Лев Сергеевич Овалов. Медная пуговица
страница №3
...рассудный шаг и отправился насвою старую квартиру. Цеплис не мог не быть связан с антифашистским
подпольем, такие люди никогда не уклонялись от выполнения своего долга.
Безрассудным мое намерение было потому, что я мог привлечь внимание к нам
обоим. Но желание найти в оккупированной Риге хоть одного верного человека
было столь велико, что я пошел на этот риск.
Опыта в конспирации у меня никакого не было. Как обманывают
бдительность сыщиков, я знал только по книгам о революционном подполье:
руководствуясь ими, я долго кружил по улицам, наблюдал за прохожими и,
внезапно сворачивая в переулки, напряженно ждал появления каких-либо
любопытствующих личностей...
Лишь после такой подготовки я нырнул в ворота дома, в котором еще
недавно обитал. Во дворе остановился, помедлил. Никто вслед за мной не
появился. Через черный ход прошел на парадную лестницу и опять подождал. Все
было спокойно. Тогда я поднялся на самый верх. Тишина! Спустился ниже,
остановился перед своей бывшей квартирой и, не рискуя воспользоваться
собственным ключом, с замиранием сердца позвонил... При гитлеровцах здесь
вполне можно было нарваться на засаду!
Мне открыла дверь незнакомая, прилично одетая женщина с тонкими
поджатыми губами.
- Простите, - сказал я. - Тут, кажется, жили Цеплисы...
- Цеплисы? - переспросила она и покачала головой. - Не знаю... Не знаю
никаких Цеплисов, - холодно повторила она, подозрительно посмотрев на меня,
и вдруг чуточку смягчилась: - Впрочем, я живу здесь недавно... Если это
жильцы, которые жили тут до прихода немцев, так вам лучше всего осведомиться
о них в полиции, - решительно посоветовала она и, чуть помедлив, добавила: -
Их, кажется, забрали в полицию. - Мне показалось, что она меньше всего хочет
вступать со мной в разговор, потому что еще раз покачала головой и торопливо
захлопнула передо мной дверь.
Однако, по существу, она сказала все, что требовалось узнать. Я
оглянулся - на лестнице не было никого - и тем же путем вернулся на улицу.
Рухнула единственная надежда!..
Впрочем, этого следовало ожидать. Трудно было предположить, что
оккупанты оставят Цеплисов в покое, тем более что агенты гестапо, засланные
в Прибалтику еще задолго до войны, к приходу гитлеровских войск, несомненно,
составили проскрипционные списки всех местных жителей, подлежавших
обезвреживанию и уничтожению.
Милый, скромный, молчаливый Мартын Карлович Цеплис. Можно было только
догадываться, что с ним случилось.
Во всяком случае, надежда на помощь с его стороны рухнула. Оставалась
только одна возможность - стать, так сказать, мстителем-одиночкой, мстить
оккупантам сколько возможно и подороже продать свою жизнь. Вполне вероятно,
что я вступил бы на этот путь, если бы...
Я понимал, что действовать в одиночку следовало только в крайнем
случае, лишь окончательно убедясь, что отрезаны все другие пути. Поэтому
некоторое время следовало выжидать, пытаться использовать для установления
связи каждый случай, а до тех пор получше ориентироваться в окружающей
обстановке, узнать как можно больше секретов, и в частности попытаться
использовать Янковскую в целях, которые отнюдь не совпадали с целями самой
Янковской.
Наступило еще одно мое обычное и одновременно странное утро. Я встал,
побрился, умылся, равнодушно проглотил кашу и яйца, приготовленные для меня
заботливой Мартой, прошел в кабинет, взял попавшийся мне под руку том
Моммзена, полистал его... Нет, римская история мало интересовала меня в моем
положении!
Так я сидел, решая задачу со многими неизвестными, и ожидал появления
одной из унаследованных мною девушек. Пожалуй, только посещения блейковских
девиц и разнообразили мою жизнь.
Однако вместо какой-нибудь официантки или массажистки около одиннадцати
часов появилась сама Янковская, свежая, бодрая и оживленная.
На ней был элегантный коричневый костюм, черная бархатная шляпа и такая
же лента на шее. Она небрежно играла черными шелковыми перчатками и ни
словом не упомянула о нашем вчерашнем разговоре. Впрочем, следует сказать,
что больше она никогда уже не предпринимала попыток перейти границу
установившихся между нами корректных и внешне даже приятельских отношений.
- Все в порядке? - спросила она.
- Если вы считаете мое безделье порядком, то в порядке.
- Как раз его-то я и хочу нарушить. - Она села поближе к письменному
столу и испытующе посмотрела на меня. - Может быть, поработаем? - предложила
она.
- Мне неизвестно, что вы называете работой, - нелюбезно отозвался я.
- То же, что и все, - примирительно сказала она и поинтересовалась: -
Вы сегодня ждете кого-нибудь из девушек?
- Возможно, - сказал я. - Я не назначаю им времени для посещений, они
приходят, когда им вздумается.
- Вы ошибаетесь, - возразила Янковская. - У каждой из них есть
определенные дни и даже часы. - Она насмешливо посмотрела на меня. - Где их
список?
Я удивился:
- Список?
- Ну да, не воображаете же вы, что они не состояли у Блейка на учете.
Он был педантичный человек. Где ваша телефонная книжка?
Она сама нашла ее в пачке старых газет. Это была обычная узкая тетрадь
в коленкоровом переплете для записи адресов и телефонов. В ней значилось
много фамилий, по-видимому, друзей и знакомых, с которыми Блейк поддерживал
отношения.
Янковская указала мне на эти списки:
- Вот и ваши девушки.
Их легко было выделить среди прочих адресов, около каждой из фамилий
стояло прозвище или кличка: Пчелка, Лиза, Роза, Эрна, Яблочко - и уже затем
адрес и место работы.
Законы конспирации были сведены здесь как будто на нет. Любой
мало-мальски сообразительный человек, интересующийся деятельностью Августа
Берзиня, без особого труда обнаружил бы его миловидных агентов. Но именно
потому, что Блейк вербовал в число своих агентов только молодых и
преимущественно хорошеньких женщин, перечень их естественнее было принять за
донжуанский список художника Берзиня, чем за реестр секретных сотрудников
резидента Блейка. И все же мистер Блейк оригинальностью не отличался. Тот,
кто мог догадываться об истинных занятиях Берзиня, легко догадался бы и о
том, что и список и особы, в нем перечисленные, заведены лишь в целях
дезинформации. Хотя я сам не был профессиональным разведчиком, я бы сказал,
что это была грубая работа, рассчитанная на наивных людей. Что касалось
подлинной, более серьезной и более действенной агентуры, наличие которой
следовало предположить, я не мог обнаружить ее следов, как не могла их
обнаружить даже непосредственная сотрудница Блейка Янковская, но об этом я
узнал позже.
