Лев Сергеевич Овалов. Январские ночи
страница №2
...чем движении. В Европерабочие партии сложились в условиях сравнительно мирного развития
капитализма, в России же рабочая партия складывалась в условиях назревания
революции. Перед ней стояла задача подготовки масс для революции, и именно
на этом съезде, в острой борьбе с различными проявлениями оппортунизма,
партия большевиков определилась как ведущая революционная сила.
В дни съезда Ленин все свои духовные силы отдавал борьбе с
оппортунистами, Надежда Константиновна рассказывала впоследствии, как
нервничал Владимир Ильич, почти не ел, не спал...
Съезд положил начало целой эпохе. Именно в эти дни возникла партия
нового типа, которой суждено было повести пролетариат в бой против
самодержавия и капитализма.
Не успел закончиться съезд, как Ленин повез искровцев на Хайгетское
кладбище.
- Мы обязательно должны там побывать.
Лондон жил обычной суетливой и шумной жизнью. Субботний день шел к
концу, наступал уик-энд. Оживленно торговали магазины. Тысячи лондонцев
торопились за город. Из парков доносились всплески музыки.
За оградой кладбища Владимир Ильич сразу же свернул влево и пошел мимо
мраморных дев и белокрылых ангелов, уверенно указывая дорогу.
Повсюду синели, желтели, лиловели цветы: бархатистые анютины глазки,
маргаритки всех колеров, холодные белые лилии.
Ленин еще раз свернул у развилки и остановился возле скромной могильной
плиты. Тут он обернулся, и к нему подошла Надежда Константиновна. Она подала
ему цветы. Несколько прелестных палевых роз. На лепестках еще дрожали капли
росы.
Землячка никогда еще не видела Ленина таким... таким... она искала
слово... просветленным, подумалось ей.
Лицо Ленина выражало сосредоточенное внимание. Простым и быстрым жестом
он положил розы на край плиты. И тут же обернулся к тем, кто пришел вместе с
ним.
Он смотрел на своих товарищей по борьбе и молчал. Молчала Надежда
Константиновна. Молчала Землячка. Молчали все. Все они находились в пути.
Позади книги, рабочие кружки, стачки, забастовки, а впереди...
Впереди - революция. Пролетарская социалистическая революция!
Ленин еще раз посмотрел на скромную могильную плиту, потом прищурил
глаза и слегка улыбнулся.
- Ничего, - задумчиво произнес он, - придет время, и рабочие всех стран
поставят Марксу памятник, достойный его гения.
И так же решительно, как шел сюда, повернулся и пошел к выходу.
Кафе "Националь"
В своей памяти Землячка нередко возвращалась к одному разговору,
состоявшемуся в Лондоне.
После одного из заседаний к ней подошли Гольдблат и Абрамсон, два
делегата от Бунда, еврейского социал-демократического союза, возникшего в
конце прошлого столетия в западных губерниях России. Очень вежливые и
обходительные люди, один быстро воспламеняющийся и в моменты волнения
крикливый, другой сдержанный и даже чуть играющий в "мудреца".
- Розалия Самойловна, хотелось бы с вами поговорить, - обратился к ней
Гольдблат. - Не уделите ли вы нам сколько-нибудь времени?
Землячка насторожилась. Обходительны-то они обходительны, но после
дебатов на съезде она утратила к ним всякую симпатию - они выступали вразрез
с той точкой зрения, какую поддерживала и отстаивала Землячка, их речи
дышали национализмом, а он претил Землячке еще с гимназических лет.
О чем... О чем они хотят с ней говорить? Неужели хотят вступить в
какие-нибудь переговоры с Лениным и выбрали ее в посредницы?
- Хорошо, - согласилась Землячка. - Пойдем сейчас по домам и по дороге
поговорим.
- Нет, нет, это слишком важный вопрос, - вмешался Абрамсон. - Хочется
побеседовать в более непринужденной обстановке...
Он как бы размышлял - где бы им побеседовать, хотя на самом деле, как
потом поняла Землячка, место для встречи было выбрано ее собеседниками еще
до того, как они к ней подошли.
Но тут Гольдблат сделал вид, будто его осенила блестящая идея:
- Позвольте пригласить вас в какое-нибудь кафе?
Пригласи ее каждый из двух этих людей в отдельности, она могла бы
приписать приглашение обычной любезности, но двое... Нет, у них на нее
какие-то виды. Впрочем, она ничего не имела против разговора, вдруг они
одумались и ищут пути к примирению. Землячка улыбнулась:
- Какими вы стали европейцами.
Вышли на улицу. Землячка плохо ориентировалась в Лондоне и
вопросительно взглянула на своих кавалеров.
- Не беспокойтесь, - галантно объявил Гольдблат. - Мы повезем вас туда,
где вам наверняка понравится.
Было еще не поздно, стоял отличный, а для Лондона даже сверхотличный
летний день, текла толпа возвращающихся с работы служащих, плавно катились
омнибусы, и Землячка сделала шаг к остановке.
- Нет, нет, - остановил ее Гольдблат и слегка придержал за локоть.
Он остановил проезжавший кеб.
- Прошу вас.
Кебмен неторопливо понукал лошадь, экипаж мягко покачивался на
рессорах, и Гольдблат расспрашивал Землячку, как ей нравится Лондон, как она
в нем устроилась, скоро ли собирается в Россию... И ни одного вопроса по
существу разногласий, которые их волновали на съезде!
Вскоре они попали в район, отличающийся от центральных лондонских
магистралей: небольшие дома, грязь на улицах, сотни маленьких лавочек и
магазинчиков, и синагоги, синагоги, небольшие, приземистые, с шестиконечными
звездами.
- Уайтчепль, - сказал Гольдблат. - Мы почти уже приехали.
Они находились в той части Лондона, которая была заселена
преимущественно еврейскими выходцами из России, жившими здесь своей
обособленной жизнью.
Кеб остановился перед невзрачным двухэтажным зданием. Над дверью висела
вывеска, на синем фоне желтели буквы еврейского алфавита.
- "Националь", - нараспев прочел Гольдблат и сказал по-еврейски: -
Настоящий кошерный ресторан.
Они очутились в тесном помещении: десятка полтора столиков, расшатанные
стулья, в глубине стойка, несмотря на день, освещенная керосиновой лампой.
Землячка растерянно огляделась: куда она попала? Из гигантского
цивилизованного города ее перенесли в грязную еврейскую корчму.
