Валерий Сегаль. Освобождение беллетриста Р.
страница №2
...охановер. — Вот эта песенка, которая только что отыграла...Офелия, милая, заведи ее, пожалуйста, снова...
Кохановер называл Кору Офелией; еще в старшем классе
школы за ним водилась слабость: поддав, он любил
"пошекспирить".
— Вот эта самая песенка, — продолжал Кохановер, --
написана двадцать лет назад, а теперь это уже классика! Мы с
тобой уже жили на белом свете; говорили, пели, ели, а этой
песенки еще не было. А теперь это уже классика! Ты понимаешь,
что это значит, старик?
Я не понимал.
— Это значит, старик, — объяснял Кохановер,
одновременно делая знак Коре налить нам еще водки, — это
значит, старик, что мы с тобой — люди исторические! Не в
гоголевском смысле, — что с нами, де, случаются разнообразные
истории, а в самом прямом, — потому что на наших глазах
вершится история!
Теперь я понимал. Кохановер нес чушь, — весьма
забавную, и при иных обстоятельствах я бы с удовольствием
составил ему компанию, но сейчас он явно нравился Коре, и меня
это злило. И я ушел. А потом долго жалел, что оставил их,
подозревая, что у них что-то было.
Цветы я "забыл". Я страшно распереживался; неделю не
наведывался в рюмочную, а когда наконец пришел, Кора явно
удивилась и по-моему даже обрадовалась, но ничего не сказала, а
только поблагодарила меня за "оставленные по рассеянности"
цветы. Она улыбалась даже приветливее обычного, и я твердо
решил пригласить ее куда-нибудь, но почему-то отложил это на
"попозже", а "попозже" уже напился, и вел себя так глупо, что
на следующий день вспоминал об этом со стыдом и не успокоился,
пока вновь не появился в рюмочной и не увидел, что Кора совсем
не переменилась в своем отношении ко мне.
Все же и в тот день я ничего не предпринял. Так
проходили дни и недели, а наши отношения не развивались, и это
меня тяготило и постоянно омрачало мне настроение.
Как-то, размышляя о грустном, я ехал в метро. В
полупустом вагоне я вдруг увидел Кохановера. Он сидел рядом с
молодой женщиной, которая, как я сразу определил, отнюдь не
являлась его знакомой. Прежде чем я бросил на них взгляд,
Кохановер уже заметил меня и теперь жестами приглашал сесть
рядом. Я занял свободное место напротив них.
— Офелия; а это мой однокашник, дон Горацио, --
представил нас друг другу Кохановер.
"Офелия" улыбнулась.
— Горацио, — продолжал Кохановер, — я объяснял
Офелии, что все мужчины делятся на талантливых и бездарных.
Бездарных — подавляющее большинство. Это они проложили дороги,
изобрели поезда и составили для них расписания. Они определили
скорость света и сконструировали граненый стакан. А талантливые
— они все поэты. Бездарные классифицировали поэтов,
подразделили их на реалистов и прочих; но поэты — они всегда
поэты, они не бывают реалистами, они все фантазеры и романтики.
Бездарные считают поэтов бездельниками, а самих себя --
творцами, не понимая при этом, что сами они сотворены поэтами.
Все на свете сотворено поэтами.
"Офелия" улыбалась — благосклонно, но иронично.
— И женщины сотворены поэтами, — продолжал
Кохановер. — Во времена Шекспира не было Офелии; он ее
выдумал. И такова волшебная сила искусства, что с тех пор все
женщины неосознанно стремились походить на Офелию...
Я был поражен: такой "клей"!
— И вот сегодня Офелия существует, — заключил
Кохановер и положил руку на обнаженное плечо "шекспирова
творенья".
— Но-но, вы же не Гамлет, — игриво сказала
"Офелия", слегка отстраняясь, но не отодвигаясь.
— Нет, я не Гамлет, я другой, еще неведомый
избранник! — с жаром воскликнул Кохановер.
Блеск Кохановера базировался как на таланте, так — и
не в последнюю очередь — на хорошем знании классики. Причем
знание это не являлось у Кохановера лишь добросовестно
заученным уроком, — он действительно любил Шекспира, Байрона,
Пушкина, Лермонтова, Гете, умело их цитировал и перефразировал.