Пока что она пыталась приспособить меня к деятельности, которой
занималась сама.
- Кто из девушек ходит к вам чаще других? - спросила меня Янковская.
Я задумался.
- Кажется... кажется, такая полная блондинка, - неуверенно сказал я. -
Если не ошибаюсь, она служит в парикмахерской.
- Ну а теперь вспомните, когда она к вам приходила?
Я опять наморщил лоб.
- Мне кажется, она приходит раза два в неделю... Да, два раза в неделю,
по утрам! По-моему, ее зовут Эрна...
- Следует быть более наблюдательным, - упрекнула меня Янковская. - Эти
посещения надо как-то учитывать и отмечать получаемое девушками
вознаграждение...
С наивной насмешливостью посмотрел я на своего ментора.
- Нанять бухгалтера?
- Нет, этого не нужно, - спокойно возразила Янковская. - Но ни один
резидент не положится в таких делах на свою память...
Я вздохнул.
На самом деле я вел очень точный учет своим посетительницам. В спальне
у меня имелось несколько коробок с пуговицами; голубая пуговка означала,
например, Эрну, таких пуговок находилось в коробке семь, по числу ее
посещений, а пять мелких черных брючных пуговиц свидетельствовали о том, что
Инга из гостиницы "Савой" являлась всего лишь пять раз. Нет, я вел учет,
который зачем-нибудь да мог пригодиться, но не хотел сообщать об этом
Янковской.
- А кроме девушек, к вам никто больше не приходил? - спросила она меня
затем как бы невзначай.
- Приходил, - сказал я. - Владелец какого-то дровяного склада.
- И чего он от вас хотел?
- Чтобы я приобрел у него дрова на тот случай, если в нашем доме
перестанет действовать паровое отопление.
Янковская испытующе посмотрела на меня.
- И больше ничего?
- Больше ничего.
Этот посетитель и в самом деле ни о чем больше со мной не говорил и
только в течение всего нашего разговора держал в руке почтовую открытку, на
которой были изображены какие-то цветы...
Но хотя я не собирался в каждом посетителе видеть секретного агента или
шпиона, визит этого торговца показался мне странным, он явно чего-то ждал от
меня, это чувствовалось. Вполне логично было предположить, что он произнес
какой-то пароль и что я мог вступить с ним в общение, которое помогло бы мне
ближе познакомиться с практической деятельностью Блейка, но я не знал ни
пароля, ни отзыва и, можно сказать, мучился от сознания своего бессилия.
Однако и об этом я тоже не нашел нужным говорить Янковской.
- Вы все-таки записывайте всех, кто к вам заходит, - попросила
Янковская. - Дела любят порядок, и если вы начнете ими заниматься, ваша
жизнь сразу станет интереснее. - Она переменила тему разговора: - О чем
вчера говорил с вами Эдингер?
- Звал в гости.
- Серьезно?
- Сказал, что нам надо встретиться, и пригласил заехать к нему в
канцелярию.
- Когда же вы к нему собираетесь?
- Я не спешу.
- Напрасно. Не откладывайте этого свидания: в сегодняшней Риге это один
из могущественнейших людей. Добрые отношения с ним гарантируют безопасность.
Она настаивала на том, чтобы я поехал к Эдингеру в тот же день, да я и
сам понимал, что не стоит откладывать посещения.
Гестапо занимало многоквартирный шестиэтажный дом, и в комендатуре было
полно штурмовиков, они пренебрежительно оглядели меня, точно я зашел туда по
ошибке.
Я подошел к окошечку, где выдавались пропуска.
- Мне нужно к господину Эдингеру, - сказал я и протянул паспорт.
- Обергруппенфюрер не принимает латышей, - грубо ответил мне какой-то
надменный юнец. - Проваливайте!
Это было необычно для немцев: с теми, кто был им нужен, они обращались
вежливо, по-видимому, комендатура не была предупреждена обо мне.
Мне с неохотой позволили позвонить по телефону. Я попросил соединить
меня с Эдингером, и его секретарь, как только я себя назвал, ответил, что
все будет немедленно сделано. Действительно, не прошло нескольких минут, как
тот самый юнец, который предложил мне убираться, выскочил из-за перегородки
с пропуском, отдал мне честь и предложил проводить до кабинета
обергруппенфюрера.
Мы поднялись в лифте, и, когда я со своим провожатым шел по коридору,
навстречу мне попались два эсэсовских офицера в сопровождении человека без
знаков различия, но тоже в черном мундире, рукав которого украшала
устрашающая эмблема смерти - череп и две скрещенные кости.
Человек показался мне знакомым, потом я решил, что ошибся; я посмотрел
внимательнее и узнал Гашке, того самого Гашке, вместе с которым лежал в
госпитале. Он шел позади офицеров, с коричневой папкой под мышкой, важный,
сосредоточенный, ни на что не обращающий внимания, настоящий самодовольный
гитлеровский чиновник. Я пристально смотрел на Гашке, меня интересовало,
узнает ли он меня, но он кинул на меня равнодушный взгляд и прошел мимо с
таким видом, точно мы с ним никогда до этого не встречались. Мы вошли в
приемную, мой провожатый откозырял секретарю, и меня без промедления
попросили зайти к обергруппенфюреру. Эдингер со своими рыжими прилизанными
волосами и черными усиками выглядел все так же смешно, как и на вечере у
профессора Гренера, в нем не было решительно ничего страшного, хотя в городе
о нем рассказывали всякие ужасы, говорили, что он пытает людей на допросах и
собственноручно "обезвреживает" коммунистов, что на языке гитлеровцев было
синонимом слова "убивать".
Эдингер был воплощенной любезностью.
- Прошу вас... - Он указал мне на кресло. - Перед вашим приходом я
читал нашего дорогого фюрера, - торжественно сообщил он. - Какая книга!
Я было подумал, что он паясничает, но на его столе действительно лежала
гитлеровская "Моя борьба", и пухлое лицо Эдингера выражало самое подлинное
умиление.
В течение некоторого времени он вел себя как базарный агитатор: выражал
восторги по адресу фюрера, говорил о заслугах национал-социалистической
партии, восхищался будущим Германии. Но, воздав богу богово, он сразу
перешел на фамильярно-деловой тон:
- Вы позволите... - Он на мгновение замялся. - Вы позволите не играть с
вами в прятки?
