Лев Сергеевич Овалов. Двадцатые годы
страница №26
... - Что еще?- Да с Франей, Афанасий Петрович, с Вержбловской. Авария.
- Какая еще там авария? Она, кажется, неплохо работает?
- Работает она честно...
- Так чего с ней стряслось?
- Вот то-то, что стряслось... - Слава рассказал Шабунину о признании
Франи. - Прямо ума не приложу.
- А от кого?
- Не говорит.
- Ну и пусть не говорит. Значит, не хочет. Значит, нечем хвалиться.
- А как быть?
- Вот я и сам думаю, как быть. Задал ты мне, парень, задачу. В таких
делах, брат, я тоже не очень силен. Вот что: рабочий день кончился,
пойдем-ка ко мне домой. Кстати, и пообедаешь у меня.
Пропустил вперед Славу, остановился возле Селиверстова.
- Пошел домой, вернусь часа через два, меня не ждите.
Славе еще не приходилось бывать у Шабунина дома. Афанасий Петрович
повел его переулком, мимо крохотной типографии уездного исполкома.
- Совсем рядом.
Афанасий Петрович указал на типографию.
Слава не понял.
- Рядом с типографией живем, - пояснил Афанасий Петрович. - Жена у меня
здесь работает. Наборщицей.
Слава не знал, что жена у Шабунина работает.
Домишко, в котором жили Шабунины, через дом от типографии, в сенях, как
в любой деревенской избе, всякая рухлядь, метлы, ведра, скребки.
Быстров любил устраиваться на жительство с комфортом, селился в
помещичьих домах, занимал лучшие комнаты, а Шабунина комфорт, кажется, мало
заботил.
Комната Шабуниных не лучше комнаты Ознобишина, стол, стулья, две
железные койки, застланные суконными солдатскими одеялами, книжный шкаф с
бронзовыми гирляндами, привезенный, должно быть, из чьего-то имения, и
невзрачный шкаф для одежды.
И жена у Шабунина под стать ему.
- Варюша, покормишь нас? - обратился Шабунин к жене. - Это Ознобишин,
знакомься.
- Накормить накормлю, - приветлива сказала Варюша. - Только угощать
нечем, щи да каша.
- А чего еще? - в тон ей отозвался Шабунин и даже подмигнул Славе: -
Добрая жена да жирные щи - другого добра не ищи.
Щи и каша - не велики разносолы, да предложены от души, давно Слава не
обедал с таким аппетитом, как у Шабуниных.
- А теперь, - сказал Афанасий Петрович после обеда, - покопайся в моих
книгах, а я с Варварой Никитичной чуток посекретничаю.
Но никуда Варвару Никитичну не увел, присел с ней на койку, обнял за
плечо рукой и зашептал.
Слава старался не слушать, рассматривал книжки, у Шабунина все больше
политическая литература - Ленин, Маркс, Бебель, Плеханов, Каутский, но
невозможно ничего не услышать, до Славы несколько раз донеслось имя Франи,
должно быть, Шабунин советовался с женой, как помочь девушке.
- Ну вот что, товарищ Ознобишин, - заговорил Шабунин в полный голос, -
скажи своей Фране, чтоб пришла к Варваре Никитичне. Конференция через два
дня, пусть после нее и приходит, поговорю с врачами, а Варюша сведет в
больницу.
- Зачем в больницу? - удивился Слава. - Еще рано...
- Не рано, а как бы не поздно, - усмехнулся Шабунин. - Прервут, и никто
ничего знать не будет.
- Что прервут?
До Славы не сразу дошел смысл этого слова.
Шабунин покачал головой.
- Беременность. Какой ты еще ребенок! Беременность - вот что прервут.
Ребенок ей сейчас ни к чему.
Слава смутно представлял, как можно прервать беременность, ему
приходилось слышать об этом разговоры.
Ему вдруг жалко стало ребенка, жизнь которого собирались прервать...
- А вам не жаль? - неуверенно спросил Слава.
- Девчонку прежде всего жаль, - сказал Шабунин. - Что ей с ребенком
делать? Вам учиться надо, а потом уж семьей обзаводиться.
В общежитие Слава вернулся к ночи. Темно во всех окнах, все спали.
Слава прошел через зал, повернул выключатель, лампочка засветилась желтым
светом. Комната прибрана, постаралась в его отсутствие Эмма, книги сложены
на столе аккуратной стопкой, стулья расставлены вдоль стены, кровать
постелена, и - это еще что такое? - подушку украшает голубая лента.
Что за лента?
У Франи вчера волосы были перевязаны этой лентой! А Эмма нашла. Что она
вообразила? И положила ленту на подушку. Сувенир, Сейчас нельзя отнести
ленту. Эмма заметит...
Слава сунул ленту в карман. Отдаст завтра.
Утром в укомоле вызвал Франю к себе в кабинет.
- Возьми.
- Где ты ее взял?
- Не надо быть растрепой.
- Забудь все, о чем я тебе говорила.
- Не только не забыл, но сказал о тебе Афанасию Петровичу.
- Да ты что...
Франя опустилась на стул.
- Я тебя просила?
- А с кем еще советоваться? Афанасий Петрович сказал, чтоб ты зашла к
его жене, как только закончится конференция. Она отведет тебя в больницу.
- Зачем?
- Знаешь его жену?
- Встречала.
- Сходи, ее зовут Варвара Никитична, она объяснит.
- А при чем тут Варвара Никитична?
- Не волнуйся, никто и никому, ты что, Афанасия Петровича не знаешь?
Франя уже догадалась, при чем тут Варвара Никитична, лицо ее
сморщилось, вот-вот заплачет, и вдруг улыбнулась:
- Так говоришь - сходить?
- Не сейчас, разумеется, а вечером, завтра или послезавтра, - строго
сказал Слава. - А сейчас готовь таблицы и о возрастном составе, и о занятиях
в кружках...
- Да, да, - отвечала Франя. - Я все сделаю, не беспокойся, я уже всему
подвела итог...
- Ладно, - отпустил он Франю. - Иди.
Его участие в личных делах Франи Вержбловской закончено, теперь можно
опять сосредоточить свое внимание на конференции.
41
Как и все другие съезды и собрания в Малоархангельске, конференция
проходила в партийном клубе.
Съехались двести делегатов, к открытию подошли Шабунин и Кузнецов, но,
к разочарованию Славы, с приветствием от укомпарта выступил Кузнецов.
А потом на трибуну вышел Ознобишин и по вниманию, с каким его слушали,
понимал, что доклад у него получается.
Настроение у него все улучшалось и улучшалось. Он говорил и о политике,
и об экономике, и о пропаганде, приводил цифры, сколько допризывников в
организации, сколько школьников и сколько батраков, сравнивал работу
волкомов, перечислял, какие и где действуют кружки, где народ посещает
избы-читальни, а где не посещает, сколько женщин вовлечено в школы ликбеза,
сколько комсомольцев избрано в сельсоветы...
