Лев Сергеевич Овалов. Двадцатые годы
страница №3
...ую сам ЕвгенийДенисович.
Ну конечно, это Евгений Денисович, красавчик с длинными русыми
волосами, в пиджачке, в синей косоворотке...
- Экономим керосин, - с порога оправдывается Евгений Денисович, -
бережем для занятий.
- А вы понимаете, что здесь?
- Но это же школьный керосин.
- Делят землю!
- Но это школьный...
- А что ваши ученики будут есть, вас это интересует?
Одну лампу ставят на стол, другую подвешивают под потолок, все видно,
всех видно, на свету все как-то заметнее.
Быстров снимает фуражку, кладет на стол, вытягивает руку, не глядя ни
на руку, ни на Устинова, - непререкаемый театральный жест.
- Список!
Славушка рассматривает Быстрова. Странное лицо, точно высеченное из
песчанника, гладкие белесые волосы, будто смазанные маслом, такие же белесые
брови, сумасшедшие - и не серые, а синие глаза, прямой нос с ноздрями,
раздувающимися как у злого жеребца, бледные широкие губы, и подбородок такой
благородной формы, что, носи он бороду, ее следовало бы сбрить, чтобы лицо
не утратило своих законченных очертаний.
- Ну что ж, потолкуем...
Только всего и произносит он, но Славушка понимает, что теперь не будет
ни драки, ни крика, ни обмана, так велик авторитет этого человека, его
боятся, это очевидно, но есть в нем что-то еще, что заставляет одних
притихнуть, других подчиниться, а третьих поверить и пойти за ним, куда бы
он их ни повел.
Быстров отводит плечи назад, сбрасывает бекешу, подходит к доске и
видит в углу мальчиков.
- А вы что здесь делаете?
Они молчат, сейчас их выгонят, и, собственно говоря, они уже и сами не
прочь...
Взгляд синих глаз пронзителен и беспощаден.
- Сидите, сидите, - снисходительно говорит Быстров. - Учитесь. Может,
кто из вас станет еще председателем совнаркома!
Набрасывает на доску бекешу, возвращается к столу. Смотрит на бумагу,
где расписано, какие и за кем закреплены земельные наделы, а все остальные
смотрят на Быстрова, ждут, что он скажет, спорить с ним опасно и почти
бесполезно, знают - как он решит, так тому и быть.
- Земля... - задумчиво произносит Быстров. - Все под ноги себе
смотрите... А нет, посмотреть вокруг себя... - Он смотрит куда-то поверх
мужиков. - И даже подальше... - И смотрит дальше. - В Европу, например...
Филипп Макарович тоже завороженно смотрит на бумагу, где все расписано
так ловко, что не сразу уразумеешь, какую отличную землю отписал себе автор
этого плана.
Европа - плохой признак, так у Быстрова всегда, заговорит о равенстве и
братстве, а потом примется уравнивать всех поблизости!
- Чтобы вы, товарищи, не ставили свои личные интересы выше интересов
мировой революции, заслушаем доклад о текущем моменте...
Он помолчал, точно кто-то еще, кроме него, мог сейчас сделать доклад,
вытянул руку, указал пальцем на женщин, заслонивших висящую на стене
физическую карту обоих полушарий, и взялся за речь, как берутся за плуг или
кувалду.
- Товарищи, могу сообщить вам радостную новость, - начал Быстров. - В
ознаменование торжественной годовщины Октябрьской революции в Москве открыт
памятник нашим учителям товарищам Марксу и Энгельсу!
Сообщение не волнует никого.
- Похлопаем?
Быстрова никто не поддерживает, хлопнув ладонью о ладонь, он стискивает
кулаки и сует их в карманы.
- Непонятно? - спрашивает он. - Можем уже позволить себе памятник!
Кто пережил весь гнет и зверства старого, капиталистического режима,
тот научился многому и многому. Мы знаем, что добыто мало... - Он точно
думает вслух, медленно произносит слово за словом, точно повторяет кого-то,
кого слышит лишь он один. - Да, сделано мало с точки зрения достижения
конца, но сделано много, необыкновенно много с точки зрения упрочения
фундамента. Говоря о социализме, нельзя говорить о сознательном
строительстве фундамента в самых широких рабочих массах в том смысле, что
они взяли книжки, прочли брошюру, а сознательность здесь в том, что они
взялись собственной энергией, собственными руками за необыкновенно трудное
дело, наделали тысячи ошибок и от каждой ошибки сами страдали, и каждая
ошибка выковывала и закаляла...
Фагот звучит в необычайно высоком регистре, можно подумать, что Быстров
страдает, говоря о страданиях, а сам всего лишь инструмент, на котором ветер
революции играет свою мелодию.