- Прошу вас, - ответил я ему в тон. - Я сам стремлюсь к полной
откровенности.
Эдингер просиял.
- О господин Блейк! - воскликнул он. - Для германской разведки не
существует тайн.
Я сделал вид, что поражен его словами; человек менее самовлюбленный,
чем Эдингер, возможно, заметил бы, что я даже переигрывал.
- Ничего, ничего, не огорчайтесь, - добродушно промолвил Эдингер и
похлопал меня по плечу. - Мы умеем смотреть даже сквозь землю!
Я вежливо улыбнулся.
- Что ж, это делает честь германской разведке.
- Да, милейший Блейк, - самодовольно продолжал Эдингер. - Мы знали о
вас в те дни, когда Латвией управлял Ульманис, наблюдали за вами, когда
Латвия стала советской, и, как видите, нашли, когда сделали Латвию своей
провинцией. Еще никому не удалось от нас скрыться.
На этот раз я не улыбнулся, напротив, старался смотреть на своего
собеседника возможно холоднее.
- Что вы хотите всем этим сказать? - спросил я. - Допустим, вам
известно, кто я, что же дальше?
- Только то, что вы в наших руках, - произнес Эдингер менее уверенным
тоном. - Когда солдат попадает в плен, это на всех языках называется
поражением.
- Неудача отдельного офицера не есть поражение нации, - возразил я с
холодной вежливостью. - Не забывайте, что я разведчик, а разведчик всегда
готов к смерти. Такова наша профессия: поражать и, увы, всегда быть готовым
к тому, что могут поразить и тебя самого.
Я понимал, что все, что я говорил, было в известной степени
декламацией, но я также понимал, что декламация производит впечатление не
только на сцене.
- Мне приятно, что вы это понимаете, - удовлетворенно сказал Эдингер. -
В таком случае поговорим о стоимости выкупа.
Я выпрямился в своем кресле.
- Я еще не продан и не куплен, господин Эдингер!
- Неужели вы не боитесь смерти? - вкрадчиво спросил меня мой
собеседник. - Поверьте, смерть - это небольшое удовольствие!
- Английский офицер боится только бога и своего короля, - ответил я с
достоинством. - А с вами мы, господин Эдингер, только коллеги.
- Вот именно, вот именно! - воскликнул Эдингер. - Именно потому, что я
считаю вас своим коллегой, я хочу не только сохранить вам жизнь, но и
позволить вам продолжать свою деятельность!
Я настороженно прищурился.
- А что вы от меня за это потребуете?
Эдингер серьезно посмотрел на меня.
- Стать нашим агентом.
Конечно, я понимал, каково будет предложение Эдингера. Другого не могло
быть! Разоблаченный разведчик либо перевербовывается, либо умирает. Понимал
это и мой собеседник, а говорил со мной потому, что заранее был уверен в
ответе. Речь шла только о цене. Эдингер мерил Блейка на свой аршин; думаю,
что сам Эдингер в подобных обстоятельствах предпочел бы измену смерти. Что
же, мне приходилось поступиться честью мистера Блейка, хотя позу, принятую в
этом разговоре, следовало сохранить!
- Вы должны меня понять, господин Эдингер, - сдержанно произнес я. - Я
не могу действовать во вред своему отечеству...
- От вас этого и не требуют, - примирительно сказал Эдингер. - Нам
просто нужны сознательные английские офицеры, которые понимают, что Англии
не по пути с евреями и большевиками. Мы сумеем переправить вас в Лондон,
хотя там должны думать, что вы самостоятельно и вопреки нам героически
преодолели все препятствия. Вы будете продолжать свою службу и снабжать нас
информацией.
Это было необыкновенно благоприятное стечение обстоятельств: советского
офицера принимали за агента английской секретной службы и предлагали
поступить на службу в немецкую разведку; я мог оказаться полезен нашему
командованию, но это благоприятное стечение обстоятельств сводилось на нет
тем, что у меня не было еще возможностей связаться со своими. Пока что
оставалось одно: до поры до времени изображать из себя Берзиня, Блейка и
кого только угодно, заставить окружающих меня людей думать, будто я одержим
всякими колебаниями, дождаться удобного момента, пойти на любую мистификацию
и перебраться через линию фронта.
- Господин Блейк, я жду, - внушительно сказал Эдингер. - Не заставляйте
меня повторять лестное предложение, о котором известно даже рейхслейтеру
Гиммлеру.
- Но это так неожиданно, - неуверенно произнес я. - Я должен
подумать...
- Не стоит выбирать между дворцом и тюрьмой, - перебил меня Эдингер.
- Все же я должен подумать, - твердо возразил я. "Пусть Эдингер, -
иронически подумал я, - не воображает, что так просто купить английского
офицера!"
Эдингер испытующе смотрел на меня своими оловянными глазами.
- Ну а что будет иметь в результате всего этого ваш покорный слуга? -
деловито осведомился я. - Для того чтобы жить, надо еще кое-что иметь. Что
мне даст эта... переориентировка?
- Нас никто еще не упрекал в скупости, - гордо сказал Эдингер. - Ваши
расходы по сбору информации будут регулярно оплачиваться.
- В какой валюте? - цинично спросил я.
- В рейхсмарках, конечно, - заявил Эдингер. - Это не так плохо!
- Но и не так хорошо, - пренебрежительно возразил я. - Марка
обесценена...
- Пусть в фунтах или в долларах, - сразу согласился Эдингер и поспешил
добавить: - А после окончания войны назначенное нами английское
правительство предоставит вам высокий пост.
Он говорил вполне серьезно, этот ограниченный человек, и, как мне
кажется, верил в то, что говорил, и не сомневался в моем согласии. Но я
подумал, что мне выгодно затянуть торговлю: в глазах немцев это укрепит
позиции Блейка, а майора Макарова сделает еще недосягаемее.
- Все же я настоятельно прошу вас, господин обергруппенфюрер, - сказал
я, - дать мне какое-то время.
Эдингер встал.
- Хорошо, я даю вам неделю, - высокопарно произнес он. - Но не
забывайте: мы без вас обойдемся, а вам без нас уже не обойтись.
Я не сомневался, что этот рыжий обергруппенфюрер с удовольствием
запрятал бы меня в концлагерь, но уж слишком было заманчиво завербовать на
свою сторону офицера секретной службы противника, и поэтому этот эсэсовец не
только сдерживал себя, но даже любезно проводил до дверей своего кабинета.
Янковская дожидалась моего возвращения у меня дома, она придавала
встрече с Эдингером большое значение.