И когда закончил, ему долго и весело хлопали.
Потом начались прения, в речах все выглядело гладко и благополучно, и
настроение Славы стало падать.
Слава знал, что в Луковской волости молодежь, кроме как в хоровых
кружках, нигде больше не занимается, а в Скарятине кулацкие сынки пролезли
даже в волкомол.
- Ты доволен? - спросил Слава Железнова, возвращаясь вечером в
общежитие.
- Да вроде бы ничего.
- Фактов мало приводят ребята.
- Ну, факты мы будем рассматривать в оперативном порядке.
- Ладно, спокойной ночи.
- Бывай!
Но Славе не спалось, что-то его тревожило. Сделал доклад, охватил,
кажется, все стороны комсомольской жизни, и все-таки что-то упустил... Что?
Он не знает. Товарищи хвалили доклад, зря он к себе придирается. И все же он
испытывал глубокую неудовлетворенность.
Афанасий Петрович указал направление, а Слава не то что пренебрег,
Слава не понял его совета.
Разве суть в том, что двести или триста школьников вступили за отчетный
период в комсомол? Каждый вступал в комсомол по каким-то своим, одному ему
важным причинам. Надо не отсчитывать их десятками, а уметь видеть каждого из
тех, кто составляет эти десятки. Пишут же, что Наполеон знал в лицо каждого
солдата своей армии! Неповторимо складывается судьба всякого человека, и
серьезное рассмотрение одной судьбы может стать уроком для многих.
Надо было рассказать о Даше Чевыревой. В каком сложном сплетении
обстоятельств очутилась она! Отец ее, коммунист, был убит кулаками, и Даша
оказалась достойной дочерью своего отца, ее сердце принадлежало
комсомольской работе. Не верит она ни в какого бога! А венчаться пришлось в
церкви, иначе никто в деревне не признал бы законность ее замужества, а
теперь ни одна сплетница не посмеет оказать ей ни одного позорного слова.
А Франя обошлась и без церкви, и без загса. Вняла соблазнительным
призывам отдаться радостям свободной любви! А на поверку как была, так и
осталась одна и больше всего боится родить ребенка!
Вспомнилась Славе даже девушка из Луковца, с которой он душным летним
вечером шел на танок. Ее брат вызволил тогда Славу из беды. Давыдов...
Давыдова! Звали ее... Стеша. Не выйти Стеше замуж, если будет состоять в
комсомоле...
Что ни девушка, то своя судьба, и ни для одной из них нет простого
решения жизни.
А Ушаков? Такого узла противоречий поискать! Может быть, Ушаков самый
идейный комсомолец во всем уезде. Бессребреник, а вынужден строить избу.
Голос - хоть в Большой театр, а учиться негде, кроме как в церкви. Отдаст
товарищу последнюю рубаху, а вступил в артель прасолов и в свободное время
работает на кулаков. Как с ним поступить?
Подняться на трибуну и предложить делегатам всем миром решить задачки,
какие приходится решать президиуму укомола? Спросить: может быть, мы были
слишком добры?
Солнце поднимается выше, наполняет комнату неистовым светом, и Слава в
ней, как рыба в аквариуме, виден сам себе со всех сторон.
Однако нелепостью было бы обнажать даже перед товарищами по комсомолу
личную жизнь Даши или Франи, они бы никогда не простили Ознобишину такой
откровенности, да она и не нужна.
Не понял Слава Шабунина. "О людях, о людях побольше. Цифры цифрами, но
покажи людей..." Сам Шабунин в своих речах редко поминает чьи-либо имена.
Однако всегда остается впечатление, будто он назвал множество людей. В
этом-то и секрет политики. Не перечислять людей, но знать, о ком и для кого
говоришь. Думай о Даше, а говори об атеистической пропаганде. Дело ведь не в
Даше, а в том, что все вокруг нее верят в бога. Убеждать надо не Дашу, а
тех, среди кого она живет. И не приехать и выступить перед ними с докладом,
а работать с людьми изо дня в день. Даша делает много полезного, а
воспитывает окружающих ее людей недостаточно. Разве можно рассказать
кому-нибудь о том, что случилось с Франей? Но предупредить то, что
случилось, вполне было возможно. Разъяснительная работа с девушками ведется
из рук вон плохо. Надо, чтобы врачи беседовали с девушками до того, как они
кинутся к ним за медицинской помощью. А девушки в Луковце должны знать, что
комсомол за них вступится, должны чувствовать себя за комсомолом как за
каменной стеной...
Не бойся цифр, цифры помогают осмысливать действительность, только за
цифрами надо видеть Дашу и Франю, говорить о всех, а представлять себе
каждую в отдельности.
На утреннее заседание никто из укомпарта не пришел, конференция
двигалась проторенной колеей, приняли резолюцию по отчету Ознобишина,
заслушали доклад Железнова об экономическо-правовой работе, объявили
обеденный перерыв. Члены президиума направились в укомпарт, еще раз обсудить
кандидатов в состав нового укомола.
Ни Шабунин, ни Кузнецов никого комсомольцам не навязывали, выбирайте
кого хотите, но неуклонно требовали объяснений - почему оказано предпочтение
тому или иному кандидату, что сделал он или, по крайней мере, может сделать,
придирчиво оценивали способности и возможности каждого.
- Остерегайтесь говорунов, кто хорошо работает, тот скуп на слова, -
предупреждал Шабунин. - Хлеб у того родится, кто пахать не скупится.
А потом, указывая на список, Шабунин вдруг задал вопрос:
- А скажите-ка мне, кто из ребят высказывал намерение учиться?
- Какое это имеет значение? - возразил Железнов. - Выберем и будем
работать.
- Э, нет, - сказал Шабунин. - Сейчас у вас самые золотые годы, чтобы
учиться. Тех, кто хватается за книгу, отпустим в университет. Надо уже
сейчас думать о том, кто будет работать и через десять лет, и через
двадцать, нашему государству понадобятся тысячи специалистов.
Афанасий Петрович заглядывал далеко вперед, Быстров недаром как-то
сказал Славе, что у Шабунина государственный ум.
На том и расстались, все заторопились в столовую, один Слава задержался
в дверях.
- У меня вопрос к вам, Афанасий Петрович.
- А обедать ты не собираешься?
- Черт с ним, с обедом!
- А я, брат, проголодался... - Шабунин улыбнулся. - Ладно уж, идем со
мной, авось Варвара Никитична не посетует, что я нашел ей нахлебника.
Он опять привел Славу к себе, и Варвара Никитична опять встретила Славу
так, точно ждала его к обеду, опять были щи да каша, и опять Слава вдыхал
воздух согласия, который заполнял тесную комнату Шабуниных.