Врожденное поэтическое чувство несомненно служило ему хорошим
подспорьем, и когда изменяла память, природное дарование
помогало Кохановеру находить те единственно верные слова,
которые употребил до него классик. Таким образом, под маской
простоты скрывался огромный талант и глубочайший
профессионализм.
Но как естественно это выглядело!
— Вы — поэт? — спросила "Офелия".
— Да, я — поэт! — гордо отвечал Кохановер,
вдохновленный очевидным успехом: монолог быстро перерастал в
диалог.
— А можно почитать ваши стихи?
— Разумеется. Я сам почитаю их для вас.
— Когда?
— Сегодня вечером. Почему бы нам не отправиться
сейчас ко мне?
Кохановер даже не назвал свою фамилию. В лицо она
его, очевидно, не знала, но имя-то наверняка слышала. Впрочем,
это было бы грубовато; я не остался бы в таком восхищении от
описываемого эпизода, если бы "Офелия" знала, что имеет дело со
знаменитостью.
"Офелия" колебалась.
— А вы пойдете? — обратилась она ко мне.
Я неуклюже сослался на занятость.
— Нам пора. — Кохановер встал и подал "Офелии"
руку. — Я живу у Древних развалин.
"Офелия" последний раз нерешительно взглянула на меня
и поднялась.
У Древних развалин они сошли, а я поехал дальше --
восхищенный и озадаченный. Все оказывается очень просто, и лишь
используя собственную закомплексованность в качестве
строительного материала, я расставил невидимые барьеры на своем
пути. Вдохновленный блистательным примером Кохановера я решил
немедленно отправиться в рюмочную и пригласить Кору в
"д`Арманталь" на ее ближайший выходной день. Я выбрал именно
"д`Арманталь", поскольку хорошо знал это заведение, а потому
полагал, что там буду чувствовать себя увереннее, чем в любом
другом месте. Придя к такому решению, я вышел из метро, не
доехав до Зеленой аллеи одну остановку, чтобы прогуляться
пешком, а заодно зайти в бар и довести себя до необходимой для
решительных действий кондиции.
Для начала я выпил две рюмки коньяку и подумал было
этим и ограничиться, но одна мысль задержала меня в баре. Мне
вдруг захотелось по возможности сократить сегодняшний разговор
с Корой; просто договориться о встрече и уйти. Когда эта мысль
пришла мне в голову, было десять часов вечера, а рюмочная на
Зеленой аллее закрывалась в полночь. Я провел в баре еще час,
здорово напился и вышел на улицу, основательно пошатываясь.
Теперь умнее всего было бы, конечно, отправиться домой; я даже
мельком подумал об этом, но мне неудержимо хотелось довести
задуманное до конца, да и — чего греха таить! — просто
увидеть Кору, а потому, выйдя из бара в одиннадцать, в четверть
двенадцатого я уже ломал кусты сирени в Северном парке.
Помнится, мне пришлась тогда по душе идея наломать в
парке сирени. Пьяная романтика в стиле Кохановера выглядела в
тех обстоятельствах исключительно уместной. Несомненно, я
испытал бы некоторое разочарование, появись в этот момент в
парке полиция, но, как известно, бог всегда с пьяными, и все
кончилось благополучно, если не считать того, что я до крови
исцарапал руки и разорвал на себе рубаху.
Без четверти двенадцать, пьяный, оборванный и
"истекающий кровью", я впервые предстал перед своей избранницей
в героическом обличье. Кора перепугалась, раскраснелась
(впервые я видел ее такой), кинулась мне навстречу, выхватила у
меня из рук сирень, тут же небрежно разбросала цветы по
поверхности ближайшего столика и принялась за мной ухаживать.
Она прекрасно поняла, что сирень предназначалась ей, что
поранился я ради нее, но это ее нисколько не смутило.
Кроме нас в рюмочной не было ни души; Кора промывала
мне раны, мы хохотали, целовались, я пригласил ее в
"д`Арманталь", и она легко согласилась пойти туда со мной в
ближайший понедельник.
В понедельник мы встретились в метро, и я с
удивлением подумал о том, что впервые вижу любимую девушку за
пределами ее рюмочной. В тот день многое было впервые. Удивился
лиловый кельнер Флоризель: впервые я пришел в "д`Арманталь" не
один. Удивилась Кора: ни один из ее прежних поклонников не
оказывался на поверку завсегдатаем столь дорогого ресторана;
Кора понятия не имела, к какому классу общества я принадлежу.