Да и посетители были под стать обстановке: пожилые евреи в допотопных
засаленных сюртуках, молодые люди в клетчатых пиджаках и клетчатых жилетах,
а двое стариков с длинными седыми бородами сидели даже в ермолках.
К вошедшим подошла девушка с большими черными глазами, высокой
прической и локонами, спускавшимися ей на виски. Она вполне могла бы служить
натурщицей художнику, рисующему картины на библейские сюжеты.
Она спросила что-то по-еврейски и тут же указала на столик в глубине
столовой - их, оказывается, ждали.
Не успели они сесть, как появился заранее заказанный обед:
кисло-сладкое мясо, фаршированная рыба, гусиные шейки, рубленая селедка -
все те традиционные блюда еврейской кухни, которыми угощали Розочку, когда
она ездила с родителями в гости к своей менее просвещенной родне.
Не без торжественности Гольдблат и Абрамсон ухаживали за своей дамой,
они как бы вернулись в мир, который был им ближе и дороже, чем вся Европа.
И черноокая эта девушка, и услужливый старик за стойкой, который,
по-видимому, был ее отцом, и все эти памятные с детства блюда, и даже свет
керосиновой лампы не могли не затронуть каких-то струн в сердце Розочки
Залкинд - старая, уютная, но в общем-то печальная жизнь. Нет, не такой жизни
хотела она народу, дочерью которого была. Нет, не хотела она, чтобы хоть
кто-нибудь из ее соотечественников оставался в черте оседлости, даже
выдуманной ими самими.
А здесь было ясно, что черта эта существует!
- Я слушаю, - обратилась она к своим сотрапезникам. - О чем же вы
хотели со мной говорить?
- Ну как, Розалия Самойловна? - вопросом на вопрос ответил Гольдблат и
повел рукой вокруг себя. - Разве все это ничего не говорит вашему сердцу?
И Землячка сразу поняла, о чем будет разговор.
- Говорит, - подтвердила она. - И говорит очень-очень многое.
- Неужели все это вас не трогает? - подчеркнуто повторил Гольдблат. -
Мы здесь дома, дома!
Нет, Землячка не чувствовала себя в этой харчевне дома, все здесь чуждо
ей, да и вообще никому не нужно.
- Все это очень трогательно, - заметила она, - но я полагаю, что
привезли вы меня сюда не для того, чтобы угостить гусиными шейками?
- Вы еврейка, Розалия Самойловна, - строго произнес Абрамсон. - А Ленин
пренебрегает интересами евреев или не понимает их.
- Мы почему решили поговорить с вами? - вмешался Гольдблат. - Мы не
хотим терять таких людей, как вы.
- Все евреи, - перебил его Абрамсон, - должны группироваться вокруг
Бунда.
Землячка задумчиво провела пальцем по столу.
- Это старая песня, - сказала она. - Может быть, не надо возвращаться к
пройденному?
- Нет, надо, - возразил Абрамсон. - Евреи должны найти общий язык между
собой, чтобы как-то противостоять русским националистам. Вот, например,
Мартов считает, что еврейский рабочий класс является достаточно внушительной
силой, чтобы не быть лишь придатком к общерусскому революционному движению.
- Это Мартов вам так сказал? - удивилась Землячка.
- Да, мы говорили с ним, - подтвердил Гольдблат, - и он обещал нам свою
поддержку.
- Против русского национализма? - переспросила Землячка не без иронии.
- Но не будете же вы отрицать, что мы совершенно особая нация, мало чем
связанная с другим населением России? - в свою очередь возразил Абрамсон.
Она уже представляла себе дальнейший ход разговора и подумала, не
оборвать ли его, не подняться ли и просто уйти, но решила договорить все до
конца.
- Ленин возражает против всякой самостоятельности Бунда, - сказал
Абрамсон. - Он хочет, чтобы мы стали лишь послушным придатком русской
социал-демократической партии.
Нет, Землячка не хотела терять для революции даже этих людей, несмотря
на все их заблуждения; в ней заговорило ее пропагандистское призвание, она
должна, должна их переубедить.
- Вы или не понимаете, или сознательно искажаете Ленина, - сказала
Землячка мягко, как говорят терпеливые учителя с упрямыми учениками. - Как
вы думаете, есть у еврейских рабочих интересы, отличные от интересов русских
рабочих?
- Конечно! - воскликнул Гольдблат. - У нас свой язык, и даже
территориально мы живем обособленными колониями.
- А вы знаете, - вдруг спросила его Землячка, - язык, которым написана
библия?
- Древнееврейского языка я не знаю, - важно ответил Абрамсон. - Но...
- Так вы что же, жаргон считаете еврейским языком? - насмешливо
воскликнула Землячка. - Еврейский язык - это язык библии, а вам, с вашими
теориями, остается только разработать теорию особой национальности русских
евреев, языком которой является жаргон, а территорией - черта оседлости!
Абрамсон уставился на Землячку сверкающими глазами.
- Значит, вы отрицаете национальные особенности еврейства?
- Да не я, не я - это отвергает современная наука, - пыталась Землячка
втолковать ленинские мысли своим собеседникам. - Вы же читали Каутского.
Немецкие и французские евреи не похожи на евреев польских и русских.
Развитие политической свободы всегда шло рука об руку с политической
эмансипацией евреев, с переходом их от жаргона к языку того народа, среди
которого они живут, и процессом их ассимиляции с окружающим населением.
Абрамсон ожесточенно ковырял рыбу вилкой, и взгляд его становился все
злее и злее.
- Значит, вы отказываетесь от своей нации?
- Да я не отказываюсь!! - воскликнула Землячка. - Но не национальная
принадлежность определяет мою политическую позицию. Когда я сижу на нашем
съезде, я думаю не о том, что я еврейка, а о том, что я революционерка,
социалистка. У нас у всех общая цель...
- Какая же? - выкрикнул Гольдблат.
- Социальная революция, - наставительно ответила Землячка. - Только
одни реакционные силы стараются закрепить национальную обособленность
еврейства. Враждебность к евреям может быть устранена, когда они сольются со
всей массой населения, и это единственное, поймите, единственное возможное
разрешение еврейского вопроса.
Нет, зря они угощали эту особу своим заранее заказанным обедом - это
понимали сейчас и Гольдблат, и Абрамсон. Она оторвалась от еврейства, она
растворилась в русской среде и совершенно не чувствовала себя еврейкой!
- Мы напрасно привезли вас сюда, - сердито произнес Абрамсон. - Вы
утратили вкус даже к еврейской национальной кухне.