Сели за стол, Шабунин покряхтел, поглядел на жену.
- Что-то, мать, уморился я, надо бы...
Он не сказал, что ему надо, но Варвара Никитична достала из шкафа
бутылку водки, налила полстакана, поставила перед мужем и тут же убрала
бутылку обратно, на гостя она даже не взглянула, рано еще угощать его
водкой.
- Ну, за успех...
Шабунин крякнул, закусил водку щами.
- Теперь ешь, - сказал он Славе, - а вопрос свой прибереги на после
обеда.
А после обеда они вместе пошли в клуб, и тут-то между ними состоялся
разговор, будто и незначительный, но который во многом определил судьбу
Славы.
- Афанасий Петрович, как вам... Как вам мой доклад?
- Ну... Ничего доклад. Все на месте. А что? - забеспокоился Шабунин. -
Я не был у вас утром... Отчет одобрен?
- Одобрен.
- Без трений?
- Без трений.
- Так чем ты не удовлетворен?
- Самим собой.
Шабунин пошутил:
- Неудовлетворенность собой - это путь к самосовершенствованию.
- Нет, я серьезно. Доверие мне оказано большое, только я его не
оправдываю.
- Как не оправдываешь? - Шабунин даже остановился, насторожился. -
Виноват в чем? Говори.
- Вы не поняли. Плохого я ничего не сделал. У меня нет уверенности в
самом себе.
- Куда это тебя клонит?
- Нет у меня права учить других! Вы вот уверены в себе, а я учу, учу, а
нет во мне уверенности в том, что дано мне такое право.
- Так разве во мне дело? - возразил Шабунин. - На чем основана моя
уверенность? Не на каких-то личных моих достоинствах - я стараюсь вникать в
указания партии, а мы с тобой состоим в мудрой партии, в этом наши с тобой
счастье и сила...
Шабунин задумался. Слава старался шагать с ним в ногу, у Афанасия
Петровича шаг широкий, размашистый, походка Славы торопливее, чем у
Шабунина, Слава часто сбивается с ноги.
- Так что ты хочешь сказать? - спрашивает Шабунин.
- Теряюсь я иногда в выборе.
- В выборе чего?
- Направления.
- Тебе не хватает чувства ориентации.
- А как его найти?
- Учиться.
- В Малоархангельске?
- А чем тебе плох Малоархангельск? Учиться, брат, можно везде.
Революционеры и в тюрьме учились!
Славе показалось, Афанасий Петрович обиделся за Малоархангельск.
Скопище приземистых домишек, закрывающих на ночь окна ставнями. Улицы в
буераках, дощатые тротуары, вытоптанная бесчисленным множеством человечьих и
лошадиных ног базарная площадь? Палисадники с подсолнухами и мальвами и
разросшийся яблоневый сад посреди города? Нет! Домики могут сгореть, их
можно снести или перестроить, а сад вырубить или, напротив, растить...
Значит, люди, населяющие тихий этот городок, все эти Успенские, Корсунские,
Большие и Малые Колодези? Да, и люди, и городок этот, и окружающие его
деревни, и нечто большее, что доверено попечению Афанасия Петровича Шабунина
на отпущенный ему жизнью срок.
- Да не мне плох Малоархангельск, - вырвалось у Славы, - а я плох для
Малоархангельска!
И, должно быть, Афанасий Петрович Шабунин не столько понял, сколько
угадал тревогу, владеющую душой только-только становящегося на свои ноги
юноши, - мальчишка шагает своей дорогой, но еще слабо различает цель, к
которой идет, к которой надо идти.
- Пожалуй, я понимаю тебя, - задумчиво произнес Афанасий Петрович. - Ты
еще не созрел для самостоятельной работы, но уже достаточно повзрослел для
того, чтобы всерьез учиться. Жаль с тобой расставаться, но ничего не
поделаешь...
Что-то екнуло в сердце Славы, до него еще не дошла суть принятого
Шабуниным решения, хотя решение это определяло дальнейший жизненный путь
Славы Ознобишина.
- Ничего не поделаешь, - повторяет Афанасий Петрович. - Придется тебя
отпустить. Пошлем мы тебя учиться.
Шабунин как будто не торопится, а Слава едва поспевает за ним.
Улица пустынна. Одноэтажные домики с голубыми почему-то везде
ставнями... Да, потому, что, кроме синьки, другой краски в Малоархангельске
не достать! Пружинит под ногами дощатый тротуар, немощеная улица в рытвинах,
выбоинах, ухабах, и посреди улицы цветет татарник. Редкие прохожие идут,
загребая пыль, и ты точно в необитаемом городе, а Шабунин еще обижается за
свой Малоархангельск...
Слава возвращается к повседневным делам.
- Вы как будто даже хвалите мой доклад, все, говорите, на месте, а в
нем на самом деле одни слова.
- Да нет, - возражает Афанасий Петрович. - Есть в нем и кое-что
дельное, иначе тебя не держали бы на твоей должности.
Слава пробует пошутить:
- А если хорошо, зачем же учиться?
Глаза Шабунина веселые, а отвечает серьезно:
- А затем, что ничто не стоит на месте. Даже Малоархангельск. Думаешь,
вечно он будет таким? Все переменится, иначе и работать не стоит. Для того и
учимся. Я сам учусь каждый день. Руковожу мужиками и сам у этих же мужиков
учусь. Разве укомол не был тебе школой? А теперь пора переходить в следующий
класс.
- Афанасий Петрович! Сейчас выборы... - Ох, как непросто высказать свой
вопрос: - Я сниму сейчас свою кандидатуру?
- Ду-у-рак ты...
Рассердился Шабунин?.. Нет, глаза все такие же, укоризненные и
ласковые, на него нельзя обижаться.
- Ни в коем случае. Никаких отводов. Работа укомола одобрена, а ты
заявишь о своей непригодности? Отчет одобрен, а секретаря не выбрали! Прямой
упрек укомпарту. Пусть тебя выберут честь по чести, а там...
Дошли до клуба.
- А там поглядим, - сказал Шабунин и пошел на второй этаж по узкой
деревянной лестнице, на две ступеньки опережая Ознобишина.
Славе стало жалко себя. Направо пойдешь - коня потеряешь, налево
пойдешь - самого убьют...
А Шабунину жаль было отпускать этого паренька, иногда неуверенного, а
иногда слишком самоуверенного. Не всегда и не все у него получалось, но
старался он честно. Афанасий Петрович любил Ознобишина, как, впрочем, любил
всех этих мальчишек и девчонок, которые собрались сейчас в клубе на выборы.
Они хорошо нам помогают, думал о них Шабунин. Нам... Он не знал слова "мне".