Удивился и я, заметив, что Кора кокетничает даже с Флоризелем.
Последнее обстоятельство меня несколько покоробило, и
я расстался в тот вечер с Корой довольно холодно, о чем жалел
уже в ближайшие дни. Конечно, я вел себя глупо и
непоследовательно; прямо из "д`Арманталя" следовало отвезти
Кору в ночной клуб или отель, а теперь благоприятный момент был
упущен и следовало начинать все сначала. Теперь мне смешно об
этом вспоминать, но тогда все казалось сложным (а может это и
было непросто!), и еще добрый месяц я ежедневно приходил в
рюмочную и не решался ничего предпринять.
В недобрый час меня посетила идея развлечься с Корой
в Ливадии. Конечно это было сущим идиотизмом — следовало
просто пригласить ее на ночь в отель. Но я ухватился за идею с
Ливадией; причем долго не мог решиться обратиться к Коре с
таким предложением.
В конце концов я решил объясниться по телефону — так
мне показалось проще. Я позвонил Коре, сказал, что
зарезервировал номер в хорошем отеле в Ливадии, и предложил ей
взять недельный отпуск и поехать туда со мной.
И все, конечно, оказалось просто: и язык у меня не
отвалился, и Кора сразу же согласилась.
Август в Армангфоре — пора дождей, а мы с Корой
полетели в Ливадию, где у соленого моря на согретом щедрым
солнцем белом песке выстроились рядами отели-казино, ежегодно
принимающие десятки миллионов туристов со всех концов света.
Этот город по праву носит неофициальный титул всемирной столицы
развлечений; я бывал в нем неоднократно и каждый раз любил в
него возвращаться — дивиться его стремительному росту,
находить все новые и новые удовольствия. И все же никогда я не
прилетал в Ливадию в таком приподнятом настроении как в августе
... года; мне было двадцать семь лет и меня сопровождала самая
желанная женщина.
Дома я без труда получил недельный "отпуск";
оглядываясь назад, могу не без известных подозрений отметить,
что Лиса никогда особо не тяготилась моим отсутствием. Впрочем,
тогда я об этом даже не подумал; повторяю: я прибыл в Ливадию,
исполненный самых радужных надежд. Если бы я мог предвидеть,
как скоро "прольется холодный душ"...
Из аэропорта (в полете — шампанское, гаванские
сигары; Кора, естественно, впервые путешествовала первым
классом) такси-кэб "с ветерком" примчал нас в самый романтичный
отель Ливадии — "Замок короля Артура". Окруженный фонтанами,
этот отель своим строением действительно походил на старинный
рыцарский замок; в него мы и вошли под звуки чарующей музыки и
сразу очутились в огромном холле-казино, вид которого привел
Кору в неописуемый восторг.
В казино стоял непрерывный разноязыкий гул, звенели
монеты, суетились тысячи людей, полуобнаженные красавицы всех
рас разносили горячительные и прохладительние напитки.
Разноцветными огнями переливалась реклама: сам король Артур
приглашал вас за Круглый Стол отведать сочный кусок говядины;
знаменитый Мерлин выпускал гусей из пустой корзины и
одновременно метал тузов из рукавов своего элегантного
современного костюма; леди Гиневра, щедро демонстрируя
необъятную грудь, зазывала однако лишь на icecream; зато рыцари
Круглого стола дружно гремели стопарями; к ним мы первым делом
и присоединились.
Мы весело провели вечер, но первая же ночь прошла
куда менее романтично. Голая в постели, Кора оказалась куда
менее привлекательной, чем в моих мечтах. Ее ноги без
обтягивающих колготок выглядели бесформенно, полная грудь
оказалась рыхлой, вислый живот порос короткими черными
волосками. Испытав вполне понятное разочарование, я все же
долго и добросовестно с ней возился. Не вдаваясь в излишние
подробности, признаюсь, что в ту ночь с трудом исполнил свои
"отпускные" обязанности и уснул, убаюканный не столько
усталостью, сколько алкоголем.