- О, почему же! - кротко возразила Землячка. - Все очень вкусно. Но я
предпочту видеть нашу официантку в университете, а этих стариков - вымытыми,
выбритыми и в более приличной одежде.
Абрамсон даже отодвинулся от стола.
- Значит, вам безразлично, кошерную курицу вы едите или нет?
- Послушайте, господа! - воскликнула Землячка с нескрываемым
удивлением. - Вы же называете себя марксистами, материалистами, атеистами!
Имеет ли значение, по какому ритуалу зарезана ваша курица?
Она видела, ее собеседники откровенно на нее сердятся. Они казались ей
детьми, а себя она рядом с ними чувствовала взрослой. Педагогические
наклонности побуждали ее помочь этим людям разобраться в своих ошибках, но
она не обольщалась - вряд ли это удастся, думала она...
Национальная ограниченность - страшная болезнь, она уведет этих людей в
лагерь врагов пролетарской революции, и с ними Землячке предстоит долгая и
упорная борьба.
Рассказ о съезде
Давно ли брела она теплым августовским вечером по мрачным, запорошенным
копотью тесным переулкам Восточного Лондона, выбираясь из Уайтчепля после не
очень-то веселого обеда с двумя сердитыми и крикливыми бундовцами?..
И вот она уже в России, вот уже осень, брызжет ранний осенний дождик, и
ей уже не до отвлеченных талмудистских споров - человек для субботы или
суббота для человека.
Впереди - работа, одна лишь работа, тяжелая, неприметная и безмерно
необходимая.
Местом пребывания Землячки намечен пока что Петербург, но по пути
предстояло еще заехать в Москву, рассказать московским товарищам о только
что состоявшемся съезде.
Она остановилась на Солянке, у фельдшерицы Полозовой. Та служила в
Воспитательном доме и имела при нем казенную квартиру. В Воспитательном доме
сотни сотрудников, всегда большое оживление, среди общей сутолоки легко
избежать ненужного внимания. И хотя формально Полозова в партии не состояла
и числилась лишь в "сочувствующих", она выполняла немало серьезных
поручений, которые давали ей знакомые революционеры.
Сразу по приезде Землячка зашла в Московский комитет, явку ей дала сама
Надежда Константиновна.
- Я только что со съезда.
- А мы ждем вас.
Договорились, что Землячка выступит у Гужона, в мастерских
Московско-Казанской железной дороги и в типографии Кушнерева.
- Там есть проверенные большевики и немало сочувствующих.
Ближе к вечеру в квартиру Полозовой постучался незнакомый парень.
Румяный, скуластый, со щелками вместо глаз. Лет двадцать, не больше.
- Скажите, у вас есть тюрьмометр? - спросил он с порога.
Было условлено: пришедший спросит термометр, а ему ответят, что могут
измерить температуру. Однако парень не удержался, сострил - любил, должно
быть, шутить по любому поводу.
- Если у вас поднялась температура, можем измерить, - точно ответила
Полозова.
- А ведь здорово - тюрьмометр? - повторил парень и одиноко хохотнул,
огорченный, что не оценили его остроумия.
Землячка не собиралась тратить время на пустые разговоры, сразу перешла
к делу.
- Вы откуда? - деловито спросила она.
- Мы-то? - Парень так и не ответил на вопрос. - Мы за вами.
- Я спрашиваю, где вы работаете? - настойчиво повторила Землячка. -
Куда мы пойдем?
- Несущественно, - по-прежнему уклонился парень от ответа. - Поручено
доставить вас, ясно? На Казанку, промежду прочим.
В Московском комитете Землячке сказали, что от железнодорожников за ней
придет провожатый, на которого она вполне может положиться, доставит куда
надо и выручит в случае чего.
- Как зовут-то вас? - спросила она, чуть шевельнув улыбкой свои тонкие
губы.
- Катей зовут, - сказал парень, хитро поглядев на собеседницу. - Так
сподручнее. Катька пришла, Катька вызывает - девка и девка, никому ничего в
голову не взбредет.
Молод-молод, одобрительно подумала Землячка, а конспирировать научился
- и согласно кивнула:
- Катя так Катя.
Надела шляпку, купленную в Париже, ватерпруф, приобретенный в Лондоне,
посмотрела в окно - стекло мутное, влажное - взяла зонтик.
- Что ж, я готова. Извините, два слова по хозяйству.
Парень деликатно отвернулся - и не говорил лишнего, и слышать лишнего
не хотел.
Землячка отвела Полозову в сторону.
- Если постучится кто подозрительный - сверток у меня под подушкой,
сразу в печь, и уж потом открывайте.
Под подушкой находилось самое важное, что было сейчас при ней, из-за
этого она остановилась в Москве и с этим же собиралась в Петербург. Именно
этот сверток и придавал ей уверенность, с какой шла она сейчас на Казанку.
В свертке были прокламации, брошюры и, самое главное, ее собственные
записи о Втором съезде. Землячке предстояло много раз говорить и перед
членами партии, и перед беспартийными рабочими о значении прошедшего съезда,
и мысленно она всегда обращалась к зашифрованным ею для себя ленинским
выступлениям.
Накануне Землячка выступала с докладом о съезде на заводе Гужона, одном
из самых крупных машиностроительных заводов Москвы.
Шла она на завод от Рогожской заставы и все почему-то вспоминала
однофамильца здешнего заводчика, известного скульптора XVI века. Она видела
в Париже его знаменитые фонтаны. Кто знает, быть может, знаменитый Жан Гужон
- один из предков московского капиталиста Юлия Петровича Гужона?
Вчера она говорила с рабочими о борьбе с эксплуататором Гужоном. А
сегодня будет говорить о владельце Казанской железной дороги фон Меке.
Землячка и ее спутник вышли на Солянку.
- Хорошо бы извозчика, - посоветовал провожатый. - Спокойнее.
На всей улице стоял один-разъединственный извозчик. Опытным взглядом
Землячка окинула улицу, слежки как будто не было. Ее провожатый быстро
сторговался с извозчиком, и они сели в пролетку.
У Казанского вокзала смешались с толпой.
В конце перрона парень свернул к пакгаузам. Землячка еле поспевала за
ним. Пошли через железнодорожные пути. Миновали водокачку.
Возле будки парень остановился.
- Пришли.
Перед дверью стоял стрелочник, пожилой мужичок с рыжей бородкой, держал
в руке зажженный фонарь, за стеклом колебалось пламя свечи.