- Тот, кто наблюдал деревенскую жизнь, кто соприкоснулся с
крестьянскими массами в деревне, говорит: Октябрьская революция городов для
деревни стала настоящей Октябрьской революцией только летом и осенью тысяча
девятьсот восемнадцатого года...
Он говорит о том, что нельзя обгонять развитие масс, что движение масс
вперед вырастает из собственного опыта масс, из их собственной борьбы...
Все, что он говорит, и отвлеченно и конкретно, - мудрость, накопленная
в течение лишь одного года, но такого года, который своими событиями
превосходит иное столетие.
- Мы тогда приобщились к Октябрьской революции, когда создали комбеды,
экспроприировали у кулаков хлеб и отправили его рабочим Москвы и Тулы...
Вот когда отвлеченные понятия обретают плоть действительности, хлеб
отбирали не только у кулаков, Быстров был щедр на угрозы, собирая по волости
хлеб для победившего пролетариата.
Тревожно и подавленно слушают мужики, они не знают, чего им ждать, не
знают всего того, что известно Быстрову, во всяком случае, им хочется
думать, что Быстрову известно, что их ждет впереди.
Славушке еще не приходилось слышать таких речей, он часто слышал, как
рассуждали и даже спорили знакомые и родственники его матери, учителя,
врачи, адвокаты, но таких вот пугающих речей, обращенных ко всем и ни к кому
в отдельности, он еще не слыхал...
Быстров все говорит, говорит, чего-то добивается от этих вот сидящих и
стоящих перед ним мужиков, а говорит о том, что происходит далеко за
пределами Успенского.
- Хотя теперь на нас и собираются силы всемирного империализма, которые
сильнее нас в данный момент, хотя нас теперь окружают солдаты империалистов,
которые поняли опасность Советской власти и горят желанием ее задушить,
несмотря на то, что мы правду говорим сейчас, не скрываем, что они сильнее
нас, - грозит он мужикам, и голос его звучит фортиссимо, - мы не предаемся
отчаянию!
Славушка не понимает, в чем могущество этого человека в серо-зеленой
гимнастерке и синих галифе, но он могуществен, его голос гудит как труба,
его глаза мечут молнии.
- Германия загорелась, а Австрия вся горит... - Он не только не боится,
он угрожает империалистам, чью силу он только что признал. - Мы видим, как
Англия и Америка так же дико, безумно зарвались, как Германия в свое время,
и поэтому они так же быстро, а может быть, и еще быстрее приближаются к тому
концу, который так успешно проделал германский империализм. Сначала он
невероятно раздулся на три четверти Европы, разжирел, а потом он тут же
лопнул, оставляя страшнейшее зловоние. И к этому концу мчится теперь
английский и американский империализм...
Он грозит все неистовее и неистовее, голос его обретает странную силу,
это уже не одинокий фагот - фаготы, гобои и кларнеты наполняют воздух своими
призывными звуками.
- Когда немцы хотели послать сюда, в Москву, своих солдат, мы сказали,
что лучше ляжем все в боях, но никогда на это не согласимся. Мы говорили
себе, что тяжелы будут жертвы, которые должны будут принести оккупированные
области, но все знают, как Советская Россия помогала и снабжала их
необходимым. А теперь демократические войска Англии и Франции должны будут
служить "для поддержания порядка", - и это говорится, когда в Болгарии и
Сербии Советы рабочих депутатов, когда в Вене и Будапеште Советы рабочих
депутатов...
Славушка ничего не понимает, не понимает, что и к чему, он еще только
ребенок, случайно очутившийся там, где делается история, но что-то уже
трепещет в нем, струны его души задеты, они откликаются, звучат...
- Им это даром не пройдет! Они идут подавлять народ, переходящий к
свободе от капитализма, душить революцию...
Странный человек этот Быстров!
- Никогда мы не были столь близки к международной пролетарской
революции, как теперь...
Он говорит так, точно перед ним не сельская сходка, а все человечество.
- Но если мы никогда не были так близки к международной революции, то
никогда наше положение не было так опасно, как теперь. Империалисты были
заняты друг другом. И теперь одна из группировок сметена группой
англо-франко-американцев. Они главной задачей считают душить мировой
большевизм, душить его главную ячейку, Российскую Советскую Республику. Для
этого они собираются построить китайскую стену, чтобы оградиться, как
карантином от чумы, от большевизма. Эти люди стараются карантином избавиться
от большевизма, но этого быть не может. Если господам англо-французского
империализма, этим обладателям совершеннейшей в мире техники, если им
удастся построить такую китайскую стену вокруг республики, то бацилла
большевизма пройдет через стены и заразит рабочих всех стран...
Великая музыка звучит где-то внутри Славушки, раскаты приближающейся
грозы нависли над ним, точно он снова очутился в поле, в бесконечном осеннем
поле, где свирепствует октябрьский ветер, ветер самой неистовой революции.