Утром меня разбудил телевизор. Было уже поздно;
близился полдень. Кора сидела на кровати и манипулировала
кнопочками дистанционного управления. Вид у нее был опухший и
— с моей точки зрения — не слишком привлекательный.
Преодолевая легкое отвращение, я поцеловал ее; она принужденно
улыбнулась. Она показалась мне разочарованной или, по меньшей
мере, озабоченной; она явно ожидала от меня большей страсти и
теперь не без оснований волновалась за наше ближайшее будущее.
Нужно было вставать и идти похмеляться. Я подумал,
что один исполнил бы это лучше. Я уже жалел, что взял Кору в
Ливадию. Я начал понимать, что моя любовь к ней являлась лишь
миражом психологического свойства. Кора принадлежала к другому
общественному классу, и, следуя известным предрассудкам, я не
должен был иметь с ней ничего общего. Роман с ней привлекал
меня как запретный плод, ибо содержал в себе некий общественный
вызов, в котором я в ту пору, очевидно, нуждался. И все это
было бы хорошо, если бы не лишило меня объективности
восприятия. Прекрасно, когда человек вопреки предрассудкам
своего класса влюбляется в девушку из другого сословия.
Прекрасно — если влюбляется естественно. Иное дело, когда
подогреваемый инстинктом противоречия по отношению к своему
непосредственному окружению, он бросается за первой же юбкой
лишь потому, что подсознательно усматривает в этом искомый
общественный вызов. Здесь важно понимать — что первично, а что
вторично. Задним числом я осознал, что Кора прельстила меня не
столько своими объективными добродетелями, сколько — и прежде
всего — тем, что встретил я ее в момент исканий и
неудовлетворенности, в пору стремления вырваться за границу
душивших меня рамок и условностей, — а она как раз и была за
границей, она родилась и выросла там, и в такой, как она, я в
ту пору больше всего нуждался. Конечно, сыграли свою роль и ее
улыбки, и ее соответствие некоторым моим низменным вкусам, но,
в общем, на ее месте вполне могла оказаться и другая, ничего
исключительного Кора из себя не представляла.
Я лежал, собираясь с силами и мечтая о пиве или, на
худой конец, о шампанском. Чуть потная Кора сидела рядом и
смотрела телевизор. От нее воняло перегаром и чем-то еще. По
одному из локальных (отельных) каналов раз за разом повторяли
один и тот же рекламный ролик: под проникновенную, поистине
волшебную музыку знаменитый Мерлин демонстрировал свои фокусы.
Сочетание этой музыки и красочных фокусов заворожило меня, и я
на время забыл про похмелье. Особенно меня поражало, как Мерлин
поминутно вытряхивал женщину из халата: она танцевала вокруг
него под все ту же музыку, а он, легко и пластично
поворачиваясь за ней следом, вдруг хватал ее за ворот,
встряхивал, и она удивительным образом исчезала, а он кланялся,
стоя с пустым халатом в руке. Это было удивительно и
непостижимо. Я подумал, не сходить ли на шоу Мерлина, и даже
сказал об этом вслух — отчасти искренне, в основном же --
чтобы хоть что-нибудь сказать. Кора охотно кивнула и
улыбнулась. Я вздохнул с некоторым облегчением и отправился в
ванную.
Приподнятое настроение, разумеется, ушло
безвозвратно, но апатию и подавленность — вместе с головной
болью — снял первый же утренний бокал пива. Похмелившись, мы
искупались в море, и, нагуляв таким образом аппетит, я с
удовольствием расправился с огромной яичницей, заказав еще
впридачу дюжину устриц. Кора почти не отставала. Мы снова пили
пиво; затем отправились смотреть фонтаны.
Обедали мы в "Магеллановом облаке". Чтобы избежать в
ближайшую ночь близости с Корой или хотя бы сделать ее менее
обременительной, я решил напиться. Кора не протестовала (она
еще не успела устать от этого), и под рыбную закуску в
прохладном ресторане я с наслаждением пил водку. За
послеобеденной чашечкой кофе я вдруг вспомнил, что вечером
телевидение будет транслировать международную встречу по
футболу с участием нашей национальной сборной. Такие вещи я не
пропускал! Я сообщил об этом Коре; она осталась равнодушной,
однако не возражала. После обеда я купил бутылку коньяку,
плитку шоколада, и к восьми часам вечера мы возвратились в
номер, где я сразу уселся смотреть футбол.