Нам, мысленно говорил он, думая об укоме, о малоархангельских коммунистах, о
партии. Поэтому и приходится иногда расставаться даже с теми, кого жалеешь и
любишь, думал он, для дела, ради завтрашнего дня...
На верхней площадке, перед тем как войти в зал, Шабунин остановился и
еще раз заботливо посмотрел на Ознобишина.
- Тут уж не обижайся, - сказал Афанасий Петрович. - Провожать тебя
будем без музыки. Это важно не только для тебя, но и для других, все следует
обращать на пользу делу.
42
Минутное дело провести организационный пленум укомола, избрать
секретаря, президиум, назначить заведующих отделами... Полчаса, от силы час,
и можно вздохнуть, позволить себе передышку.
Окончание конференции приурочили к обеду, чтобы делегаты успели
засветло разъехаться, добраться к ночи до дому, а кому путь немалый, с
ночевкой, так хоть на другой день обязательно прибыть домой.
Только членам укома придется задержаться, пока то да се, глядишь, еще
день со счетов.
- Пошли, пошли, товарищи!
Новоизбранные члены уездного комитета собираются в тесном кабинетике
Ознобишина. Рядом со Славой Железнов и Ушаков. Что ж, им еще долго работать
вместе...
У двери Коля Иванов, рядом с ним Даша Чевырева, впрочем, теперь она не
Чевырева, а Уфимцева. "Как хорошо, что мы простили ей свадьбу, - думает
Слава. - Как развернула работу в волости! Волком партии не нахвалится сейчас
комсомольцами. Ее заслуженно выбрали в уком..." Глаза у Даши поблескивают,
энергия в ней так и бьет ключом. А вот Сосняков... Его, конечно, нельзя было
не избрать, один из самых серьезных комсомольских работников во всем уезде.
Но в излишней скромности его не упрекнешь, этот не сядет у стены, садится у
стола, в центре, точно он невесть какое значительное лицо. Он и в город
приехал за два дня до конференции, зашел на минутку к Ознобишину, небрежно
поздоровался: "Как ты тут? Работаешь? Ну, работай, работай..." - и исчез. За
два дня Слава его больше не видел, были у того свои дела в Малоархангельске.
У Славы складывается впечатление, что Сосняков рвется на работу в укомол.
"Не рановато ли? - думает Слава. - Конечно, когда-нибудь он попадет в
Малоархангельск. Когда-нибудь..." Позади Соснякова Вержбловская. Славе не
очень по сердцу, что ее выбрали кандидатом. Но девушек, девушек не
хватает... Впрочем, учет у нее в порядке, все по полочкам.
Открывается дверь, входит Кузнецов. Это и хорошо, и плохо. Если все
пойдет, как намечено, Шабунину не для чего терять здесь время, достаточно и
Кузнецову выразить согласие уездного комитета партии с принятыми решениями.
А если возникнет какая-нибудь заминочка...
Опять же Кузнецов быстрей, чем Шабунин, примет решение, никого не будет
переубеждать, как это делает Афанасий Петрович, сразу оборвет - нельзя, мол,
не так, скажет, а то и прикажет...
Кузнецов у окна.
- Все в сборе? Давай, Ознобишин, начинай.
Слава чувствует себя в своей стихии. Все, о чем он вчера говорил с
Шабуниным, вылетело из его головы, да и что, собственно, он сказал? О том,
что хочет уйти с комсомольской работы? Просит отпустить учиться? Ничего
определенного не вкладывал он в свои слова.
Слава обводит глазами собравшихся, нет еще Хорькова и Бутримова,
побежали небось на базар за махоркой.
- Еще двоих нет.
"С этими ребятами придется мне еще поработать, - думает Слава. - Не
отпустят меня..."
Года два еще быть ему в Малоархангельске, если за это время не возьмут
в Орел.
В щель из-за приотворенной двери протискиваются двое запоздавших.
- Товарищи, первое заседание вновь избранного уездного комитета
разрешите объявить открытым. Прежде всего надо избрать секретаря. Какие
будут предложения?
Железнов, упираясь локтем в стол, поднимает руку с полусогнутой
ладонью, как это делают неуверенные в себе школьники.
Утром его вызвал к себе Афанасий Петрович, Не Славу вызвал, а
Железнова.
"Сейчас он назовет меня, - думает Слава, - и дальше все пойдет как по
маслу".
- Товарищи, я предлагаю решить сперва другой вопрос. Среди нас есть
товарищи, которые давно рвутся на учебу. Мы не можем пренебречь таким
законным желанием, тем более что эти товарищи хорошо потрудились в нашей
организации...
Это он об Ушакове. Никита давно уже просит отпустить его учиться. Слава
возражал, но, как видно, Никита уговорил Железнова вынести вопрос о нем на
пленум.
- Поэтому, я думаю, мы не можем не уважить просьбы, - негромко, но
твердо произносит Железнов, - и отпустим с комсомольской работы товарищей
Ознобишина и Ушакова.
Да, Слава просил его отпустить, и все-таки он не ждал, что его отпустят
так быстро!
Участники пленума с удивлением смотрят то на Железнова, то на
Ознобишина.
Сам Слава смотрит на Кузнецова, но тот равнодушно глядит в окно. Слава
с горечью, пожалуй даже с обидой, - а ведь обижаться ему не на что, сам об
этом просил, - понимает, что решение принято. Коля Иванов тоже удивлен, а
вот Даша воспринимает все происходящее как естественный ход событий.
Слава молчит, и тогда Железнов перехватывает у него председательские
обязанности.
- Как, товарищи, будем обсуждать?
- Будем, - громко отвечает Сосняков и встает. - Я не согласен с
предложением товарища Железнова, прошу слова.
Неужели Сосняков посоветует не отпускать Славу?
Железнов морщится.
- Слово имеет товарищ Сосняков.
- Я не согласен с формулировкой товарища Железнова, - заявляет
Сосняков. - Ознобишина отпустить надо, но я не согласен с формулировкой.
Сосняков становится за свой стул, опирается руками на спинку, похоже,
собирается долго говорить, и если слова Железнова прозвучали для Ознобишина
громом, сейчас для него заблещут молнии.
- Скажу откровенно, не годится Ознобишин в руководители, - с вызовом
говорит Сосняков. - Недостаточно принципиален. Работает он в организации
сравнительно давно, и поэтому позвольте поподробнее. Разобрать его, как
говорится, по косточкам. Начинал он у нас, в Успенском. Там вступил в
комсомол, там принят в партию. Я тоже оттуда, родился в Корсунском, что от
Успенского в двенадцати верстах, вступил в комсомол одновременно с
Ознобишиным и наблюдаю его вот уже в течение четырех лет. Срок немалый, и я
понимаю, что ко мне может быть обращен упрек: а где же ты был до этого
времени, неужели понадобилось четыре года, чтобы распознать Ознобишина? Я
отвечу. Да, в Ознобишине разберешься не сразу. Парень начитанный,
интеллигентный, за словом в карман не лезет, поэтому его не так-то просто
раскусить. И второе обстоятельство, почему у меня не сразу сложилось
правильное мнение об Ознобишине. Собственное мое невежество и политическая
неподготовленность. Вступая в комсомол, я был недостаточно развит, но с того
времени сильно изменился и, скажу без ложной скромности, вырос до секретаря
волкомола. Политическая подготовка помогла мне разобраться в недостатках
Ознобишина...