Беспредельное поле, простор, поля России. Ветер волнами ходит в хлебе.
Степное знойное море. Сонмы кузнечиков, клекот ястребов, переливы
перепелов...
Ветер несется меж хлебов...
Мы идем в наш последний
И решительный бой...
Славушка улавливает только отдельные фразы:
- Буржуазия побеждена у нас, но она еще не вырвана с корнем... Все
элементы разложения старого общества, неизбежно весьма многочисленные,
связанные преимущественно с мелкой буржуазией, не могут не показать себя...
А показать себя элементы разложения не могут иначе, как увеличением
преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляций, безобразий всякого рода.
Чтобы сладить с этим, нужно время и нужна железная рука...
Предупреждает Быстров или грозит?
- Не было ни одной великой революции в истории, когда бы народ
инстинктивно не чувствовал этого и не проявлял спасительной твердости,
расстреливая воров на месте преступления.
У Славушки такое ощущение, точно он уже слышал эти слова...
Где? Когда? От кого?
Но Славушке не удается ни подумать, ни вспомнить, голос Быстрова
глохнет, точно делится он со слушателями ему одному известной тайной.
- Мы имеем одного чрезвычайно опасного тайного врага, который опаснее
многих открытых контрреволюционеров; этот враг - смертельный враг
социалистической революции и Советской власти...
Кто же этот враг?
- Враг, о котором я говорил, это стихия мелкого собственника, живущего
одной мыслью: "Урвал что можно, а там хоть трава не расти", - этот враг
сильнее всех корниловых, дутовых и калединых, взятых вместе...
Голос опять звучит фортиссимо:
- Единственным средством для борьбы с грозными опасностями является
стальное напряжение всех сил и мощная поддержка! Социалистическая революция
нарастает... По всей планете слышна мерная поступь железных батальонов
пролетариата!
Славушке представляется, что он идет в железных рядах...
Удивительно внимание, с каким слушают Быстрова...
Белесые брови дернулись, он одергивает гимнастерку, точно бежал, бежал
и остановился.
Казалось бы, цель достигнута, текущий момент зажат в тиски, железные
батальоны замерли, так нет же, ввязалась проклятая баба:
- Степан Кузьмич, а как все-таки по части земли солдаткам?
Устинов и его дружки совсем было успокоились, коли дело дошло до
мировой революции, может, шквал пролетит мимо, не заденет Успенского, не
велико село, можно оставить в покое...
Так нет, вылезла проклятая баба, да и добро бы путная женщина, а то
ведь распустеха, матерщинница, гуляла с кем или не гуляла на стороне, про то
никто не знает, но с тех пор как Пашка Сафонов пропал в четырнадцатом году
без вести, в Мотьку точно дьявол вселился, осталась она с тремя детьми гола,
как яблочко на яблоне, и ветер трясет, и дождь поливает, а оно знай блестит
и людей смущает, ни шабрам, ни шабрихам нет от нее покоя, до волостного
старшины доходила: помочи, подпоры, пособия - всего ей нужно, ведьма, а не
баба, тьфу, пропади она пропадом!
Мотька продолжает:
- Все етто очень распрекрасно, что вы разъяснили, Степан Кузьмич, рви
себе сколько можно, а там хоть трава не расти, только почему одни рвут, а
другие... сосут?
Так и сказала, ни стыда у бабы, ни совести!
Однако Быстров сделал вид, что не заметил такого безобразия.
- Я прошу вас, товарищ... товарищ...
- Сафонова я, Матрена...
- Товарищ Сафонова... Объясните свою претензию.
Мотьке позволяют иметь претензию!
Но ей все нипочем, ей только дай волю.
- Солдатка я, Степан Кузьмич. Трех дитев имею: двух сынов и девку. А
мне один надел на покойника. И на самом незародливом месте. Под Кукуевкой.
Живу я у Кривого Лога, а дают под Кукуевкой...
Быстров вскидывает брови.
- Почему так?
Это не к ней, к Устинову.
Филипп Макарович пожимает плечами.
- Несамостоятельная женщина...
- Что значит несамостоятельная? Вы, что ли, будете ее кормить?
В ответ Мотька считает самым подходящим залиться слезами.
Но Быстров не терпит женских слез, строго ее обрывает:
- Идите! Идите на свое место, сейчас все решим.
Мотька не знает - послушаться или не послушаться, но синие глаза
Быстрова обладают магической силой, и она смущенно возвращается к прочим
бабам.
- Вот так-то, - облегченно замечает кто-то из мужиков.
"Молнии" ярко сияют. Все смотрят на Быстрова. Он торжествен и строг.