- Здорово, Василий Ефимович, - поздоровался с ним парень. - Собрались?
- Собрались, собрались, - скороговоркой ответил стрелочник. - Заходите,
коль пришли в гости, я посторожу, будьте в надеже.
В будке тесно, накурено, вдоль стен на двух скамейках, а то и просто на
корточках расположилось человек пятнадцать в спецовках, в куртках, в
брезентовых пальто. В тусклом свете керосиновой лампы все собравшиеся
казались Землячке на одно лицо.
- Здравствуйте, товарищи.
С нею нестройно поздоровались.
Приведший Землячку парень наклонился к черноусому железнодорожнику в
форменном пальто с медными пуговицами и что-то шепнул.
- Здесь вся наша организация, - пояснил гостье черноусый. - Одиннадцать
партийных и четверо беспартийных, но за них мы ручаемся.
Собравшиеся сгрудились еще теснее, откуда-то из угла выдвинули
табуретку, и черноусый пригласил гостью сесть.
- Милости просим, товарищ...
Он запнулся, партийную кличку пришедшей ему сообщили заранее, но он
постеснялся произнести ее вслух.
- Демон, - назвалась Землячка.
Это была одна из ее кличек. Другую, более популярную, сохраняли в тайне
- она была известна полиции, и работники Московского комитета не хотели,
чтобы полиция проведала о том, что Землячка появилась в Москве.
- Так вот, товарищи, - открыл собрание черноусый железнодорожник,
который, видимо, был руководителем организации. - К нам прибыл товарищ
Демон. Он... - председатель поправился: - Она... - и опять запнулся: слова
как-то не сочетались. - В общем, товарищ Демон лично принимала участие во
Втором съезде нашей партии и расскажет о задачах, какие стоят сейчас перед
русским рабочим классом.
Собравшиеся с интересом вглядывались в докладчика, уж очень не вязался
такой странный псевдоним с обликом этой женщины, гораздо более походившей на
учительницу, чем на демона; они видели ее впервые и не могли знать, что в
характере Землячки было все-таки нечто демоническое.
- Приступайте, - сказал черноусый. - Товарищи сильно интересуются.
И Землячка стала рассказывать.
Следовало сказать обо всем том, чем съезд обогатил партию, чем
способствовал развитию русского революционного движения, о множестве
вопросов - о программе и уставе, об экономической борьбе, об отношениях с
Бундом.
Может быть, впервые многие задумались над научными формулировками
политики партии, и только такой выдающийся мыслитель, каким предстал на этом
съезде Ленин, был способен с предельной ясностью и точностью определить
принципы построения партии и предстоящую борьбу за диктатуру пролетариата,
за союз рабочих и крестьян, за равноправие наций...
Она увлеклась и, перебирая в памяти события летних дней, принялась
рассказывать о своей поездке из Женевы в Брюссель, о подъеме, какой царил
среди делегатов в Брюсселе, о переезде по морю в Англию и о Лондоне, где
участники съезда разделились на большевиков и меньшевиков.
Землячке стали вдруг задавать вопросы не только о спорах искровцев с
экономистами, но и о том, как живут люди в Лондоне, что это за город и чем
он отличается от Москвы.
Сказалась извечная любознательность простых рабочих людей, и Землячка
заговорила о лондонских улицах, магазинах, ресторанчиках, рассказала о
поездке с Лениным на Хайгетское кладбище, стала вдруг рассказывать не только
о том, что говорил Ленин, но и какой он сам - как говорил, как выступал, как
волновался, переубеждая своих собеседников, и как прост он в обращении с
людьми.
И именно потому, что эта женщина так охотно делилась своими личными
впечатлениями и переживаниями, рабочие Казанки почувствовали в ней своего
человека.
На улице давно стемнело, за окном вспыхивал то красный, то зеленый
огонь семафора, гудели за стеной паровозы, а беседа в тесной железнодорожной
будке все никак не могла закончиться.
- Ну, а если коротко, - перебил Землячку молодой парень в широком, не
по плечу брезентовом плаще. - Если коротко, как бы вы пояснили, в чем суть,
самая что ни на есть суть вот этого, значит, прошедшего съезда?
И все сразу замолчали, ожидая, что скажет им эта женщина, которая сама
была на съезде.
Землячка задумалась... Что сказать? Как бы яснее и выразительнее
сформулировать ответ?
Она мысленно обратилась к своим записям, которые лежали сейчас под
подушкой в квартире Полозовой. Чуть повысив голос, она постаралась как можно
точнее передать ленинские слова.
- В чем суть, спрашиваете? Русским революционерам пришлось пройти
немалый путь, чтобы эту суть понять. На этом съезде образовалась русская
революционная марксистская партия. Вот это - основное. И теперь нам, русским
социал-демократам... - она с минуту помолчала и повторила ленинскую
формулировку, повышая голос на подчеркнутых самим Лениным словах: - "Русской
социал-демократии приходится пережить последний трудный переход к
партийности от кружковщины, к сознанию революционного долга от
обывательщины, к дисциплине от действования путем сплетен и кружковых
давлений". - На секунду она остановилась и повторила еще раз: - Да,
партийность, сознание революционного долга и дисциплина - вот три кита, на
которые будет опираться теперь наша партийная революционная работа.
- Ну, а если уж совсем коротко, в чем самая существенная разница между
большевиками и меньшевиками? - еще раз настойчиво спросил все тот же
дотошный паренек.
- Совсем коротко? - переспросила Землячка, как бы вглядываясь в самое
себя, перебрала в памяти все обстоятельства прошедшего съезда и всем своим
существом ощутила эту разницу. - Меньшевики - это приспособление к
обстоятельствам, соглашение с буржуазией и мир любою ценой, а большевики -
революция, борьба и диктатура пролетариата.
ВТОРНИК, 22 ЯНВАРЯ 1924 г.
Она не заметила, как кто-то внес и положил на стол пачку газет, - у нее
вошло в привычку начинать утро с "Правды".
Развернула газету. О постигшем страну несчастье еще ни слова. Не
успели...
Лишь во второй половине дня принесли только что отпечатанное
"Правительственное сообщение":
"Вчера, 21-го января, в 6 часов 50 мин. вечера, в Горках близ Москвы
скоропостижно скончался Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Ничто не указывало
на близость смертельного исхода. За последнее время в состоянии здоровья
Владимира Ильича наступило значительное улучшение. Все заставляло думать,
что его здоровье будет и дальше восстанавливаться. Совершенно неожиданно
вчера в состоянии здоровья Владимира Ильича наступило резкое ухудшение.
