого, выскочив из-под моста.
Рука потянулась к ошейнику собаки. Алесь спокойно, чтоб не испугать
мальчика, положил руку на запястье Богатырева, сжал.
Минуту шла незаметная борьба. Потом лицо живодера налилось кровью.
- Не думал, - тихо сказал он. - Ну, так что?
- Сегодня ваши люди...
- Отпустите-с мою руку.
Алесь отпустил.
- Мне думалось, у вас кость тонче-с.
- Они тоже думали.
- Кто?
- Сноп, Михаила, Щелканов. Двоих не знаю.
- Где они?
- Наверное, лежат в овраге.
- Как, совсем?
- Не думаю. Я не употреблял никакого оружия.
Богатырев вздохнул.
- Так что вы хотите-с?
- Прежде всего, отошлите отсюда мальчика. Не таскайте его смотреть на
эту мерзость. Ему здесь не место. И жить он будет, надеюсь, в иные
времена.
Живодер молчал. Он, видимо, колебался между гневом и сознанием
резонности слов неизвестного.
Чем бы все закончилось - бог знает. Но в этот момент возню и хрипение в
кругу заглушили крики дикого ужаса.
...Бык - на него спустили еще четверых собак, и те облепили его голову,
прижали ее к земле - вдруг вскинулся. Он не хотел драться. Он хотел одного
- свободы. Псы не понимали этого - тем хуже.
Бык с трудом поднял голову. Его тело дрожало. Он сделал шаг, другой, а
потом со всех ног кинулся навстречу этой свободе.
Он летел на ворота, что вели в круг. Летел, таща за собой, по пыли,
собак. Летел, как таран, прибавив к своему весу еще тридцать пять пудов,
что висели у него на загривке, ушах, боках. И всем этим весом он ударил в
створки ворот.
Ворота упали. Два пса, сброшенные ударом о вереи, отвалились, скулили
на земле. Черный таран бросился куда глаза глядят. Собаки тряслись на нем,
а он то подпрыгивал всеми четырьмя на месте, то опять бежал.
Быдло, которое только что выло, ревело и стонало от восторга, сыпануло
кто куда. Топтали в суматохе друг друга, разбегались в разные стороны, а
среди них летал, тряся головой, гневный, как Перун, и рычащий, как Перун,
бык.
Ямщики и извозчики, бросив седоков, начали нахлестывать коней по дороге
на Москву, а за ними, вопя от ужаса, катилась серая толпа.
Самые жестокие, как всегда, оказались самыми трусливыми. Вскоре поле,
где, к счастью, не осталось ни одного убитого (бык не тем был занят),
опустело. Лишь валялись перевернутые кресла и скамейки да стояли наши
приезжие, Богатырев с сыном и еще два-три человека.
А по полю, как громовой молот, мчался бык, облепленный псами. Он
сбрасывал их, но они снова кидались на него. Наконец два из них, скуля,
отступились. На ушах зверя по-прежнему висели только Бушуй и Голубой,
взлетая и опускаясь от мощных, словно из кузнечного меха, вздох...