Теперь я уже не в силах припомнить, с кем встречалась
в тот день наша команда — матч был второстепенный; помню лишь,
что играл Тони Миранья, и, пользуясь случаем, я рассказал Коре,
что он — мой одноклассник. Она не поверила, чем лишний раз
продемонстрировала собственную ущербность. Я уже давно вышел из
того возраста, в котором люди придумывают себе знаменитых
одноклассников. Кроме того, мне показалось обидным — комплекс
неполноценности! — что знакомство с Тони — есть нечто, столь
меня возвышающее, в глазах Коры даже невозможное. Разозлившись,
я перестал с ней разговаривать. Безразличная к футболу, она
вскоре уснула, чему я, конечно, был только рад.
Следующее утро было как две капли воды похоже на
предыдущее. Опять похмелье, волшебная мелодия по телевизору,
женщины, вылетающие в никуда из собственных халатов (этот фокус
Мерлина — далеко не самый удивительный — меня прямо-таки
заворожил), неудовлетворенная Кора и прочее, прочее, прочее...
Несмотря на ранний час, в казино уже было людно. Мы
выпили по стакану шампанского, опуская попутно монеты в
игральные автоматы — я инфантильно, Кора с азартом. Мне вдруг
захотелось портвейна, и мы отправились завтракать за "Круглый
стол короля Артура".
У входа в ресторан стоял атлет в легких рыцарских
доспехах — серебрянная кольчуга прикрывала торс, оставляя
обнаженными мощные загорелые руки и ноги. Его бицепсы были на
редкость велики и эффектны, и мне показалось странным, что
такой человек прозябает в швейцарах, не находя себе лучшего
применения. Я невольно подумал: а что бы делал я без своего
папаши, если даже такой атлет не находит себе достойного места.
Я всегда завидовал культуристам, хотя не любил в этом
признаваться.
Когда мы подходили к ресторану, я заметил, что Кора с
вожделением разглядывает могучего стража. Никакой ревности я не
ощутил, разве лишь легкое раздражение. Как можно небрежнее я
осведомился, подают ли за "Круглым столом" портвейн. С вежливой
улыбкой "рыцарь" отвечал, что за "Круглым столом" есть все. Я
сунул ему в руку пару монет и тотчас же почувствовал на себе
неприятный взгляд Коры. В этом взгляде промелькнуло презрение,
а возможно и отвращение. Вроде я ничего плохого не сделал --
все дают чаевые швейцарам — но чувствовал себя неправым.
Обыкновенно, швейцар — существо безликое, однако данная
ситуация содержала в себе определенную психологическую
подоплеку, превращавшую этого парня чуть ли не в элемент
извечного любовного треугольника, причем мне, скорее всего,
отводилась роль "тупого угла". Так или иначе, я пытался его
уязвить, а в результате уязвил лишь себя; он же, разумеется,
ничего не заметил да еще получил от меня деньги на водку.
За "Круглым столом" (Кору поразило, что стол и впрямь
оказался общим, большим и круглым; я бы, напротив, предпочел
отдельный столик и с другой женщиной — хотя бы даже и с Лисой)
я первым делом залпом выпил стакан портвейна. Я видел, что Коре
это не понравилось, но она промолчала, к тому же ее внимание
привлекли румяные, дешевого вида, сосиски с горошком (какое
убожество!), и я наложил ей полную тарелку, а себе взял дюжину
устриц и новый стакан портвейна. Кору злило мое поведение, но
все вокруг было для нее новым и чудесным; при этом с одной
стороны — окружающее великолепие делало Кору добрее и веселее,
но с другой — на столь богатом фоне я раздражал ее еще
сильнее.
Я вышел из ресторана изрядно охмелевшим с
определенным ощущением, что меньше всего я хочу вновь оказаться
в постели с Корой, а больше всего — еще выпить. Для последнего
в "Замке короля Артура" имелись все условия. Мы отправились
играть в рулетку — играл я, а Кора стояла сзади — и я
поминутно "добавлял", а она злилась, и я злился на нее и на
себя, но не мог ничего с собой поделать. Одним словом, к
полудню я был "готов". Как комментировал подобные ситуации
покойный Гамбринус (иронично поглядывая на нас, студентов, из
под своих кустистых, как у Президента, бровей): "С утра выпил
— весь день свободен".