Несколько часов спустя Владимира Ильича не стало.
Заседающий в Москве Всероссийский Съезд Советов и открывающийся в
ближайшие дни Всесоюзный Съезд примут необходимые решения для обеспечения
дальнейшей непрерывной работы Советского Правительства. Самый тяжелый удар,
постигший трудящихся Советского Союза, как и всего мира, со времени
завоевания власти рабочими и крестьянами России, глубоко потрясет каждого
рабочего и каждого крестьянина не только в нашей республике, но и во всех
странах. Широчайшие массы трудящихся всего мира будут оплакивать величайшего
своего вождя. Его больше нет среди нас, но его дело останется незыблемым.
Выражающее волю трудящихся масс Советское Правительство продолжит работу
Владимира Ильича, идя дальше по намеченному им пути. Советская власть стоит
твердо на своем посту, на страже завоеваний пролетарской революции".
Она прочла сообщение раз, другой, третий...
Листовка с "Правительственным сообщением" расклеена сейчас по всем
московским улицам... Вся Москва знает уже о несчастье. Но рабочий класс
вытерпит, вынесет, выдержит и это горе. Владимир Ильич беспредельно верил в
силу рабочего класса. На рабочий класс и будет опираться партия, выполняя
заветы Ленина.
Землячке хочется быть сейчас на людях, быть с людьми, чувствовать их
поддержку, их помощь... Но сегодня ее что-то мало беспокоили посетители. В
обычные дни всегда полно народу, приходят и по общественным делам, и по
личным... Неужто у всех опустились руки?
Надо посмотреть, что делается в райкоме. Землячка не любила
засиживаться у себя в кабинете. Она часто заходила то в один отдел, то в
другой, беседовала с инструкторами, вмешивалась в разговоры, всегда была
доступна людям.
Она прошлась по комнатам. Против обыкновения, никто ее ни о чем не
спрашивал. Все шло заведенным порядком.
В орготделе ее внимание привлекли два посетителя. Двое пожилых мужчин.
Очень схожие друг с другом. Худощавые, плохо выбритые, с запавшими голубыми
глазами. Один - в жеребковой куртке, другой - в суконной черной шинели.
С ними разговаривал Финогенов, инструктор отдела. Молодой коммунист, он
еще недавно работал в райкоме комсомола. Он привлек к себе внимание Землячки
своей напористостью. Она не раз вступала с ним в разговоры, он нравился ей
своей отрешенностью от всяких личных дел, и она забрала его на работу в
райком партии. Но сейчас он что-то слишком уж сердито посматривает на двух
этих посетителей.
- Позже, товарищи, позже, - втолковывал он что-то своим собеседникам. -
Сейчас не до этого...
Но посетителям явно не хотелось уходить, они упрямо домогались чего-то
от Финогенова.
Землячка подошла.
- Что тут у вас, товарищ Финогенов?
- Вот... - Он пожал плечами. - Товарищи, конечно, с делом, я их
понимаю, вопрос серьезный, только придется погодить. Вся страна в горе, а
они заявления принесли, желают вступить в партию. Я объяснил: пообвыкнется
все - пусть и приходят тогда.
- Дайте-ка, - Землячка протянула руку.
Оказывается, Финогенов вернул уже им заявления.
Посетители снова достали свои бумажки из карманов. Написано на листках,
вырванных из школьных тетрадок.
Один из посетителей - трамвайщик, слесарь из депо, другой -
михельсоновец.
Заявления похожи одно на другое:
- "В связи со смертью нашего вождя В.И.Ленина прошу принять меня..."
Рабочий класс есть рабочий класс.
Землячка прочитала заявления, резко повернулась к Финогенову, положила
заявления на стол и коротко сказала:
- Обзвоните все партийные организации района. Такие заявления
рассматривать немедленно.
Она и не представляла в ту минуту, сколько таких заявлений поступит в
райком в ближайшие же дни.
1903-1905 гг.
Обыкновенное зеркало
Каждому революционеру постоянно сопутствовала угроза тюрьмы и каторги.
Но такова участь революционера - рисковать собой ради великого дела.
Землячка обосновалась в Питере, частенько выезжая оттуда по поручению
Центрального и Петербургского комитетов партии в различные города России.
Она твердо стояла на ленинских позициях, уважение к ней росло, и в октябре
1903 года Землячку кооптировали в ЦК - доверие партии обязывало ее работать
еще напряженнее.
Не прошло и года после Второго съезда, как появилась знаменитая
ленинская книга "Шаг вперед, два шага назад". Она сопутствовала Землячке во
всех ее поездках.
Ленин призывал партию к единству, но к единству на принципиальной
основе: партия не дискуссионный клуб, а боевая организация единомышленников.
После съезда раскол произошел среди самих искровцев. Началась
ожесточенная борьба между большевиками и меньшевиками. Дезорганизаторская
работа меньшевиков подрывала единство действий рабочего класса, а
революционная обстановка в стране требовала сплочения сил.
Надо было действовать.
В августе 1904 года близ Женевы собрались девятнадцать единомышленников
Ленина, и Землячка была в их числе.
Работой совещания руководил Ленин.
Совещание приняло написанное Владимиром Ильичем обращение "К партии",
провозгласившее необходимость созыва Третьего съезда РСДРП, который обуздает
меньшевиков и изберет новое руководство. Необходимо было довести обращение
до сведения всех партийных организаций в России и провести выборы делегатов.
С этим обращением Землячка поспешила на родину.
Охранное отделение знало о совещании большевиков в Швейцарии и
понимало, что большевистские агенты устремятся из Женевы в Россию.
По всей границе шла усиленная слежка. Осматривались поезда и пароходы,
велось наблюдение за контрабандистами, принимались все меры к тому, чтобы
перехватить инструкции и воззвания, которые могли быть посланы из-за
границы.
Землячка ехала поездом, она выглядела молодой обеспеченной дамой,
возвращающейся после заграничного вояжа домой.
На пограничной станции в ее купе постучали.
Несколько жандармов, таможенники, и с ними две женщины для "личного
обыска".
- Простите, сударыня...
Вели себя жандармы и таможенники пристойно, но осматривали пассажиров
тщательно, в чемоданах и саквояжах перебирали каждую принадлежность туалета.