- Переходим к голосованию, - говорит он. - Филипп Макарович!
- Граждане, как мы есть... - В присутствии Быстрова Устинов теряется. -
Кто за то, чтобы, так сказать...
Он не знает, что сказать и за что голосовать, он охотно проголосовал бы
за список в его первоначальном виде, но Быстров огибает стол, подходит к
передней парте, он знает, с чего начать, искушен уже в политике, - сперва
издалека, а затем подойти поближе.
- Голосую: кто за мировую революцию?
За мировую революцию голосуют все.
- Кто воздержался?
Воздержавшихся нет.
- Кто за то, чтоб Матрене Сафоновой дать на всех детей?
Однако в этом вопросе единодушия уже нет, далеко не все хотят
благодетельствовать Мотьке; за то, чтоб дать Мотьке земли на всех детей,
голосуют бабы, да и то не все, да Спирька Ковшов, самый завалящий мужичонка,
который свой надел всегда сдает исполу.
- Э-э нет, погоди, все одно ей не обработать...
То тут, то там, раздаются протестующие голоса. Но Быстров быстро
овладевает положением.
- Не согласны? Что ж, дело, конечно, не в какой-то одной гражданке.
Переведем вопрос на принципиальную почву. Вам известно, что декретом
Советского правительства женщины приравнены к мужчинам? По всем статьям. В
семейном вопросе, в политическом, в хозяйственном. То есть и по части земли.
Известно? - В голосе Быстрова дребезжат угрожающие ноты. - Я спрашиваю:
известно насчет женщин?
Мужикам отвечать не хочется, бабы не решаются.
Молчание становится напряженным.
- Известно, - сиплым дискантом произносит какой-то мужичок в задних
рядах, чтобы не раздражать начальство.
Быстров картинно отступает на шаг назад.
- Так вам что - не нравятся декреты?
Заверить Быстрова в том, что нравятся, никто не спешит.
- А вот мы сейчас выявим, кого куда клонит, - угрожающе заявляет
Быстров. - Голосую: кто против декретов Советской власти, прошу поднять
руку!
Собрание успенских земледельцев проявляет редкое единодушие.
- Значит, никого? - Быстров оборачивается к Филиппу Макаровичу. -
Товарищ Устинов, запротоколируйте: никого! - Быстров слегка вздыхает, вырвав
у мужиков эту победу. - Своим голосованием вы сами приговорили, что все
женщины получат землю на равных основаниях с мужчинами. - Он поглядывает на
мужиков, как петух на свое куриное стадо. - Товарищ Сафонова! - зовет он. -
Прошу... Прошу сюда!
Матрена конфузится, поправляет платок.
Бабы подталкивают ее:
- Иди, иди! Чего уж там... Кличут же!
Матрена выбирается к столу. Дергает платок за концы, затягивает потуже
узел. Щеки ее разрумянились, спроси кто сейчас, рада ли, что добилась
своего, она тут же откажется от земли.
Но Быстров ни о чем не спрашивает.
- Поздравляю, - строго говорит он, протягивает руку.
Матрена подает ему кончики пальцев, и они обмениваются рукопожатием.
- Падла, - негромко говорит кто-то сзади.
- Чего? - переспрашивает Быстров и разъясняет: - Чтоб по этому вопросу
никаких больше недоразумений. Сколько Устинову, столько и Сафоновой и
всем... Понятно, товарищи женщины?
Чего уж понятнее!
- Извиняйте, гражданин председатель, возможно задать вопрос?
Отец Валерий опять по-ученически поднимает руку.
- А вы здесь зачем?
- Я, гражданин председатель, здесь не столько как священнослужитель, а
на предмет земли...
- Какой еще там земли?! - вопит все тот же старик, у которого нос
треугольником. - У церквы свой участок.
- Это какой участок? - интересуется Быстров.
Филипп Макарович наклоняется к уху Быстрова. Объясняет. Участок между
церковью и почтой издавна закреплен за причтом.
- Это по какому такому закону? - спрашивает Быстров. - Не дарена, не
куплена, а своя?
Отцу Валерию удивителен вопрос.
- Уж так повелось...
Быстров задумывается.
- А вам за требы чем платят - зерном?
- Чем придется. Случается, и зерном.
- А вот намедни хлеб на селе для городского пролетариата собирали, вы
сколько, батюшка, дали?
Вон он куда гнет!
- С меня не требовали, потому как мой хлеб не взращенный, а трудовой.
- Это как понимать?
- Даденный за службу, а не с земля.
- Так, может, вам и не надо земли, прихожане и так отсыплют?
- Мне бы и не надо, прокормлюсь, за дочек беспокоюсь, за их будущее.
Мужики внимательно следят за переговорами: кто кого уговорит: Быстров
упрям, отец Валерий настойчив.