"Сосняков несправедливо судит обо мне, - думает Слава. - Да он и не
может судить обо мне справедливо, мы слишком разные люди. Убеждения у нас
одинаковые, но слишком разные характеры, иные мои поступки он просто не
способен понять..."
- Однако перейдем к фактам, потому что общая оценка без фактов не
значит ничего, - продолжает Сосняков. - Я уже сказал, что Ознобишина приняли
в партию в Успенской волости. Рекомендовал его в партию Быстров. Вам эта
фамилия мало что говорит, но населению Успенской волости говорит очень
много. Этот человек в первые годы революции работал у нас председателем
волисполкома и немало сделал для того, чтобы поссорить крестьянство с
Советской властью. Самочинные обыски, аресты, реквизиции, произвол стали при
нем постоянным уделом успенских мужиков. Под непосредственным влиянием и
руководством этого человека и воспитывался Ознобишин. Между прочим, заняв
ответственный пост, Быстров бросил свою жену с двумя маленькими детьми и
сошелся с генеральской дочкой, которую устроил в нашей же волости
учительницей. А Ознобишин завел с этой генеральской дочкой близкую дружбу и
даже некоторое время жил у нее на квартире. Быстров покровительствовал
местным помещикам Пенечкиным, одному из Пенечкиных поручил даже заведовать
успенским Народным домом, и Ознобишин, идя по стопам своего наставника, с
этим носителем чуждой идеологии тоже завел дружбу и поощрял его культурную
деятельность...
Можно ли так искажать факты?! Это Степан-то Кузьмич ссорил мужиков с
Советской властью? Он действительно был грозой для кулаков, но не будь он
грозой, еще неизвестно, что выпало бы на долю беднякам и какие кулацкие
выступления он предотвратил. Покровительствовал Пенечкиным! Да он их
работать заставил! Говорить так об Александре Семеновне! Да, дочь генерала,
но генерала, повешенного деникинцами, и зверски убитая кулаками.
Сосняков не осмелился бы выступить с такими нападками, не будь он
уверен в том, что уход Ознобишина предрешен, он еще утром инстинктивно
почувствовал, что предстоит какая-то перемена, забежал в укомпарт,
покрутился там, что-то услышал, о чем-то догадался, и в нем вспыхнуло, может
быть, не вполне даже осознанное желание подняться на гребне беспощадной
критики.
Слава не выдерживает, встает.
- Позволь, позволь...
- Нет, это уж ты позволь сказать все, что я о тебе думаю, - перебивает
Сосняков бывшего секретаря укомола, потому что Ознобишин уже бывший
секретарь, это он и сам понимает. - Позволь нам на весах нашей совести
взвесить твои поступки!
Сосняков увлекается, повышает голос, и... его слушают. Слушают
настолько внимательно, что с первого этажа доносятся голоса посетителей
укомпарта.
- Хоть мы и далеко от Луковца, но кое о чем наслышаны, - продолжает
Сосняков. - Неприятно об этом говорить, но некоторые поступки Ознобишина не
украшают его как комсомольца. Труслив наш уважаемый Слава! Поехал в Луковец
и постыдно бежал от кулаков. Спрятался где-то в саду и удрал огородами,
точно незадачливый ухажер. Начисто забыл о том, как следует вести себя
коммунисту в подобных обстоятельствах. Нужно иметь смелость встречать врага
лицом к лицу! Опасно? Могли убить? Но сохранить свое достоинство важнее, чем
показывать кулакам пятки. Мужественная смерть воспитывает своим примером
других, а кого может вдохновить бет на карачках через огороды?
"Получается, что мне место на кладбище? - думает Слава, и жалость к
себе просачивается в его сердце. - Соснякову хотелось бы моей смерти! Своей
смертью я бы принес пользу общему делу... А может, мне и вправду нужно было
умереть? Стать, так сказать, примером... Примером чего? Того, как умирать?"
- Может, я грубо выражаюсь, - голос Соснякова звучит глухо, - но
Ознобишин прячет свою голову, как страус в песок!
"При чем тут страус? - думает Слава. - И от кого я прячусь? Откуда у
Соснякова такая ко мне ненависть? Он готов меня в порошок стереть..."
Слава смотрит на Кузнецова, но Кузнецов смотрит в окно.
Движением головы Франя привлекает к себе внимание Славы. Она хочет его
утешить. За спиной Соснякова она пренебрежительно машет рукой: не обращай,
мол, внимания...
- А в Колпне того хуже, - продолжает Сосняков. - Проявил мягкотелость,
нашел какого-то помещика, оставил ему дом. Привез книжку подозрительных
стихов, принялся читать их комсомольцам... - Он патетически протянул руку в
сторону Ознобишина. - Отдаете ли вы себе отчет, товарищ Ознобишин, в своих
поступках? Кого вы пропагандировали? Кого?
Фамилию поэта он не знал или не запомнил.
- Гумилева, - подсказал Слава, он не видел большого греха в том, что
показал стихи своим товарищам.
- Вот именно! - воскликнул Сосняков. - Стихи белогвардейского офицера!
А кого вы должны пропагандировать, товарищ Ознобишин?
- Ну кого, кого? - раздраженно переспросил Слава.
- Демьяна Бедного, вот кого! - воскликнул Сосняков, торжествуя. -
Нашего советского поэта Демьяна Бедного!
Сосняков всегда недолюбливал Славу, а тут появилась возможность
показать свою принципиальность, он распалялся все сильнее и настолько
увлекся, что уже и не думал, возвысит ли его эта критика, ему просто
доставляло удовольствие принижать такого удачливого, незаслуженно удачливого
человека, каким представлялся ему Ознобишин.
- А теперь позвольте вернуться к Успенской волости, именно здесь ярче
всего выявилась беспринципность Ознобишина. - Ироническая улыбка скривила
губы Соснякова, главные свои козыри он приберег напоследок. - Год назад в
Успенском умер Никитин, неплохой учитель, но в общем-то отсталый человек.