Однако дама больше всего, кажется, была недовольна тем, что не успела
привести себя в порядок. Все смотрелась в зеркало и прихорашивалась. То
поправляла прическу, то пудрилась.
В белье никаких бумаг, книги в картонных обложках, ничего не вклеишь,
чемодан без двойного дна...
Землячка отодвинула зеркало к окну.
- Ну как, господа?
- Все в порядке, сударыня...
Она переехала границу без осложнений, как тщательно ни осматривали ее
вещи полицейские.
Их внимание не привлекло разве что только зеркало - взятое в дорогу
обыкновенное зеркало из толстого стекла, укрепленное четырьмя винтиками на
деревянной дощечке. Такие зеркала обычно стоят на комодах. Это зеркало
спустя несколько десятков лет украсило стенд московского Музея Революции как
одна из реликвий опасной подпольной деятельности.
Полицейским было невдомек, что между дощечкой и стеклом находится
ленинское обращение "К партии", предназначенное для распространения в
России.
Землячка в целости и сохранности доставила его в Москву, и в тот же
день оно было передано в подпольную типографию Московского комитета.
Невидная работа
Поклонников революционной романтики мало что могло привлечь в такой
деятельности: ни таинственных заговоров, ни эффектных покушений, ни
головоломных побегов. Все совещания да совещания, ездит Землячка из города в
город, ходит по малознакомым квартирам, встречается с малознакомыми людьми и
все убеждает их в правильности того, что изложено в книге Н.Ленина "Шаг
вперед, два шага назад"...
А ведь по сути речь шла о судьбе России, о судьбе революции.
Много лет спустя Землячка писала о тринадцати комитетах, которые ей
удалось объездить за три месяца. Московский, Рижский, Петербургский,
Тверской, Тульский, Бакинский, Батумский, Тифлисский, Кутаисский,
Екатеринбургский, Пермский, Ярославский, Вятский...
Перечисляя города, которые пришлось посетить за время бесконечных
разъездов, и комитеты, в заседаниях которых приходилось участвовать, она не
упомянула Самару - вероятно, запамятовала.
Но товарищам по партии запомнился приезд Землячки в Самару.
Она приехала под вечер. В памяти у товарищей не сохранилось, в каком
обличье появилась Землячка на вокзале - то ли в обличье сухой чопорной дамы,
то ли простолюдинки, повязанной скромным платочком.
Она умела скрываться от полиции. Об этом свидетельствует хотя бы то,
что, посетив за три месяца полтора десятка подпольных организаций, она не
только не попалась в руки охранки, но даже не привлекла к себе внимания,
после ее посещений не произошло ни одного провала.
У нее была хорошая явка, но она все же покружила по городу, прежде чем
явилась на квартиру к Григорию Иннокентьевичу Крамольникову.
- Ох, до чего кстати, Розалия Самойловна, - обрадовался тот. - Ждем не
дождемся!
- Товарищ Осипов, - поправила Землячка.
Такова была на этот раз ее партийная кличка.
- Не совладать с меньшевиками, - пожаловался Крамольников. - Берут
верх. Бьемся, бьемся, не можем переубедить. Почти весь комитет на стороне
меньшевиков.
- Об этом еще поговорим, - бесстрастно отозвалась Землячка. - Лучше
скажите, где я буду ночевать?
- Хозяйка хорошая, - заверил Крамольников. - Сейчас отведу.
Он повел ее глухими переулками на квартиру.
- Первая богомолка на весь район, - объяснил по дороге. - Полиция к ней
не заглядывает, она вне подозрений, только уж и вы...
- Григорий Иннокентьевич! - воскликнула не без юмора Землячка. -
Неужели вы думаете, что я способна бросить тень на свою репутацию?
- Я к тому, - объяснил Крамольников, - что на квартиру к вам приходить
нельзя никому.
- Не беспокойтесь, - заверила Землячка. - Мы с хозяйкой споемся.
У Крамольникова был для Землячки сюрприз:
- Вы знаете, что в Самаре товарищ Цхакая?
Землячка с любопытством обернулась:
- Как он сюда...
- Проездом.
Михаил Григорьевич Цхакая был видный партийный деятель. Он стал
социал-демократом почти одновременно с Землячкой, вместе с нею работал в
Екатеринославе, создавая первые социал-демократические организации, а с 1903
года руководил Кавказским комитетом.
У Землячки с ним добрые отношения, к тому же она собиралась на Кавказ.
- Как же нам увидеться?
- На заседании комитета, - посоветовал Крамольников. - А когда
собраться?
- Чем скорее, тем лучше, - отвечала Землячка. - Задерживаться в Самаре
я не хочу.
- Завтра утром? - предложил Крамольников.
- Отлично, - согласилась Землячка.
- Вот я и пришлю за вами Михаила Григорьевича.
Он довел ее до квартиры. Хозяйка осмотрела Землячку пытливым взором и
осталась довольна строгим видом постоялицы.
- Живите сколько хотите. Григорий Иннокентьевич - рекомендатель
солидный. Только гостей попрошу не водить.
Крамольников еще раз заверил хозяйку: гости к постоялице ходить не
будут, приехала она по поводу наследства, наведет нужные справки - и уедет.
В узкой комнате высокая постель с грудой подушек, в углу теплится
лампадка, на стенах лубочные картинки назидательного содержания - вполне
подходящее помещение для большевистского эмиссара.
Землячка утонула в пуховиках и сразу заснула.
Ее разбудило легкое постукивание. Она подняла голову, взглянула на
часы. Всего пять утра! Сперва она не разобрала, где стучат. Дребезжало
стекло. Она приподняла занавеску. Чернобородый мужчина делал ей
выразительные знаки. Она даже испугалась и лишь секунду спустя сообразила,
что это Цхакая.
Он погрозил ей пальцем - тише! - хотя она не произнесла ни слова.
Опустила занавеску, быстро натянула платье, приоткрыла раму.
- Михаил Григорьевич, до чего ж вы обросли!
Все обращались к Цхакая по имени, но Землячка не могла привыкнуть к
такой манере и всегда называла кавказских товарищей по имени-отчеству.
Удивилась же она тому, что со времени последнего свидания Цхакая отпустил
пышную бороду.
- Конспирация, - объяснил он, хотя с бородой был гораздо приметнее.
Землячка прислушалась - за стеной тишина, хозяйка, должно быть, спит.
- За вами, - сказал Цхакая. - Выходите.
Землячка показала на часы.
- Пять часов!
- Вот именно, - подтвердил Цхакая. - Не хочу, чтобы меня видела ваша
хозяйка, к тому же нам за город.