- А вы верите в будущее?
- Извините, в какое?
- В наше, советское? На будущее надо поработать!
Отец Валерий косит глаза в сторону.
- Извините, не понял...
Отец Валерий вправду не понимает, куда клонит Быстров, он хоть и в
подряснике, но мало чем отличается от успенских мужиков - такой же
озадаченный вид, та же тревога за землю. Зато Быстров все самоувереннее и
самоувереннее, сейчас он особенно строг.
- Например, в мировую революцию?
Отец Валерий смущенно молчит.
- Верите во всемирный коммунизм?.. Установим на Земле, потом на Луне,
на Марсе...
Отец Валерий набирается мужества:
- Сие невозможно.
- В таком случае отобрать землю, - приказывает Быстров Устинову. -
Землю давать только тем, кто согласен на мировую революцию.
- Товарищ Быстров...
Отец Валерий сейчас заплачет.
- Вам с нами не по пути. А с дочками вашими особый разговор, я им укажу
выход...
Не может отец Валерий сказать, что верит в коммунизм, да еще на Луне,
покриви он душой, мужики все равно ему не поверят, все их уважение
потеряешь.
Славушка жалеет батюшку, но ничего не поделаешь: рожденный ползать
летать не может, сам Славушка не сомневается в возможности полета на Луну,
помнит Уэллса. "Первые люди на Луне" он прочел года три назад, уверенность
Быстрова лишь приближает неизбежное.
- Решим по справедливости, - говорит Быстров. - Землю делим по числу
душ, а кому какую, определим по жребию. - Указывает на список и обращается к
Устинову: - Все участки переписаны?
Филипп Макарович разводит руками - может ли быть иначе?
Земля, принадлежащая успенскому обществу, поделена на равные участки,
они разнятся лишь качеством земли и отдаленностью от села.
Быстров рассматривает списки.
- Эк нашинковали! Чтоб коммуной, а то вон какая чересполосица...
Еще никто не догадывается, что придумал Быстров; он что-то соображает и
обращается к Евгению Денисовичу:
- Тетрадка найдется?
Тот лезет в шкаф, подает тетрадку. Быстров поворачивается к мальчикам,
оказывается, он вовсе о них не забыл, подзывает к себе.
- Режьте бумагу и пишите номера.
Потом заставляет Егорушкина перенумеровать по списку все участки.
- А теперь так: я называю домохозяина, ребята достают номер и участок,
номер которого выпал, закрепляется за этим хозяином.
Филипп Макарович бледнеет, справедливее не может быть дележа, только
нет надежды, что земля за Кривым Логом достанется ему...
Все идет как по маслу: Быстров называет фамилии, Колька и Славушка
поочередно вытаскивают бумажки, и Егорушкин отмечает кому какой достался
участок.
Кто ругается, кто смеется, кто плачет; кто-то в выигрыше, кто-то в
проигрыше; но ничего не скажешь - что честно, то честно.
Жеребьевка тянется долго, участки должны соответствовать количеству душ
в хозяйстве, иногда приходится тащить жребий и по второму и по третьему
разу...
Мужики нервничают, устали от ожидания и зависти, не будь Быстрова,
давно бы передрались. Довольны игрой мальчики, они преисполнены важности, в
их руках судьба успенских мужиков. Быстров зорко наблюдает за порядком.
Справедливость - оружие слабых, за справедливость ратуют бедные и
слабые, Мотька всех может перекричать, но до последней минуты не верит, что
ей дадут землю на равных правах с Устиновым, но вот доходит очередь до нее,
и ей дают не только на покойника-мужа, но и на двух сыновей, и даже на
девку, на которую она уж никак не рассчитывала получить, и земля достается
не так чтобы очень уж плохая, не хуже, чем другим, и недалеко от дома, и
Быстров становится для нее олицетворением справедливости...
И для Устинова происходит чудо: Славушка опускает руку в шапку и
вытаскивает сороковой номер, под этим номером значится земля за Кривым
Логом, по второму разу номер вытаскивает Колька, и второй участок выпадает
Устинову опять же за Кривым Логом; правильно говорится, богатому деньги
черти куют, на такую удачу Филипп Макарович никак уж не мог надеяться.
Дележ окончен.
- Все, - облегченно говорит Быстров.
- Чего уж справедливее, - скрепляет приговор Устинов.
Поздно, одну "молнию" уже погасили, выгорел керосин, давно пора по
домам.
- Объявляю собрание закрытым, - говорит Быстров. - Счастливо
оставаться, товарищи.
Но именно он остается в школе, мужики скопом вываливаются на улицу, -
Быстров приучил себя доводить дело до конца.
- Завтра утречком перепишите - и в исполком, - наставляет он Устинова и
Егорушкина, еще раз просматривая список. - Чтоб никаких изменений.