- Ну что? - спросила она, как только я вернулся.
- Предложил стать агентом германской разведки и обещал перебросить в
Лондон.
- А вы? - нервно спросила Янковская.
- Попросил неделю срока.
- Надо соглашаться, - нетерпеливо сказала она.
- И ехать в Лондон? - насмешливо спросил я. - Для мистера Блейка там не
найдется места!
- Вы сможете остаться здесь, - продолжала уговаривать меня Янковская. -
Немцы пойдут на это.
- А какая им польза от меня здесь? Истреблять латышей они сумеют и без
меня.
- Они оставят вас для того, чтобы выявить вашу агентуру.
- Этих девчонок? - удивился я.
- Ах, да не в девчонках дело! - с досадой промолвила Янковская. - Как
вы не понимаете, что все эти девицы существуют лишь для отвода глаз? Эти
девушки - ширма, они годятся только для дезинформации. Настоящую агентурную
сеть - вот что им нужно! Настоящих агентов Интеллидженс сервис, которые, как
всегда, законспирированы так, что до них не добраться ни богу, ни черту! Вот
из-за чего идет игра, как вы не понимаете!
- А кто же подлинные агенты? - спросил я.
- Например, я! - откровенно воскликнула Янковская. - Но есть и другие,
представляющие немалую ценность.
- Кто же это?
- Если бы я знала! Этого Дэвис мне не говорил. Не забывайте, он был
работником Интеллидженс сервис! Без помощи Блейка, настоящего или
поддельного, их невозможно найти.
О том, что у Блейка имелась особая агентурная сеть, существовавшая
специально для того, чтобы скрывать подлинную агентуру, догадаться было
нетрудно: в отличие от немецкой или японской разведки, которые всегда
стремились иметь широко разветвленную агентуру, английская секретная служба
предпочитала иметь агентов немногочисленных, но проверенных, серьезных и
тщательно засекреченных. Тем не менее все, что говорила Янковская, было
очень важно; она не только подтверждала мои догадки, но и в какой-то мере
могла помочь выявить английскую агентуру в Прибалтике. Нечего и говорить,
как это было бы ценно. Правда, эти сведения надо еще будет передать, но я
надеялся, что к тому времени, когда я узнаю какие-либо достоверные факты, я
налажу необходимые связи... Однако, судя по поведению Янковской, она и мысли
не допускала, что я свяжусь с советской разведкой, и меня интересовало, на
чем основана эта ее уверенность. Самое лучшее было не играть с ней в этом
вопросе в прятки, поэтому я прямо, в лоб и задал ей свой вопрос:
- А почему вы думаете, что, выявив агентуру Интеллидженс сервис, я не
передам эти сведения советской разведке?
- А потому, что вы хотите жить, - уверенно ответила Янковская. - Вы не
успеете открыть у своих рта, как будете расстреляны.
- Почему? - спросил я, недоумевая. - За такие сведения людей не
расстреливают...
- Но вы уже умерли, - нетерпеливо перебила она меня. - Неужели вы не
понимаете?
- Нет, не понимаю. Меня не требуется щипнуть за ухо для доказательства
того, что я не сплю.
- Но я ущипну вас, - сказала она. - Поедемте.
Со свойственной ей стремительностью она повлекла меня за собой. Мы
спустились вниз, сели в машину. Она привезла меня на кладбище. Тот, кто
бывал в Риге и не посетил городского кладбища, может считать это своим
упущением. Оно великолепно и похоже на музей. Монументальные гробницы и
статуи производят большое впечатление. Много человеческих поколений нашло
здесь приют и каждое оставило свой след. Янковская взяла меня за руку и
повлекла по аллеям. Она шла быстро, ни на что не обращая внимания, все
дальше и дальше, мимо гранитных плит и чугунных крестов, сворачивая с
дорожки на дорожку. Она привела меня в ту часть кладбища, где находили
успокоение наши современники. Здесь было больше песка и меньше зелени, и
памятники здесь были гораздо скромнее: современные люди как-то меньше
вступают в спор с быстротекущим временем.
Она подвела меня к какой-то могиле.
- Смотрите! - холодно сказала Янковская.
Я равнодушно посмотрел на могильный холм, обложенный дерном, на
небольшую доску из красного гранита, на анютины глазки, росшие у подножия, и
пожал плечами.
- А, да какой же вы бестолковый! - с досадой воскликнула Янковская. -
Читайте!
Я склонился к доске.
"Майор Андрей Семенович Макаров. 23.I.1912-22.VI.1941".
Да, это было странно... Странно было стоять на собственной могиле.
Потом что-то кольнуло меня в сердце.
Тревожные июньские дни 1941 года! Первые дни войны! И вот в такие дни
мои товарищи нашли время поставить на моей могиле памятник!
- Теперь вы убедились, что с майором Макаровым все покончено? -
оторвала меня от моих мыслей Янковская.
- А если Блейк захочет опять стать Макаровым? - спросил я.
- Тогда его похоронят вторично, - непререкаемо произнесла Янковская. -
Как только вы очутитесь на советской стороне, мы дадим понять, что вы Блейк,
а не Макаров. Мы дадим понять, что Макарова для того и убили, чтобы Блейк
мог выступить в его роли. Мы постараемся внушить вашим судьям, что Макаров
на самом деле всегда был Блейком.
Да, во всем том, что говорила и делала Янковская, во всем том, что
делали разведки всех империалистических государств, было много логики и
правильного расчета, они не учитывали только одного: они не знали людей,
против которых обрушивали свои козни.
Я молча пошел от "своей" могилы, и Янковская, не говоря ни слова,
неслышно последовала за мной. Она довезла меня до дому, остановила машину и
положила свою руку на мою.
- Ничего, Август, ничего, - шепнула она. - Жизнь вышибла вас из седла,
но вы сильный и найдете свое место в жизни.
- Оставьте меня в покое, - с нарочитой грубостью ответил я. - Дайте мне
побыть одному.
- Конечно, - согласилась она. - Я заеду к вам вечером.
Она уехала, а я поднялся к себе и мучительно ломал голову над тем, как
установить необходимые связи.
Но как это всегда бывает, пока я раздумывал, как, находясь среди чужих,
отыскать своих, свои искали меня и по каким-то непонятным признакам признали
во мне своего.
Глава VI. БИДОНЫ ИЗ-ПОД МОЛОКА
Вскоре после моего возвращения в комнату зашла Марта и сказала, что
меня спрашивает какой-то мужчина.