События того дня я помню смутно. Мы обедали с водкой
в соседнем отеле, после чего Кора "выгуливала" меня на морском
берегу. Помнится я еще где-то пил пиво, а потом у меня болела
голова, и двоились предметы перед глазами. Засыпал я вновь под
"музыку Мерлина" — видно Коре она тоже нравилась — и даже
помню, как подумал, что надо бы все-таки сходить на его шоу.
Проснулся я на другое утро в том "безобидном" (можно
было ожидать худшего) состоянии, когда очень хочется пива, и
когда — я знал это по опыту — сей благородный напиток
особенно хорошо усваивается организмом. В номере звучала все та
же музыка — Кора уже проснулась и включила телевизор. Увидев,
что я зашевелился, она уставилась на меня вопросительно и
недовольно; затем в ироничной манере осведомилась насчет наших
планов на сегодня ("Кто-то обещал сводить меня на Мерлина").
"Сначала пиво, — отвечал я и тут же, уловив ее нараставшее
возмущение, поспешил добавить: — Кассы, торгующие билетами на
шоу, все равно открываются лишь в полдень".
В стильном пивном баре (излишне говорить, что это
было в "Европе") я залпом выпил две кружки, после чего заказал
третью и — конечно же! --дюжину устриц. Мое пересохшее за ночь
нутро впитывало пиво, словно губка. Я выпил еще кружку, полил
устрицы острым соусом и вновь подозвал бармена. Тут Кора
взбеленилась и заявила, что я могу отдыхать, как мне
вздумается, она же пойдет погуляет, посмотрит другие казино. Я
испытал нечто даже вроде облегчения, возражать не стал, спросил
только — есть ли у нее деньги. Она ничего не ответила и ушла.
Я чувствовал себя последней свиньей. Мне было стыдно
перед самим собой за то облегчение, которое я испытал при уходе
Коры. Надо уметь всегда оставаться джентльменом, подумал я.
Надо, но порой очень не хочется.
Я выпил еще две кружки и вернулся в свой номер. Я
ощущал настоятельную потребность выспаться, но все же собрался
с силами и, прежде чем лечь, порылся в телефонной книге и
заказал два билета на вечернее шоу Мерлина.
Спал я долго, а когда проснулся — в вполне, кстати,
удовлетворительном состоянии — часы показывали шесть. Кора еще
не возвращалась, и я начал тревожиться. Впрочем, времени до шоу
еще оставалось достаточно, и я решил пока принять ванну, а
затем спуститься в бар, чтобы взбодриться рюмкой коньяку. Стоя
под душем, я напевал вьевшуюся в память "волшебную мелодию" и
вспоминал фокусы Мерлина. Я чувствовал себя последней скотиной
и думал о Коре не без нежности. Возможно, это был похмельный
синдром.
Когда я вышел из ванной, Кора была уже в номере и
собирала свои вещи.
— Отдай мне, пожалуйста, мой билет на самолет, --
потребовала она.
— Кора я взял билеты на вечернее шоу, — сказал я
глупо и растерянно.
Она не ответила и продолжала упаковывать свою
необъятную сумку. Вид у нее был удовлетворенный и победоносный.
По всему чувствовалось, что она нашла себе нового партнера и
переселялась к нему в номер. Я отдал ей авиабилет.
Когда он ушла, я позвонил в roomcervice и попросил
кофе, пирожных и бутылку коньяку. Еще я подумал, что неплохо бы
завтра же поменять авиабилет, чтобы не лететь обратно вместе с
Корой.
Я определенно пребывал в расстроенных чувствах, хотя
еще несколькими часами ранее не знал как отделаться от Коры.
Теперь же больная совесть не давала мне покоя. Я перебирал в
уме все недостатки Коры, напоминал себе, как еще два дня тому
назад пришел к выводу, что она мне не пара. Ничего не помогало;
меня не покидало ощущение вины и тревоги; стоило Коре уйти, как
моя любовь к ней вспыхнула с новой силой, если только можно
столь благородно охарактеризовать одолевавшие меня чувства.
В следующие два часа я выпил почти весь коньяк и
отправился на шоу.