- А к чему? - успокаивает Устинов. - Не может быть лучше...
У двери стоит насупленный Евгений Денисович, но и его не обходит
вниманием Быстров.
- Ничего, ничего, не обижайтесь, добавлю вам керосина, есть еще лишек
на складе.
Притворно цыкает на мальчиков:
- А вы чего тут, галчата? По домам, по домам! А то ваши матери мне
завтра холку намнут...
Мальчики давно готовы дать деру, да совестно Быстрова, он доверил им
дележ земли, а они, не успела кончиться сходка, будто маленькие дети,
заморгали глазами и спать. Но если сам гонит...
- Спокойной ночи, Степан Кузьмич!
- Спасибо, ребята...
На улице темень, хоть глаз выколи, только шум какой-то, точно что-то
топчется во тьме. Да и впрямь топчется, грузное, тяжелое, пыхтит и сопит,
живое месиво...
- Колька, чего там?
- Пошли!
Мужики сгрудились в кучу. "Дай ей... Дай, дай! Падла..." И точно из-под
земли, жалобный бабий стон: "Ох... ох..."
- Чего это они?
Колька быстро разбирается в происходящем.
- Чего, чего... Мотьку бьют. Уму учат...
Осатаневшие мужики бьют: "Вот табе земля... Вот табе земля..."
- За что ее?
- А земли сколько отняла?! На баб, на ребят...
Славушке страшно.
- Они же убьют!
- Ништо ей!
- Побегу к Быстрову, скажу...
- Больше всех надо?..
Славушка не раздумывал, - кроме Быстрова, Мотьку спасти некому, времени
препираться с Колькой нет, рванулся к школе...
За столом Егорушкин под надзором Филиппа Макаровича переписывает
список, Быстров и Зернов беседуют у окна.
- Степан Кузьмич... - задыхаясь, зовет Славушка. - Сафонову бьют!
Ни о чем не расспрашивая, Быстров рванулся к двери.
- Где? - только спросил на ходу.
Славушка не сумел объяснить, только бежал рядом с Быстровым и повторял:
- Там... там...
- Разойдись! - заревел Быстров.
Тьма по-прежнему топталась, стонала.
И тогда молния и гром прорезали ночь. Славушка замер от испуга. Быстров
выстрелил: раз, раз...
Черное скопище мгновенно растаяло в темноте. Тьма опустела.
- Где ты там? - громко спросил Быстров.
Никто не ответил. Он чиркнул спичкой. На мгновение пламя осветило
лежащую женщину.
Быстров наклонился, помог подняться.
- Вставай, держись за меня.
Сафонова встала, тихо что-то ответила.
- Дойдешь?
Опять что-то ответила.
- Ничего, мать, выдюжим, - добродушно, даже весело сказал Быстров. - Не
сумлевайся, победа будет за нами...
9
Горькая, тоскливая ночь, все спит, одни прусаки бегают по столу.
Потрескивает ватный фитилек в конопляном масле, загадочные тени шевелятся по
стенам. За окошком ветер, в кухне душно.
Славушка полуночничает над книгой. Стоит перебороть сон, и читается
чуть не до утра. Выцветшие романы в выцветших обложках, приложения к "Ниве",
ветшающие на полках громоздкой этажерки в тени старого филодендрона, чьи
воздушные корни колеблются в спертом воздухе.
Чуть потрескивает фитилек в конопляном масле. Храпит Федосей на лавке.
Надежда спит на печи. Подувает за стеной ветер.
Славушка спит и не спит. Над книжкой в синей обложке.
Что-то вздыхает и точно лопается. А-ахх, булькает, булькает, и а-ахх -
лопается. Точно пузырьки в луже после дождя.
Надежда после ужина замешала в квашне опару. Поднимается опара в
квашне. Булькают пузырьки. Тесто ползет из-под старой кацавейки, наброшенной
Надеждою на квашню...
Славушка вскакивает:
- Надежда! Надежда! Все ушло!
И бежать, скорее бежать из кухни.
Среди книг, немногих книг, которые Славушка - все-таки, все-таки! -
захватил с собой в дорогу, Пушкин, Лермонтов и - случайно - тоненькая
книжечка странных стихов. Кто-то из маминых знакомых перед самым их отъездом
в деревню привез книжечку из Петербурга.
Помогая матери собирать вещи, - прежде всего следовало захватить чайный
сервиз, подаренный папой маме в день десятилетия их свадьбы, о том, чтобы
его оставить, не могло быть и речи, - они спорили о другом: Вере Васильевне
хотелось захватить побольше одежды, а Славушке - книг.
- Будь благоразумен, книг везде сколько угодно, а туфли от Вейса...