Я вышел в переднюю. Там стоял незнакомый человек. "Это еще что за
птица?" - подумал я, глядя на посетителя. Это был сравнительно молодой
человек с открытым и добрым лицом - в глазах его, я бы сказал, светилась
даже излишняя мягкость, - примерно тех же лет, что и я, может быть, чуть
старше, одетый в очень дорогой костюм и в отличной фетровой шляпе
персикового оттенка.
Незнакомец скорее понравился мне, чем не понравился, хотя сразу
возбудил мои подозрения. Чем-то он вызывал к себе чувство симпатии, и в то
же время во всем его облике было что-то деланное. Я вопросительно смотрел на
посетителя.
- Вы господин Берзинь? - Он обратился ко мне по-латышски, но языком
этим владел далеко не безупречно.
- Допустим, - сказал я. - Чего вы хотите?
Он оглянулся, но Марта уже ушла, она была хорошо вышколена Блейком.
- Может быть, мы выйдем из дома? - попросил он меня и добавил: - Так
будет лучше...
Все последнее время я жил в обстановке такого нагромождения тайн, что
никакая новая тайна не могла уже меня удивить: всякую тайну я воспринимал
лишь как естественное звено в цепи дальнейших событий.
- Хорошо, - согласился я и взял шляпу. - Погуляем.
Мы пошли по улице, как два фланирующих бездельника.
- Может быть, перейдем на английский язык? - предложил мой спутник и
тут же заговорил на хорошем английском языке. - Я рад, что нашел вас.
- Кто вы и что вам от меня надо? - строго перебил я его.
- Приятно находить то, что ищешь, - продолжал мой спутник, уклоняясь от
прямого ответа на вопрос.
- Кто вы? - повторил я. - Что вам от меня надо?
- Не нужен ли вам шофер? - спросил тогда незнакомец. - Сейчас трудно
найти хорошего шофера, почти все шоферы мобилизованы.
Основываясь на том, что мой собеседник хорошо говорит по-английски, я
подумал, что он-то как раз и принадлежит к числу тех полноценных секретных
агентов, которыми Блейк руководил в Прибалтике. В словах, с которыми он
обращался ко мне, содержался, несомненно, пароль, но я не знал его, как не
знал и отзыва. Я шел и гадал, какая фраза является паролем: "Приятно
находить то, что ищешь" или "Не нужен ли вам шофер?"
А мой собеседник продолжал тем временем разговор.
- Мне просто повезло, - говорил он. - У меня плоская стопа, и я
освобожден от военной службы...
Мы дошли до бульвара.
- Сядем? - предложил мой спутник.
Мы сели. Он осмотрелся по сторонам. Поблизости не было никого.
- Теперь познакомимся, - сказал незнакомец по-русски. - Капитан
Железнов.
Такой прием для провокатора был слишком наивен, но я должен был
заподозрить в нем провокатора; кто знал, какие подозрения вызывал я у немцев
и кого могли они ко мне подослать!
- Я не понимаю вас, - ответил я по-английски. - На каком языке вы
говорите?
- Да бросьте, нас никто не слышит, - просто и задушевно произнес
незнакомец, назвавшийся капитаном Железновым. - Я знаю, что вы майор
Макаров, и потому я к вам и пришел.
- Я вас не понимаю, - опять повторил я по-английски. - Чего вы от меня
хотите?
- Да вы не опасайтесь, товарищ Макаров, - взмолился незнакомец,
продолжая говорить по-русски. - Здесь нас никто не услышит.
Не могу передать, как мне было приятно слышать родную речь, да и
поведение моего свалившегося точно с неба собеседника было слишком наивно
для провокатора, но, как говорится, береженого бог бережет, а я вовсе не
хотел рисковать понапрасну своей головой.
- Прекратите эту нелепую сцену, - сухо сказал я, не изменяя английскому
языку. - Вы мне просто подозрительны, и вас следовало бы передать в руки
сотрудников гестапо.
Но он был настойчив, этот человек, появившийся неизвестно откуда.
- Товарищ Макаров, я же все про вас знаю, - умоляюще произнес он. - Вас
зовут Андрей Семенович, вы работник нашего генштаба, здесь, в Риге, вас
пытались убить и даже сочли убитым... Я к вам от полковника Жернова...
Все это было верно, только не было у меня уверенности в моем
собеседнике. Иностранные разведки тоже не лыком шиты, и, если меня сумели
убить, почему бы им не попытаться меня обмануть?
- Или вы будете говорить со мной на языке, который я понимаю, - строго
сказал я, - или я позову полицейского!
Мой собеседник с досадой посмотрел на меня.
- Вы чересчур осторожны или вы не тот, к кому меня направили, -
заговорил он наконец по-английски. - Полковник Жернов будет очень огорчен.
- А кто это полковник Жернов?
Теперь, когда мой собеседник опять заговорил по-английски, Блейку было
уместно заинтересоваться полковником Жерновым.
- Вы такого не знаете? - с явным огорчением задал мне вопрос
незнакомец.
- Во всяком случае, не помню, - отозвался я. - Возможно, мы и
встречались. Это какой-нибудь русский офицер?
- Да, - подтвердил незнакомец. - И у меня от него к вам письмо.
- Написанное по-русски?
- Да, - подтвердил незнакомец.
- В таком случае мне оно ни к чему. Я сказал вам, что не знаю этого
языка.
- Что же мне передать полковнику? - сердито спросил незнакомец.
Я улыбнулся.
- Привет, если мы с ним когда-нибудь встречались, только привет и
наилучшие пожелания!
Незнакомец задумался.
- Не хотите ли вы с ним... встретиться? - не совсем уверенно спросил
он.
- А разве этот самый... как его... полковник Жернов здесь? - удивился
я.
- Ну, это неважно, - неопределенно ответил незнакомец. - Я вас
спрашиваю: хотите вы с ним встретиться?
- А почему бы и нет? Если мы действительно встречались, мне приятно
будет возобновить наше знакомство.
- Хорошо, - решительно сказал незнакомец.
Минуты две или три он молчал, что-то соображая, потом передернул
плечами и отчетливо проговорил:
- Хорошо, вы с ним встретитесь. Завтра вечером я за вами зайду. Только
никому об этом не говорите. Будет хорошо, если вы достанете машину. Шофер не
нужен, я вас отвезу и привезу, но в крайнем случае можно обойтись без
машины. Скажем, часов около девяти. Что вы на это скажете?
- Хорошо, - сказал я. - Это несколько таинственно, но я люблю
приключения.