Хотя, может быть, я его напрасно виню, может, виноват не он, а его
родственники. Короче, хоронили Никитина по церковному обряду. И что же вы
думаете? Ознобишин приехал на похороны и отстоял в церкви всю заупокойную
службу. Какой пример для молодежи! Вместо того, чтобы увести молодежь из
церкви, сам участвовал в церковном обряде. Вот вам и атеистическая
пропаганда! Потом приехал осенью. Повидаться, как он сказал, с матерью.
Пожалуйста, видайся. Я лично у него осведомился, надолго ли приехал. На два
дня. А сам провел дома целую неделю. Но времени для того, чтобы прийти
помочь волкомолу, у секретаря укома не нашлось. Ему, видите ли, было не до
того. А когда этой зимой умер изгнанный из партии Быстров, у Ознобишина
нашлось время, он специально приехал в Корсунское проводить своего друга на
кладбище. Никто не пришел хоронить, ни один комсомолец, ни один коммунист, а
член укома партии Ознобишин, всем на удивление, демонстративно хоронил этого
ренегата. Это что, не антисоветская демонстрация?
- О моей поездке знал укомпарт! - не выдержал, закричал Слава. - Мне
разрешили поехать!
Сосняков немедленно повернулся к Кузнецову.
- Вы давали ему разрешение, товарищ Кузнецов?
Кузнецов медленно покачал головой.
- Лично я не давал...
- Спросите Шабунина!
- Конечно, спросите того, кого здесь нет! - Сосняков весь разговор с
Ознобишиным взял на себя, точно остальным было не под силу справиться с
Ознобишиным. - Хочешь оправдаться?
- Только не перед тобой!
- Думаю, достаточно того, что я сказал, - закончил Сосняков. - В лучшем
случае поступки Ознобишина можно объяснить политической близорукостью. Ему
бы руководить какими-нибудь карбонариями, а не комсомольской организацией...
"Господи! Он и карбонариев приплел! Что ему известно о карбонариях?
Вероятно, прочел "Овода", отсюда и эрудиция".
- Будем обсуждать? - спрашивает Железнов.
"А что тут обсуждать? - думает Слава. - Был в церкви, когда хоронили
Ивана Фомича? Был. Ездил на похороны Степана Кузьмича? Ездил. Ни от того, ни
от другого не откажешься".
Слава мучительно ждет - найдется ли у кого-нибудь хоть одно слово в его
защиту?
Слово просит Ушаков.
- Я еще в прошлом году просился учиться. Думаю, что и Славе полезно...
Переносит огонь на себя, объединяет себя с Ознобишиным.
- Хочет кто-нибудь высказаться? - повторяет Железнов.
"Может быть, нужно мне? - думает Слава. - Вон как Сосняков все
перевернул! Нельзя же согласиться с его обвинениями..."
А в глубине души удерживает бес гордости - оправдываться перед
Сосняковым?
Славу опережает Даша Чевырева:
- Позвольте уж мне... - Она не ждет, чтобы Железнов предоставил ей
слово. - Ты много тут чего насказал, - обращается она к Соснякову. - Один ты
у нас такой... такой... - Она ищет слова. - Такой правильный. Все
рассмотрел, все собрал, про меня только забыл. А это, может, самая большая
ошибка Ознобишина. Позволил венчаться в церкви. - Она даже делает шаг в
сторону Соснякова. - Что же ты, товарищ Сосняков, про меня ничего не сказал?
- А что про тебя говорить? - Сосняков снисходительно усмехается. - Тебя
уже обсуждали, не такая ты примечательная личность, чтоб к тебе двадцать раз
возвращаться.
- Да не обо мне разговор, а об Ознобишине, - с вызовом ответила Даша. -
Секретарь укомола - и стерпел церковный обряд!
Даша вызывала Соснякова на спор, и тот от спора не уклонился.
- Впрочем, ты права, и в этом случае проявилась беспринципность
Ознобишина.
- Больно уж ты принципиальный! - воскликнула Даша. - По-твоему, проще
сказать: иди, товарищ дорогой, все прямо и прямо, не сворачивай никуда... А
ежели впереди болото, или лес, или гора? Бывает, приходится свернуть - то
болото обогнуть, то гору обойти. Или, по-твоему, при напролом, покуда не
завязнешь в болоте?
- Ты это к чему?
- А к тому, что не пойми тогда Ознобишин моего положения, он бы разом
покончил со мной. Не пойди я в церковь, меня бабы за гулящую бы посчитали, а
исключи меня из комсомола, сразу бы обрубили мне руки.
- Значит, бегай в церковь, и все в порядке?
- Не бегай, но считайся с обстоятельствами. Своего сына я окрестила в
церкви, а второго уже не понесу, бабы понятливее стали, сейчас меня этим
никто уж не попрекнет.
- Ты, Чевырева, все о себе, а мы говорим об Ознобишине, - прервал ее
Железнов. - Давай по существу.
- А по существу не согласна я с оценкой Соснякова, - отрезала Даша. -
Не верю и никогда не поверю, что Ознобишин струсил, а ежели убежал из
Луковца, так неужли надо было ему самому по дурости в петлю залезать?
Сосняков, однако, не унимался.
- Послушать тебя, выходит, у Ознобишина вовсе нет недостатков?
- Да уж, во всяком случае, поменьше, чем у тебя... - Даша посмотрела на
Славу и тоже усмехнулась, но не так, как Сосняков, а ласково, точно
вспомнила о чем-то хорошем, и обратилась уже непосредственно к Ознобишину: -
Знаешь, Вячеслав Николаевич, почему у тебя все так...
- Что так? - тут же спросил ее Железнов. - Что - так?
- Что-то иногда не получается... Тебе доброты в себе поубавить,
Вячеслав Николаевич, и не то, что я против доброты, а только жалость в тебе
часто перевешивает все остальное.
- Так ты что же, предлагаешь оставить его секретарем? - поинтересовался
Железнов.
- По мне - оставить... - Но тут Даша догадалась, что вопрос об
Ознобишине решен, и отступила: - Однако, если сам просится, можно и
отпустить...
- Какие же будут предложения? - заторопился Железнов. - Отпустить?
- Снять, - жестко сказал Сосняков. - Снять с работы как
несправившегося. А дальше уж его дело - учиться или жениться.
Внезапно Кузнецов оторвался от окна, через которое все время смотрел на
улицу.
- Позвольте и мне, - сказал он, укоризненно глядя на Соснякова. - Зачем
уж так... Несправившегося! Ведь вы сами только что одобрили работу укомола.
А личные недостатки... У кого их нет! Быстрова нельзя ставить в вину
Ознобишину, он сам с ним порвал. А что поехал на похороны... Поехал
проститься. Быстров для него не случайный человек. Убежал из Луковца? Зачем
же отдаваться в руки врагу? Не надо так железобетонно. Федорова в Колпне
оставил? Так это местный Совет его амнистировал, а не Ознобишин. Нечего
вешать на него всех собак...