Самарцы сошлись на свое собрание в пригородной роще - летом тут
происходили многолюдные гуляния, но сейчас в роще никого.
Сентябрь, листья на березах тронуты желтизной, с Волги слышны гудки
пароходов, в воздухе носятся нити паутины.
На опушке, прислонившись к пеньку, сидел парень в розовой косоворотке и
бренчал на балалайке.
Он издали еще приметил приближающуюся пару.
- Огонька не найдется? - обратился он к мужчине. - Курить больно охота!
- Свои надо иметь, - без промедления отозвался тот. - На всех не
напасешься!
Парень улыбнулся и балалайкой указал себе за спину.
- Проходите, товарищи.
Это был сторожевой пост.
Человек тридцать расположились на лужайке, на траве расстелена газета,
и на бумажной этой скатерти расставлены бутылки с пивом и тарелки с жареной
рыбой и ветчиной.
Навстречу поднялся Крамольников.
- Товарищ Осипов, - представил он Землячку. - Приехала к нам по
поручению Бюро комитетов большинства.
Собравшиеся хмуро посматривали на гостью.
"Товарищ Осипов" слегка поклонилась, обвела всех взглядом, еще раз
поклонилась и неуверенно оглянулась - хорошо бы присесть, а присесть, кроме
как на траву, некуда, но тут кто-то подкатил небольшую чурку, кто-то
развернул и накинул на чурку носовой платок, и "товарищ Осипов", слегка
вздернув юбку, осторожно опустилась на предназначенное ей место.
Она раскрыла сумочку и извлекла зеркало, несколько громоздкое для
дамской сумочки.
- Мой тайник.
Привычным движением просунула между стеклом и дощечкой шпильку и
вытолкнула тонкую бумажку.
- Мой мандат, товарищи.
Кто-то потянулся за мандатом, прочел.
- Мы бы предпочли мандат от ЦК или от "Искры". Так бы лучше...
ЦК к тому времени состоял из примиренцев, а редакция "Искры" находилась
в руках меньшевиков.
- Я представляю большинство, - твердо сказала Землячка. - Позвольте
доложить...
Ее прервали, засыпали вопросами, вопросы все были с подковырками,
занозистые, из меньшевистского арсенала.
Землячка заговорила о внутренней борьбе в партии, о конфликте
кружковщины и партийности, требованиях партийной дисциплины, о выходе из
кризиса, о созыве Третьего съезда.
Она услышала много обидных слов. Почти все члены Самарского комитета
настроены были против съезда, правомочность Бюро комитетов большинства
подвергли сомнению.
Она предложила продолжить обсуждение вопроса о съезде на следующий
день.
Собрание Самарской организации продолжалось три дня, и все эти три дня
переубеждала Землячка самарцев - неприятных вопросов задано было множество,
но в конце концов самарцы постановили послать на Третий съезд делегата и
отдали мандат большевику Крамольникову.
На третий день с ней уже не спорили, а рассказывали о трудностях и
просили советов - как распределить силы, как развернуть работу...
И Землячка, вспоминая беседы с Владимиром Ильичем и Надеждой
Константиновной и в Мюнхене, и в Женеве, и в Лондоне, делилась опытом
партийной работы.
- Мы должны довести революционную организацию, дисциплину и
конспиративную технику до высшей степени совершенства, - наставляла она. -
Необходимо, чтобы отдельные члены партии или отдельные группы членов
специализировались на отдельных сторонах партийной работы, одни - на
воспроизведении литературы, другие - на перевозке из-за границы, третьи - на
развозке по России, четвертые - на разноске в городах, пятые - на устройстве
конспиративных квартир, шестые - на сборе денег, седьмые - на организации
доставки корреспонденции и всех сведений о движении, восьмые - на ведении
сношений...
Это последнее заседание больше походило на занятие по изучению техники
конспиративной работы.
- Такая специализация требует, - заключила Землячка, - гораздо больше
выдержки, гораздо больше уменья сосредоточиться на скромной, невидной,
черной работе, гораздо больше истинного героизма, чем обыкновенная кружковая
работа.
День рождения
И так изо дня в день: вокзалы, поезда, вагоны, тусклые свечи в фонарях,
случайные попутчики, фальшивые разговоры - всегда фальшивые, потому что
никогда нельзя быть тем, кто есть ты на самом деле, - извозчики, гостиницы,
постоялые дворы, чьи-то квартиры, то чистые, то грязные, чужие диваны,
кушетки, кресла, два-три дня в незнакомом городе, встречи, явки, переговоры
- и снова в путь, опять поезд, вагон, и мелькающие за окном вагона
водокачки, дома и деревья, уносящиеся прочь, назад, в темноту...
Ей постоянно приходится менять свое обличье. То она гувернантка, едущая
на новое место. То жена чиновника, получившего повышение по службе, то
вдова...
Однажды ей пришлось назваться даже невестой.
Какой-то дотошный господин слишком уж пристально вглядывался в нее.
Сосед по вагону. Она ехала во втором классе. Сравнительно молодой и любезный
господин с каштановыми бачками и в такого же цвета, как и волосы, каштановом
пальто и каштановой шляпе принялся настойчиво интересоваться своей
попутчицей: и кто она, и куда едет, и по каким надобностям. И расспрашивал
как-то очень уж профессионально. Впрочем, своей профессии он не скрывал.
- Товарищ прокурора Похвистнев, - сразу же представился он попутчице. -
Ваше присутствие, сударыня, избавляет меня от дорожной скуки. Простите, но
не встречались ли мы в Петербурге?
К счастью, не встречались, подумала Землячка и неожиданно для самой
себя ответила:
- Возможно. - И назвала фамилию сенатора, промелькнувшую как-то в
газете. - Вы не бываете у фон Нордстремов?
- У фон Нордстремов? - уважительно переспросил товарищ прокурора.
- Это мой дядя, - пояснила Землячка и скромно добавила: - Двоюродный
дядя...
- О!.. - еще уважительнее воскликнул товарищ прокурора и тем более
заинтересовался попутчицей.
- Осмелюсь поинтересоваться - куда и к кому?
Ох, как опасно ответить невпопад! Назовешь город, а окажется, что
прокурор едет туда же. Предложит свои услуги... Соседи по вагону
прислушивались к их разговору. Актерство несвойственно было Землячке, но
какому подпольщику не приходится актерствовать, и часто от умения
перевоплощаться зависит не только удача в деле, но и сама жизнь. На нее
снизошло вдохновение. Она запнулась, соображая, что бы соврать. Заминку тоже
следовало оправдать.