В конце концов мне нечего было терять. Если это провокация, решил я,
мне легко будет отговориться. Немцы знали, кто такой Блейк, и вполне
естественно, что Блейк мог пытаться установить связь с русскими. Блейк мог
даже заявить, что собирался выдать русских шпионов немцам, начать свою
службу у них, так сказать, не с пустыми руками. Все это можно было сделать в
том случае, если это провокация. "Ну а вдруг я на самом деле увижу Жернова?
- подумал я. - Может быть, именно он осуществляет связь с рижским подпольем
или руководит партизанами и координирует их действия? Все может быть. Тогда
было бы непростительно отказаться от этой встречи. Жернов перебросит меня к
своим, и я снова окажусь в рядах армии..."
- Значит, завтра вечером, - повторил незнакомец. Он доверительно
придвинулся ко мне. - Надо полагать, что за вами тщательно наблюдают, -
негромко сказал он. - Я постараюсь увильнуть от слежки, а вы придумайте
что-нибудь, чтобы оправдать свое отсутствие. Нельзя предвидеть все
случайности. Мы можем задержаться за городом до утра, и не надо, чтобы ваше
отсутствие привлекло внимание...
- Хорошо, я постараюсь, - согласился я.
Незнакомец испытующе посмотрел на меня и встал.
- Я могу на вас положиться?
- Да, вечером, один, с машиной и полное молчание.
Всю ночь раздумывал я о предстоящей встрече. Хотя она казалась
маловероятной, тем не менее мысль о свидании с полковником Жерновым
волновала меня.
Жернов являлся моим непосредственным начальником. Это был типичный
офицер-академик. Человек широкого образования и высокой культуры, он почти
весь свой век провел в стенах военных академий и штабных кабинетов. Молодой
офицер царской армии, он оказался в числе тех русских офицеров, которые
сразу же после Октябрьской революции перешли на сторону Советской власти.
Некоторое время он воевал на фронте - сперва на Восточном, потом на Южном, -
потом попал в штаб и здесь обрел свое призвание. Из штаба армии его перевели
в штаб фронта, из штаба фронта - в генеральный штаб. Вступил в партию,
окончил академию, остался в академии преподавателем, стал профессором и лишь
за несколько лет до войны вернулся на штабную работу. В генштабе он занимал
ответственный пост и, помимо своей основной работы, много помогал нам,
молодым офицерам. Но представить себе Жернова в полевых условиях и тем более
в условиях партизанской войны я не мог. Да и возраст его был уже не таков,
чтобы находиться на переднем крае. Однако случиться могло все!
Хотя, конечно, не исключена была и возможность провокации. Имя Жернова
вполне могли использовать в качестве приманки, на которую можно было меня
взять.
Да, всю ночь раздумывал я, действительно ли мне доведется встретиться с
полковником Жерновым, или это всего-навсего провокация, и мне, если я не
погибну, придется выкручиваться, изворачиваться и доказывать, что согласился
встретиться с русским полковником Жерновым только для того, чтобы выдать его
немцам. Однако вряд ли незнакомец стал бы предупреждать меня о слежке и
советовать найти объяснение для своего отсутствия, если бы он был
провокатором...
Это было бы ему просто не нужно, хотя он мог это сказать с целью
вызвать к себе больше доверия.
Так или иначе, но, принимая предложение незнакомца, я должен был
обезопасить себя со стороны Янковской и Эдингера, вернее, со стороны ищеек
возглавляемого им учреждения. Свой маневр я решил начать с начальника
гестапо. В случае, если против меня затевалась провокация, он себя
как-нибудь да выдаст, когда я предупрежу его о своем отсутствии, думал я. У
меня составилось впечатление, что это был характер театральный, склонный к
эффектам. Эдингер, рисующийся своей проницательностью, мог бы играть
благородных отцов в старинных мелодрамах. Стоит мне соврать, думал я, как он
не удержится от удовольствия вывести меня на чистую воду. Начать следовало с
Эдингера, и. если мой незнакомец не подослан гестапо, я надеялся до
чего-нибудь договориться и даже сослаться затем на Эдингера, чтобы оправдать
свое отсутствие в глазах Янковской.
Я с утра созвонился с Эдингером по телефону, и на этот раз мне не
пришлось заходить в комендатуру, меня ждали у подъезда и тотчас проводили к
нему: очевидно, мистер Блейк серьезно интересовал немцев.
- Господин обергруппенфюрер, я много думал над вашим предложением, -
заявил я ему с места в карьер.
- Отлично, - одобрил Эдингер.
- Я думаю, мне следует активизироваться, - продолжал я.
- Это тоже правильно, - согласился Эдингер.
- Поэтому я хотел бы иметь немного больше свободы.
Эдингер испытующе посмотрел мне в глаза.
- Выскажитесь, - попросил он. - Я не совсем понимаю, чего вы хотите.
- Не скажете же вы, что я предоставлен самому себе? Вы ведете за мной
очень тщательное наблюдение.
- Нет, не скажу, - согласился Эдингер и, подумав, откровенно признался:
- Мы изучаем вас, но я не сказал бы, что очень тщательно. Некоторые из ваших
девушек работают у нас, но... - Он провел рукой по столу, как бы смахивая
невидимые крошки. - Но все это не то. - На его лице появилось мечтательное
выражение. - Девушки!.. Я не знаю, чем вы там с ними занимаетесь, но не
думаю, что ради них вы провели в Прибалтике несколько лет. - Он повел
усиками, точно таракан. - Вы хороший конспиратор, господин Блейк. Я должен
признаться, мы не знаем о вас ничего существенного, поэтому мы и решили
установить с вами контакт.
Я мысленно поблагодарил своих посетительниц; надо полагать, они
добросовестно информировали немцев о наших свиданиях, и так как, по
существу, им нечего было обо мне сказать, немцы считали, что я хорошо
скрываю от них свою истинную деятельность.
- Так о какой свободе вы говорите, господин Блейк? - поинтересовался
Эдингер.
- В данном случае о свободе передвижения, - сказал я. - Я буду
откровенен с вами, господин обергруппенфюрер. Вы буквально блокировали меня
в Риге, а мне необходимо связаться с Лондоном.
- Кто же вам мешает? - любезно осведомился Эдингер. - Вы так ловко
устраиваете свои дела...
- Вот поэтому-то я и не могу выполнить свое намерение, - с досадой
подчеркнул я. - Не считайте меня мальчиком. Если бы я держал рацию у себя
дома, вы давно бы меня запеленговали. В том-то и дело, что моя рация
заморожена.
- Ваша рация в Риге? - поинтересовался он.