Все время смотрел на улицу, а не пропустил мимо ушей ни слова.
- Переборщил ты, Иван, - вторит Железнов Кузнецову. - Сформулируем так:
удовлетворить просьбу товарища Ознобишина... направить на учебу?
У Славы замирает сердце... Проститься со всеми, кто будет сейчас
голосовать? Не так-то просто оторваться от всего того, что его окружает. Что
окружало...
Железнов стучит карандашом по столу.
- Кто - за?
Слава передвигается со своим стулом к окну, садится рядом с Кузнецовым,
берет себя в руки, обижайся, не обижайся, надо высидеть заседание до конца.
Постановляют направить на учебу Ушакова. Избирают президиум. Железнов -
секретарь, Коля Иванов - заворготделом и Сосняков - да! Сосняков -
завполитпросветом. Дорвался-таки Иван Сосняков до укомола!
"Ничего, - думает Слава, - после следующей конференции придется
Железнову уступить ему свое место!"
Железнову явно не по себе.
- Все, можно расходиться.
Слава приближается к столу и невесело усмехается.
- Ну что ж, ребята, прощайте.
Берет со стола портфель и идет к двери.
- Постой! - слышит он за своей спиной окрик.
Чего еще нужно от него Соснякову?
- А портфель? Куда? - вызывающе спрашивает Сосняков. - Положь на стол!
- То есть как это - положь? Это мой портфель.
- Почему же это он твой?
- Моего отца портфель, - говорит Слава. - Я его из Успенского привез.
- Что ж, он его тебе с того света прислал? - насмешливо спрашивает
Сосняков.
- Оставь, - говорит Железнов. - Пусть берет.
- То есть как это пусть? - возражает Сосняков. - Портфель казенный,
теперь он ему ни к чему.
Унизительно спорить с Сосняковым из-за портфеля.
- Да, если хочешь - с того света, - негромко, но зло произносит Слава.
- Это с того света прислал мне отец свое благословение!
- Так ты ко всему еще и в загробную жизнь веришь? - насмешливо
спрашивает Сосняков. - Ты идеалист.
- Да, идеалист...
Совсем не так, как Сосняков, понимает это слово Слава. Идеалист.
Человек, верный своим идеалам. Такой, каким был его отец.
- Ты чужой нам.
- Тебе - может быть. Но не идеалам.
Слава даже помыслить не может о том, что подлые руки Соснякова будут
копаться в отцовском портфеле. Это все равно, что позволить Соснякову
залезть в собственную душу.
Сосняков закусывает удила!
- Не смей спорить!
Гнев вспыхивает в Славе. Неистребимый. Неукротимый. В такие моменты
человек многим рискует. И добивается своего. Или погибает.
- Да я тебя...
Слава слышит, как бьется его сердце. Он не знает, что он сделает.
Ударит? Нет, драться он с Сосняковым не станет...
- Иван, он тебя застрелит! - испуганно восклицает Железнов.
Железнову и Соснякову передается напряжение Ознобишина.
Слава держит руку у кармана, и Железнов вспоминает, что у Славы есть
револьвер.
- Да ты что? - внезапно обмякает Сосняков. - Да ты что, Слав? Нужен нам
твой портфель. Бери, пожалуйста, если он так тебе...
Больше Слава не произносит ни слова. С портфелем в руке покидает он
свой кабинет. Навсегда. Со своим трофеем, завоеванным им в такой тяжелый для
него день.
43
Расчет, полный расчет! А ведь сколько отдано сил, сколько душевных
сил...
С какой легкостью его отпустили! Он не мог поверить... А впрочем,
почему не мог? Молодости свойственна душевная легкость - легко находят и
легко теряют. Да и не так ли поступал он сам? А теперь чувствует себя старше
своих сверстников.
Славе ужасно одиноко. Только что был со всеми, а теперь один.
Неожиданно вспомнился Степан Кузьмич. Может быть, так же чувствовал себя
Быстров, когда его исключили из партии?
Но его никто и ниоткуда не исключал. Очень хотелось поговорить с
кем-нибудь по душам, услышать слова утешения...
В трудную минуту хорошо обратиться к отцу. Тот понял бы и сказал что-то
такое важное, что помогло бы все понять и... все простить? Только прощать-то
нечего и некому!
Отца Слава потерял в детстве. Отец был хороший, только его давно уже
нет. Степан Кузьмич тоже был близким человеком, понял бы и поддержал, но и
Степана Кузьмича нет. Остался один Афанасий Петрович.
В одно мгновение Слава очутился внизу. Нет, так уйти он не сможет. С
Шабуниным у него другие отношения, чем с Быстровым, у Быстрова он был один,
а у Шабунина таких, как Ознобишин, десятки. Все равно.
Слава открыл дверь в приемную. Селиверстов за своим столом. Сухой,
злой, больной. И Клавочка за своим. Машинистка, телефонистка. Не надо ее
обижать, ей здесь тоже несладко. С утра до вечера в канцелярии. То бумажку
перепечатать, то соединить по телефону. А чуть что - кто виноват? -
Клавочка. А она поплачет - и опять за машинку.
Селиверстов не поднимает головы. "Знает или не знает? Потому, что не
поднимает, знает. Пустит он меня или не пустит, - думает Слава. - Теперь я
здесь посторонний".
- Афанасий Петрович у себя? - спрашивает Слава.
- Заходи, - цедит Селиверстов, не отрываясь от бумажек.
Слава открывает дверь. Шабунин за столом. Он один в кабинете. Смотрит
прямо в лицо Славе, точно ждал его.
- Можно, Афанасий Петрович?
- Заходи, заходи.
Попроси кто описать Шабунина, Слава не смог бы. Обыкновенное лицо.
Самое обыкновенное. Без особых примет. Первое, что он сказал бы о нем,
солдатское лицо. Русское солдатское лицо. Большой лоб. Белесые брови.
Пытливые серые глаза. Прямой и все-таки неправильный нос. Бесцветные щеки и
бесцветные губы. Небритый, конечно. Во всяком случае, сегодня он не брился.
И в то же время лицо это нельзя забыть. Незабываемое лицо.
- Садись.
Шабунин идет к двери, говорит что-то Селиверстову, плотно закрывает
дверь, садится за стол, смотрит на Славу.
- Ну?
Чуть вопросительно, чуть задумчиво, чуть ласково. И это все, что он
может ему сказать? Но именно так обратился бы к нему, должно быть, отец,
приди к нему Слава.
Молчит Слава, молчит Шабунин. Славе тягостно это молчание, он мучается,
не знает, как начать разговор, а Шабунина оно как будто даже забавляет.
- Ну и как, долго будем играть в молчанку? - нарушает молчание Афанасий
Петрович.
Слава молчит.