Все-таки он сунул на дно саквояжа несколько книг. Однотомник Пушкина.
Подарок папы. Любимый папин писатель. Хотелось взять Цицерона. Тоже память о
папе. По этой книге отец обучал его латыни. "Справедливость к богам -
религией, к родителям - благочестием называется". Цицерона он отложил.
Другой латыни обучит его жизнь!
В комнате темно. Зажечь коптилку нельзя - разбудишь маму. А спать не
хочется. Разувается и босиком подходит к этажерке. С легким шорохом
вытягивает тоненькую книжечку. "Двенадцать". Пристраивается у окна. Рассвет
чуть брезжит. Странные стихи. Так не похожи ни на Пушкина, ни на
Лермонтова...
Славушка любил проводить время с отцом, он всегда рассказывал
удивительные истории.
Чаще всего отец пересказывал "Повести Белкина". Пересказывал
применительно к себе, точно все это происходило с ним самим.
Много лет спустя Славушка иногда задумывался о себе: что привело его в
стан революции?
И всегда возникал один ответ: русская литература. Значительная часть
жизни русских людей тянется от книги к книге, и всю эту зиму до самой весны
Славушка больше внимания уделял книгам, чем окружающим его людям.
Библиотека в Народном доме полным-полна книг, и среди них сочинения
утопистов. Только что изданных Госиздатом. Можно подумать, будто в Москве
никому нет дела до Колчака. Томас Мор, Кампанелла, Фурье... Их глазами
заглядывают деятели народного просвещения в будущее. В общество, где нет
частной собственности.
Славушка сидит на крыльце. Все вокруг дышит весенним теплом, на коленях
у него книга Кампанеллы, все его мысли устремлены в "Город солнца".
Облачко закрывает солнце, и все мгновенно меняется: дождя еще нет и,
возможно, не будет, а ощущение непогоды мгновенно возникает в душе...
Славушка поднял голову. Так и есть, по двору семенила Прасковья
Егоровна, переваливаясь с боку на бок, похожая на раскормленную серую
индюшку.
Достаточно ей увидеть Славушку за книгой, как она придумает для него
работу. Бить масло. Качать мед. А то и вовсе пошлет на хутор с поручением.
Идет откуда-то из-за коровника и останавливается у сарая. Палкой шурует
в крапиве. Какая-то полоумная курица несется в крапиве. Славушка тоже
находил там яйца.
Наклоняться ей трудно. Сейчас позовет.
Славушка сползает с крыльца на травку, видна часть двора, и не видно
Прасковьи Егоровны, если старуха появится, он исчезнет совсем.
Но тут появляется Алеша Полеван. Неизменная торба перекинута через
плечо. Золотится каштановая бородка. Взгляд его останавливается на мальчике.
Глаза у него как у ягненка, целомудренные и любопытные.
Мальчик узнал о существовании Полевана всего лишь как недели с две.
Колька и Славушка как-то подошли к краю оврага и увидели внизу у реки
человека в коричневой свитке, тот стоял на коленях и смывал с головы желтую
краску. Стояла середина апреля, в Озерне пенилась ледяная вода.
- Кто это?
- Дурачок, Алешка Полеван. Ходит по деревням...
- А чего это он? - удивился Славушка.
Колька захохотал, подобрал ком земли и швырнул в дурачка.
- Так и надо, не будет красть!
Колька догадался, что девки выложили на травку белиться холсты, а
Алешка стянул холст, ребята заметили, догнали, достали из торбы яйца, что
надавали дурачку бабы, и побили об его голову.
Полеван удивительно кого-то напоминает: продолговатое лицо, сумасшедшие
глаза, страдальческая улыбка...
Славушка догадывается - Полеван похож на Иисуса Христа.
В нем что-то жалкое и царственное.
Полеван пытается что-то спросить.
- Иди, иди!
Полеван идет в глубь двора. Движется по траве, как Христос по
Генисаретскому озеру.
Славушка снова уносится в свой "Город", где нет негодяев и тунеядцев и
где не люди служат вещам, а вещи людям. Военное дело, земледелие и
скотоводство там самые почетные занятия. Жители живут в общежитиях, питаются
в столовых, а свободное время посвящают наукам, искусствам и физическим
упражнениям...
Пушистые барашки несутся по-над домом, над кленами, над такой милой
зеленой землей. Остается только отложить книжку и возводить свой Город.
Где-то пронзительно кудахчет курица. Зеленый луч, дробясь и преломляясь
сквозь стекла крыльца, золотистой пылью рассыпается по раскрытой странице.
Все вокруг исполнено весенней прелести, но эту прелесть нарушает
звериный вой...
Славушка поднялся со ступеньки.
Проклятая старуха лупила Полевана клюкой. Лежа ничком в крапиве, он
выл, прикрывая руками голову.