- В окрестностях Риги. Я хочу снестись с Лондоном, возникнуть, так
сказать, как феникс из пепла. Возможно, там меня даже похоронили. А потом...
потом мы продолжим наш разговор...
Эдингер снова пошевелил своими усиками.
- Вы толковый парень, Блейк, но вам не удастся меня провести, -
самодовольно произнес он. - Я знаю, о чем вы будете говорить с Лондоном. Вы
скажете, что вас вербует немецкая разведка. - Он хитро посмотрел на меня,
желая знать, какое впечатление произвели на меня его слова. - Но мы... мы не
возражаем против этого. - Легкий смешок вырвался у него. - В этом есть своя
логика. Запрашивайте, запрашивайте инструкции. Вам посоветуют согласиться.
Пусть английская служба знает, что вы связаны с немецкой разведкой, это
обеспечит вашу безопасность со стороны англичан, а работать вы будете на
нас: умные люди всегда работают на победителя.
Я молчал, как бы пораженный проницательностью своего будущего шефа.
- Поэтому отправляйтесь и размораживайте свою рацию, - продолжал
Эдингер. - С моей стороны помех не будет.
- Но я не хотел бы, чтобы меня сопровождали невидимые спутники. Доверие
за доверие, господин обергруппенфюрер. Или вы доверяете мне, или вряд ли мы
с вами договоримся.
Эдингер добродушно засмеялся.
- Вы все хитрите, Блейк, вы боитесь, что я воспользуюсь вашей рацией
помимо вас. Но я действительно считаю вас своим коллегой и окажу вам
доверие: мы освободим вас от наблюдения.
Разумеется, он мне нисколько не верил.
- Итак, вы можете ехать куда хотите, - согласился Эдингер и
предусмотрительно добавил: - В радиусе... в радиусе... ну, скажем,
сорока-пятидесяти километров... - Он опять посмотрел на меня со всем
возможным добродушием. - Надеюсь, вы не захотите бежать? - И сам тут же
ответил: - Нет, вы достаточно благоразумны. Во-первых, вам не прорваться,
во-вторых, в этом нет смысла...
Он был убежден, что разведчик такой квалификации, как Блейк, не захочет
выйти из игры.
- Я попрошу вас еще об одной любезности, - небрежно сказал я. - Я скажу
госпоже Янковской, что уезжаю из Риги вместе с вами.
Эдингер ответил вопросом:
- Побаиваетесь ее?
Я пожал плечами.
- Не слишком, но не хочу посвящать ее во все дела.
- Вы умница, Блейк, - похвалил меня Эдингер. - Вы понимаете, что никто
в Риге не осмелится интересоваться мною. - И доверительно добавил: - Эта
дама малосимпатична, и я бы давно прибрал ее к рукам, но у нее сильные
покровители...
Подробнее он не высказался.
- И еще одна деталь, господин обергруппенфюрер, - обратился я к
Эдингеру, пользуясь его хорошим настроением. - Какой-нибудь документ,
пропуск, который я смогу предъявить, если мною кто-нибудь заинтересуется.
- О, это не представляет трудностей! Я выдам вам корреспондентский
билет. Вы будете художником местной газеты...
Он отдал распоряжение приготовить для меня удостоверение, и я, не
заходя ни в какие редакции, получил его тут же, в канцелярии. Удача моих
переговоров объяснялась тем, что у Эдингера не возникало ни малейшего
сомнения в подлинности Блейка! Встретившись с Янковской, я сказал, что
ненадолго уезжаю из города.
- Мне понадобится машина. Я буду признателен вам, если вы отдадите ее
сегодня в мое распоряжение.
- Что ж, машина ваша, вы вправе ею распоряжаться. Но куда это вы
собрались?
- Недалеко, - лаконично ответил я. - Хочу немного проветриться на лоне
природы.
Янковская испытующе посмотрела на меня.
- А я не могла бы вас сопровождать?
- Нет, - решительно возразил я. - Ведь вы сами говорили, что мистер
Блейк посвящал вас не во все свои тайны.
Она посмотрела на меня еще настороженнее.
- Это тайна? - многозначительно спросила она.
- Как вам сказать?.. - замялся я. - Я не вижу в этом особого секрета,
но меня просили не посвящать вас.
По-видимому, Янковскую осенила какая-то догадка, она внезапно села за
обеденный стол - мы разговаривали в столовой, - подперла голову ладонями и
задумчиво посмотрела на меня.
- Послушайте... - нерешительно сказала она. Я видел, что она
колеблется, не знает, как меня назвать. - Послушайте... Андрей Семенович...
Вы... я не хочу вам зла... Вы... собираетесь бежать?
Я снисходительно на нее посмотрел.
- Видите ли, Софья Викентьевна, вы впервые задаете мне неумный вопрос.
Если бы я собирался бежать, я бы поостерегся ставить вас об этом в
известность... - Я усмехнулся. - Вас слишком терзает женское любопытство, и,
пожалуй, лучше его удовлетворить. Я собираюсь прогуляться за город не с кем
иным, как с начальником гестапо господином Эдингером!
- Но зачем же вам тогда нужна машина? - быстро спросила Янковская.
- Если мне не изменяет сообразительность, господин Эдингер намеревается
устроить встречу Блейка с кем-то, кого он считает одним из моих сотрудников,
- тут же нашелся я. - Как мне кажется, я играю до некоторой степени роль
приманки, поэтому я и должен ехать на своей машине. Эдингер будет лишь
сопровождать меня...
Янковская бросила на меня быстрый подозрительный взгляд.
- А что, если я сейчас позвоню Эдингеру? - вызывающе спросила она. -
Что вы на это скажете?
- Прошу вас, - небрежно сказал я, хотя мне совсем не хотелось, чтобы
она разговаривала с Эдингером: кто знает, какие между ними были отношения и
что мог он ответить ей.
Она решительно прошла в кабинет и позвонила Эдингеру.
- Господин обергруппенфюрер, у меня к вам просьба, - обратилась она к
нему капризным тоном избалованной женщины. - Я приглашаю господина Берзиня
провести сегодня вечер в ресторане, но он говорит, что должен сопутствовать
вам в какой-то поездке. Не могли бы вы его освободить?
Я беспечно посматривал на Янковскую, хотя на самом деле чувствовал себя
очень тревожно: я не знал, что ответит Эдингер, и не был уверен, что он меня
не подведет. Но, должно быть, уж очень ему хотелось завоевать Блейка!
Янковская опустила трубку.