- Потерял речь? - спрашивает Афанасий Петрович. - "В молчанку
напивалися, в молчанку целовалися, в молчанку драка шла?"
Слава улыбается.
- Откуда это?
- Не помнишь?
Однако уроки Ивана Фомича не прошли даром.
- Некрасов?
- Он самый. Как там у вас? Все в порядке?
Внезапно Славой овладевает обида.
- Афанасий Петрович, нехорошо получилось, - говорит он. - Укомпарт как
будто не имел ко мне претензий?
- А он их и не имеет, - согласился Шабунин. - Мы лишь пошли тебе
навстречу.
Афанасий Петрович выходит из-за стола, подходит к Славе, придвигает
стул, садится с ним рядом.
- Давай поговорим...
Кладет руку на плечо Славе и по-отечески притягивает к себе.
- Политика... Как бы тебе это объяснить... Особый вид общественной
деятельности. Прямое участие в жизни общества и государства, обеспечение их
интересов... Ты меня понимаешь?
Слава кивнул, он пытался уловить мысль Шабунина.
- А люди, направляющие деятельность государства и общества,
определяющие ее развитие, это и есть политики.
Шабунин снял руку с плеча Славы и принялся медленно прохаживаться по
комнате.
- Как бы тебе объяснить...
Для кого он говорит? Для Ознобишина? А может быть, для себя? Жизнь у
него неспокойная, времени в обрез, но на Славу он тратит время с непонятной
щедростью.
- Знаешь, что не нравится мне в тебе? Мне иногда кажется, что ты старше
меня... У нас молодая страна. В ней все молодо. Молодая экономика. Молодые
идеи. Конечно, мы строим не на голом месте, у нас богатое прошлое, история
наша уходит в глубь веков. Все это так, и в то же время мы безбожно молоды.
У нас много чего позади, но еще больше впереди. Война далеко не закончилась.
Война умов, война идей долго еще будет продолжаться. Только, увы, старые
солдаты не ведут войн. Это все сказки, старая гвардия Наполеона! Когда
Наполеона сослали на Эльбу и он попытался вернуться в Париж, не помогла ему
старая гвардия. Старая гвардия хороша для того, чтобы хранить традиции и
предаваться воспоминаниям. А сражаться... Кто видел, чтобы старые солдаты
выигрывали сражения? Старость и движение вперед несовместимы. А к тому же
иногда приходится не идти, а бежать. В экономике нам надо нагонять западные
страны, нам уже нельзя остановиться в своем движении. А ты... Растерялся,
что ли?.. Улыбаешься?
А Слава и не думал улыбаться, он слушал Шабунина со всевозрастающей
тревогой.
- Я хочу, чтобы ты сохранился для живой жизни, для нашего движения, -
продолжал Афанасий Петрович. - Если ты почувствовал, что можешь расстаться с
организацией, значит, тебе надо с нею расстаться. В чем-то ты, значит,
перестал понимать товарищей, а они перестали понимать тебя. Ты часто
отдаешься во власть эмоциям. Стесняешься самого себя. Мне рассказывали:
когда изымали церковные ценности, ты там какой-то крестик или колечко
принес, постарался незаметно подбросить, стыдно стало, что зря валяется
золотишко, а на него голодных накормить надо. Крестик у матери взял? И
может, даже зря взял, может, это у нее память была, или берегла колечко про
черный день. И твое колечко ничего не решало. Изъятие ценностей -
государственное мероприятие, а колечко - филантропический порыв. Но уж если
захотелось отдать колечко, надо отдавать без стеснения. А у тебя и в работе
так. Колечко за колечком. Порывы прекраснодушия. А сейчас надо землю
долбить. Скучно, тоскливо, утомительно, а ты долби и долби...
Упоминанием о брошке, которую Слава взял у матери, Шабунин отвлек Славу
от горестных размышлений. Откуда ему известно? Слава воображал, что всех
обманул, а на самом деле обманули его. И как деликатно обманули.
Шабунин откинулся в кресле, уперся бритым затылком в карту уезда,
заслонил какой-то Колодезь.
- Удивлен моей осведомленностью? Э-эх, милый! Шила в мешке не утаишь, а
мы и иголку в стоге сена найдем, это и есть особенность молодого
государства. Тем и сильны. У тебя впереди большая жизнь, и молодость твоя
далеко еще не прошла.
В дверь постучали. Слава с досадой, а скорее с испугом подумал о том,
что ему так и не дадут дослушать Шабунина, однако Шабунин сам поспешил к
двери и заглянул в приемную.
- Онисим Валерьянович, я же предупреждал, - сердито сказал Шабунин. -
Меня ни для кого... Позже, позже, - сказал он еще кому-то и захлопнул дверь.
- Перебили мысль, - пожаловался Шабунин. - О чем я?.. Да, о том, что я тебя
переоценил, - вспомнил он. - Не ждал я, что ты захочешь от нас уйти. Я уже
говорил: мы как на войне. И вот представь, во время боя один из бойцов
заикнулся об отдыхе...
Слава возмущенно поднял руку.
- Вы меня не поняли, Афанасий Петрович...
- А как тебя следовало понимать?
- Отпустить можно было не так...
- А как?
- Натравить на меня Соснякова...
- А его никто на тебя не натравливал, он сам на тебя набросился. Да и
при чем тут Сосняков? Ты просил отпустить тебя на учебу? Вот уездный комитет
партии и решил уважить твою просьбу. А Сосняков... Не с музыкой же тебя
провожать, не на пенсию уходишь, а учиться. Это тебе первый урок.
Жестковато? Приятней, когда гладят по шерстке? А жизнь гладит против шерстки
и гладить так будет не один еще раз. Учись, брат, принимать критику.
- Но ведь он не прав?
- Как тебе сказать, и прав, и не прав, - задумчиво протянул Шабунин. -
Я знаю тебя лучше Соснякова. Ты был искренен, оставался во всяких перипетиях
коммунистом. Но по причине своей чувствительности позволял людям
истолковывать свои поступки не в свою пользу.
Только сейчас проникает в сознание Славы не мысль даже, а тревожное
ощущение утраты... Чего? Он не отдает себе в том отчета.
- Почему вы меня не остановили, Афанасий Петрович? - вырывается вдруг у
Славы упрек. - Не поправили?
- А я не нянька тебе, - жестко отвечает Шабунин. - Жизнь шутить не
любит. Суровая это, брат, штука. Учись решать сам за себя.
Он подходит к шкафу, где на полках стоят десятка три книг, вытягивает
одну, в серой бумажной обложке, листает, ищет.
Слава тоже заглядывает в книгу - школьная привычка увидеть текст своими
глазами.
- Одиннадцатый съезд, - поясняет Шабунин. - Стенографический отчет. Тут
яснее ясного.
"История знает превращения всяких сорто...