Я спустился в казино (вход в театр Мерлина расположен
там же) за четверть часа до начала представления и присел пока
поиграть в покер. Одновременно, я попробовал поприставать к
грациозной чернокожей красавице (с лишним-то билетом на шоу!),
но она отшатнулась от меня, как от прокаженного; вид я имел,
скорее всего, ужасный.
Проиграв несколько монет, я прошел в зрительный зал,
занял свое место за столиком прямо перед сценой; грустно
взглянув на пустой соседний стул, заказал рюмку коньяку. Вот
эта-то рюмка, по-видимому, меня и скосила. А может, меня
разморило в полумраке душного зала. Так или иначе, дальнейшие
события я помню не слишком отчетливо.
Мерлин парил над сценой, распиливал себя пополам,
целовался с девушками, подносившими ему цветы, а я поминутно
заказывал себе еще коньяку и пребывал в том состоянии
опьянения, которому свойственны восторженность и отсутствие
желания ее скрывать; мне все нравилось, я улыбался незнакомым
людям, кивая им головой в сторону сцены, и одновременно --
помню это, хотя и смутно — с нетерпением ждал своего
излюбленного чуда.
Оно не преминуло свершиться — оно свершалось здесь
каждый вечер; на сцену вышла женщина в черном, расписанном
звездами халате, заиграла моя любимая мелодия, и легким
мановением руки Мерлин выбросил женщину в никуда, обратил ее в
ничто, а мгновенье спустя уже улыбался и кланялся, небрежно
накинув пустой халат себе на плечо. Зал взорвался
аплодисментами, как взрывался после каждого номера; для всех
это был рядовой фокус, далеко не самый яркий в программе, и
только я почему-то внушил себе особое к нему отношение. Теперь
уже невозможно объяснить причину — все могло сложиться
по-иному — но в силу странного стечения обстоятельств именно
этот фокус вызывал у меня особое чувство восторга. Быть может,
тому имелись и объективные предпосылки — гармония музыки,
женской грации, изящества иллюзиониста, простоты средств
(да-да, всего лишь неизвестная мне игра света и тени, не
более); но скорее всего моя слабость к этому маленькому чуду
Мерлина носила случайный характер.
Повторюсь: события того вечера сохранились в моей
памяти не слишком отчетливо — что-то лучше, что-то хуже.
Словно в ярком цветном сне помню, что как только Мерлин начал
кланяться, я выпил новую стопку и неистово заорал: "Браво!".
Мой крик не утонул в шуме аплодисментов; с улыбкой всесильного
мага, вызывающе поглядывая на меня, Мерлин поведал залу, что
другой женщины у него нет, а потому он сможет повторить
последний номер лишь в случае, если кто-нибудь из гостей
согласится выступить ассистентом. Он явно меня провоцировал,
кое-где в зале раздались надсадные смешки; меня это задело, и
пошатываясь я поднялся на сцену.
Я вовсе не уверен, что это происходило наяву, а не в
моих пьяных галлюцинациях. Я не берусь утверждать, какие из
запомнившихся мне событий того вечера были реальностью, а какие
— иллюзией, и сколь велика роль магии Мерлина в тех иллюзиях.
Едва я очутился на сцене, Мерлин накинул мне на плечи черный
халат, зазвучала все та же музыка, затем рука факира легко
коснулась ворота халата, а в следующее мгновенье я уже сидел на
своем месте в зале, а Мерлин кланялся, и гремели аплодисменты.
Дальше у меня полный провал в памяти, а очнулся я уже
в госпитале. Лечащий врач понятия не имел, был ли я в тот
памятный вечер на шоу Мерлина. Он лишь утверждал, что
госпитализировали меня в полночь прямо из казино, где
охваченный алкогольной горячкой я буянил и приставал к
незнакомым женщинам, угрожая обратить их в ничто.
Я пролежал в госпитале несколько дней. Горячка
периодически возвращалась, но все реже и лишь на короткие часы.
Медсестра потом рассказывала, что в своем безумии я был
чрезвычайно озабочен сексуально и неоднократно пытался
"вытряхнуть" ее из халата. Когда приступы окончательно
прекратились, я выписался из госпиталя и вернулся в Армангфор.
Кору я больше никогда не видел; маленькую рюмочную в
Лисьем носу до сих пор обхожу стороной.