- Нет, вы не обманули меня, - удовлетворенно произнесла она и вдруг со
свойственной ей быстрой сменой настроений раздраженно выкрикнула: - Только
он напрасно пытается выключить меня из игры! - Она помолчала и как-то
угрожающе, с явной целью произвести на меня впечатление, добавила: - Этот
Эдингер излишне самостоятелен... Что ж, посмотрим... - Она задумчиво
покачала головой. - Смотрите, Андрей Семенович, не переигрывайте, послушайте
моего дружеского совета. Может быть, вы и впрямь входите во вкус этой игры,
но Эдингер не та лошадка, на которую ставят опытные игроки.
Больше Янковская не сказала ничего, но я видел, что она встревожена
моей намечающейся близостью с Эдингером. Она сохранила мне жизнь отнюдь не
для того, чтобы я вырвался из-под ее влияния. Когда она ушла, я выглянул в
окно: машину она оставила у подъезда.
Вечером я сел у окна. Мой вчерашний посетитель появился на улице около
девяти часов; он шел настолько уверенно и непринужденно, что мои подозрения
вспыхнули с прежней силой. Идти так, как шел этот незнакомец, могут только
люди, абсолютно убежденные в том, что за ними не следят, что за ними некому
и не из-за чего следить.
Неужели Эдингер разговаривал со мной для отвода глаз, а на самом деле
немцы ведут на меня облаву и загоняют в приготовленный капкан?
Тем временем вчерашний посетитель приблизился к дому и скрылся в
подъезде. Предупреждая его звонок, я сам пошел открыть дверь: мне не
хотелось, чтобы его видела Марта. Но, как нарочно, Марта находилась в
передней, она чистила коврик перед входной дверью.
Раздался звонок, и Марта открыла дверь.
- Заходите, пожалуйста, - вежливо сказала она и посторонилась, уступая
гостю дорогу.
Мы поздоровались.
- Все в порядке? - весело спросил незнакомец.
- Как будто, - неопределенно ответил я.
- Поехали? - спросил он.
Я кивнул и обернулся к Марте:
- Если завтра заедет госпожа Янковская, передайте, я вернусь поздно.
- Хорошо, - отчужденно произнесла Марта, сняла с вешалки мое пальто и,
подавая его мне, сказала уже другим, более приветливым тоном: - Добрый путь
вам, добрый путь, господин Берзинь.
У нас с Мартой установились ровные и, я бы сказал, спокойные отношения.
Она делала свое дело, я жил своей жизнью, мы не мешали друг другу. Она
производила хорошее впечатление - занятая всегда какой-нибудь работой, она
не обнаруживала интереса к моим занятиям, но...
Кто мог поручиться, что Марта не приставлена ко мне, кто мог
поручиться, что немцы или англичане не платят ей деньги за то, чтобы она
держала мистера Блейка под соответствующим надзором?
- А если я экстренно для чего-нибудь понадоблюсь, мы будем в ресторане
"Эспланада", - сказал я на всякий случай. - Хотя госпоже Янковской лучше об
этом не говорить.
Пистолет Блейка был у меня в одном кармане, кастет, который я стал
носить по совету Янковской, - в другом.
- Поехали, - сказал я.
Мы спустились вниз. Незнакомец кивнул на машину.
- Поведу я?
Я открыл дверцу.
- Садитесь, я сам поведу машину.
Мы сели, двинулись, и в этот момент, когда я, по существу, отдался в
руки своему спутнику, мне почему-то почувствовалось, что никакой он не
провокатор, не враг и не шпион, а действительно капитан Железнов...
Нельзя, конечно, руководствоваться в жизни одной интуицией, она может -
да и как еще! - подвести в самый решительный момент, но нельзя и полностью
ею пренебрегать: нередко необъяснимое чувство симпатии или антипатии
способно направить наши шаги в нужном направлении. Подумав о том, что мой
спутник на самом деле советский офицер, я как-то успокоился и, вместо того
чтобы предаваться всяким тревожным мыслям и колебаниям, сразу сосредоточился
на внешних впечатлениях, что особенно важно для того, кто ведет машину по
улицам большого, многолюдного города.
Наступал вечер, улицы редели, все спешили разойтись по домам,
неторопливо шагали лишь немецкие офицеры; на каком-то углу стоял патруль и
проверял у прохожих документы; из окон кафе доносились звуки музыки и
какие-то выкрики.
Словом, жизнь в оккупированной Риге шла своим чередом.
Я вел машину не торопясь: в Риге не торопились только победители, и чем
медленнее вел я свою машину, тем меньше подозрений мог возбудить.
Со своим спутником я почти не разговаривал; говорить по-английски не
хотелось, говорить по-русски опасно.
- Куда ехать? - коротко спросил я его.
- В сторону Межапарка.
Этот громадный парк, больше напоминающий тщательно ухоженный лес,
составлял гордость рижан и был излюбленным местом прогулок, пикников и
спортивных состязаний. Но в этот военный вечер в парке не было никого, лишь
где-то в глубине, в самой чаще, стояли, если верить сведениям посещавших
меня девушек, орудия противовоздушной обороны. Миновали Межапарк.
- А теперь? - спросил я.
- Теперь мы поменяемся местами. - Мой спутник заговорил по-русски. -
Дальше машину поведу я.
Он напрасно пытался поймать меня, я решил соблюдать осторожность до
конца.
- Я вас не понимаю, - упрямо повторил я по-английски. - Напрасно вы
считаете меня русским.
- Ну и выдержка у вас! - одобрительно пробормотал он по-русски и
перешел на английский язык. - Дайте мне руль, придется петлять, я доберусь
быстрее.
- А если я не дам?
- У вас просто ничего не получится, - ответил он спокойно. - Вы не
сможете здесь ориентироваться... - Он улыбнулся и доверительно сказал опять
по-русски: - Положитесь на меня.
Я пожал плечами, и мы поменялись местами.
- Теперь держитесь, - сказал мой спутник. - Поиграем немножко в
прятки...
Он начал кружить по дорогам, мы ехали то в одну, то в другую сторону,
быстро проезжали мимо одних хуторов и медленно мимо других, потом он резким
рывком свернул с дороги и остановился за каким-то домом.
Было тихо, мой спутник выглянул на дорогу - нигде никого. Поехали
дальше.
Так он проделывал несколько раз, сворачивал с дороги, останавливал
машину и ждал. Но мы ни разу не заметили, чтобы нас кто-нибудь преследовал.
Потом он опять начал петлять, помчались по одной дороге, свернули на
другую, приблизились к какому-то хутору, подъехали к какой-то мызе и
неожиданно въехали в раскрытые ворота.
- Вылезайте, - быстро сказал мой спутник.
...