- Невеста... - произнесла она вдруг, смутилась и бессвязно продолжила:
- Семейные обстоятельства. Моему жениху... - И замолчала. Все всем стало
понятно, и в том числе, разумеется, товарищу прокурора Похвистневу. Семейные
обстоятельства привели молодую женщину в этот вагон. Но кто станет
рассказывать случайным попутчикам о своих семейных обстоятельствах?.. И кто
позволит себе о них расспрашивать?
Землячка благополучно доехала до Ярославля, окруженная вниманием
попутчиков.
- Желаю счастья, сударыня, кланяйтесь своему жениху, - сказал при
расставании товарищ прокурора, стоя на ступеньках вагона и подавая своей
попутчице легкий ее саквояж.
Сам он следовал дальше.
Землячка вышла на перрон.
Ее не должны были встречать, но отсутствие встречающих могло вызвать
подозрение у тех, кто остался в вагоне. Она оглянулась и направилась к
стоявшим поодаль респектабельному господину и нарядной даме.
Что им сказать? Что им сказать, чтобы они не выразили удивления, а,
наоборот, заговорили с ней, как со старой знакомой?
- Извините, - быстро проговорила Землячка, подходя к ним. - Меня
преследует какой-то настойчивый господин, у вокзала ждет экипаж, я вас очень
прошу, не откажите проводить до экипажа.
И случайные прохожие, к которым обратилась Землячка, не отказали
незнакомой даме в любезности, господин предложил ей руку, а сама Землячка
тем временем оживленно говорила его спутнице о неприятностях, которые
подстерегают даму в пути.
Экипажа у вокзала не оказалось. "Должно быть, опоздала телеграмма", -
пробормотала Землячка, поблагодарила своих спасителей и наняла извозчика.
"Мытная улица, кондитерская "Жорж Борман" - то была явка, где после обмена
паролями она должна была получить "хороший" адрес. В кондитерской Землячка
спросила Леночку, одну из продавщиц: "У вас есть шоколад "Миньон"?" Леночка
испытующе смотрит на покупательницу: "У нас есть "Миньон" из Москвы, от
Эйнема". - "Свешайте, дорогая, полфунта". Леночка подает покупательнице
сверток и вполголоса произносит: "Пименовский переулок, дом Воскобойникова,
спросите Алексея Павловича".
С шоколадом и саквояжем Землячка выходит на улицу. Снова нанимает
извозчика.
Пименовский переулок находится на рабочей окраине города. Прохожих там
мало, но все же они есть. Женщины в платочках и с кошелками, мужчины в
картузах и куртках. Нарядная дама, разыскивающая дом Воскобойникова, не
может не привлечь внимания.
Извозчик вопросительно оглядывается.
- Все, все, голубчик, мне никто тут не нужен, - ласково объясняет дама.
- Воспоминания детства. Я жила тут когда-то. Когда еще была девочкой. Я тут
от поезда до поезда. Захотелось посмотреть на эти места. А знакомых здесь у
меня нет. Теперь обратно, на вокзал.
Такие дамочки попадались извозчику не раз - мотаются, мотаются по
городу, а потом, смотришь, никуда им не надо.
На вокзал, так на вокзал.
Землячка расплачивается с извозчиком - не слишком щедро, но и не
слишком скупо, чтобы не запомнил, так, обычная пассажирка.
Она проходит в "дамскую комнату", запирается, и через несколько минут
из двери выходит уже не нарядная дама, а скромная мещанка.
Вместо шляпы с гирляндой из блеклых фиалок на голове ее серый ситцевый
платок. Саквояж, который она небрежно и утомленно внесла в комнату, она
выносит уверенно и привычно, только теперь этот купленный в Берлине
элегантный саквояж как-то обвис в ее руке и похож на старую домашнюю сумку.
Да и накидка обвисла, точно она с чужого плеча.
Идет она медленно, и тот, кто взялся бы ее преследовать, должен был бы
ползти, как черепаха. Но прохожим не до нее, все ее обгоняют.
Землячка уверенно сворачивает в Пименовский переулок. Она не спрашивает
встречных прохожих, где здесь дом Воскобойникова, идет по одной стороне,
потом по другой, покуда ей не попадается на глаза дощечка с надписью
"Собств. дом Н.И.Воскобойникова".
Землячка дергает железную ручку в калитке. Неторопливые шаги, калитка
распахивается. Мужчина лет сорока, в неподпоясанной косоворотке, светлые
усы, голубые глаза, пытливо смотрит на Землячку.
- Мне нужен хозяин этого дома.
- А я и есть хозяин.
- Я от Леночки.
- От какой Леночки?
- Из кондитерской...
Он с любопытством еще раз оглядывает Землячку.
Хозяин ведет ее в "залу", так в мещанских жилищах называют самую
парадную, часто единственную прилично обставленную комнату в доме.
Стол, покрытый суконной скатертью, горка с посудой, гнутые венские
стулья, фикусы перед окнами, ряднинная дорожка через всю комнату.
Хозяин чувствует себя несколько скованно. Он знает, что в город должен
приехать представитель БКБ, Бюро комитетов большинства, органа, созданного
по инициативе тех провинциальных комитетов, где большевики не утратили
своего влияния.
Он выжидательно молчит.
Землячка протягивает саквояж хозяину дома.
- Положите куда-нибудь. Давайте знакомиться. Вас как по имени-отчеству?
- Николай Иванович.
- Николай Иванович Воскобойников, - отчетливо произносит Землячка. -
Работаете на лесопильном заводе?
Хозяин дома утвердительно кивает.
- Большевик?
Воскобойников улыбается.
- Да уж никак не объединенец.
Улыбается ему и Землячка. Перед нею один из тех ярославских большевиков
- Землячка слышала о нем еще в Петербурге, - на кого можно здесь опереться.
- Землячка, - называет она себя. - Я сейчас предъявлю вам свои
полномочия.
Воскобойников с интересом вскидывает глаза на Землячку, он тоже,
видимо, слышал о ней, но не делает никаких протестующих жестов - мол, я и
так вам доверяю, мол, излишние формальности ни к чему - установленный
порядок должен быть соблюден.
Землячка извлекает из кармана своей пелерины большое дамское портмоне
из серой замши, достает перламутровую пудреницу, нажимает кнопочку и подает
Воскобойникову листок ...