Неизвестно, чем провинился дурачок, но лупила старуха беспощадно. Ноги
Полевана дергались...
Ну уж нет!
Славушка срывается с крыльца и несется к сараю:
- Перестаньте!
Славушка рывком выхватил палку из рук старухи.
Линялые глаза вонзились в мальчика.
- Ще... Ще... Ще...
Полеван не двигался, втянув голову в шею.
- Вставай, вставай!
Славушка толкнул его ногой.
Полеван повернулся на бок и, прищурясь, одним глазом поглядел на
мальчика.
Славушка отшвырнул палку, поднял Полевана за плечи.
- Иди, Алеша...
Полеван улыбнулся, и слеза, похожая на стеклянный шарик, скользнула по
его щеке.
- Иди, иди...
Полеван послушно побрел со двора.
А где же книжка? Где книжка-то? Славушка испуганно посмотрел вслед
Полевану. Книжка валялась на траве. Славушка нагнулся.
- Щенок!.. - Старуха захлебнулась. Славушка обернулся. Она занесла
палку.
- Ударьте! Ударьте! Посмейте...
Инстинктивно заслонился книжкой.
Она ткнула палкой в землю, сунула трясущуюся руку к себе в карман,
протянула ключ.
- Принеси-ка с анбару выторок для птюх.
Славушка не осмелился ослушаться, взял ключ, пошел к амбару.
Выторок, выторок... Каких еще выторок?
И вдруг вспомнил, как Надежда замешивала для птиц корм. Высевок!
Отрубей! Заставит сейчас месить корм. В лазоревом небе паслись пушистые
барашки. Этих ни загнать, ни заколоть!
10
Иван Фомич расстегнул на рубашке пуговку, сунул пятерню за пазуху...
Интересный тип! Математику преподает в куртке, да еще застегнутый на
все пуговицы. Чертит всякие биссектрисы и параллелограммы, мел осыпается,
куртка вся в мелу, вспотеет, ни одной пуговицы не расстегнет. Лобачевский -
да и только. А вот на уроках литературы всегда в рубашке с расстегнутым
воротом. Уроки задает по Саводнику, а потом отложит учебник в сторону,
подойдет к окну и скажет как бы про себя: "В тот год осенняя погода".
Заглянет в окно, на улице весна, зацветает сирень, да как заорет: "...снег
выпал только в январе на третье в ночь!"
- Итак, господа товарищи, приготовить к пятнице по стихотворению.
Наизусть. Вольный выбор. Тема - русский народ. Судьба, так сказать, народа.
Понятно? Посмотрим, как усвоили вы литературу. Будем считать это устным
экзаменом для перехода в следующий класс. Урок окончен!
Подхватил под мышку классный журнал - и был таков. Свиней побежал
кормить!
Тут суды и пересуды. Что учить? Двух одинаковых стихотворений Иван
Фомич не потерпит.
Пятница - затрапезный день. Однако Иван Фомич изменил самому себе,
явился в куртке, сам выдвинул стол на середину, торжественно уселся, раскрыл
журнал.
- Итак... - Пауза. - Начнем... - Пауза. - Бобров!
Общий вздох облегчения, вызывает по алфавиту, всякому свой черед.
Ну и пошло! "Друг мой, брат мой, усталый страдающий брат... Вырыта
заступом яма глубокая, жизнь бесприютная, жизнь одинокая... Выдь на Волгу,
чей стон раздается..."
Чтецы постанывают, Фомич удовлетворенно улыбается.
- Отлично. Отлично. Хорошо. Четыре. Пять.
"Вот парадный подъезд..."
- Ознобишин!
Тут уж наперед пять. Славушка выбирается из-за парты, уверенный в
успехе, неторопливо подходит к столу, в руках узенькая книжечка, он всю ночь
повторял стихи, не зубрил, не читал, - повторял, вслушиваясь в ночной
весенний шум, знает наизусть, как символ веры.
- Наизусть!
- Конечно, Иван Фомич.
- Прошу.
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек...
- Это о чем?
- О России.
- Гм...
Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!
Катька с Ванькой занята -
Чем, чем занята?..
- Погодите. Чем занята?
Славушка не может остановиться, стихи влекут мальчика помимо его воли.
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в святую Русь -
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую...
- Довольно!
Запрокинулась лицом,
Зубки блещут жемчугом...
Ах ты, Катя, моя Катя,
Толстоморденькая...
В кружевном белье ходила -
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила -
Поблуди-ка, поблуди!
- Довольно!
Эх, эх, поблуди!
Сердце екнуло в груди!
Славушка не может остановиться. Голос звенит на самых высоких нотах.
Иван Фомич скрещивает на груди руки: говори, говори, тебе же хуже. Славушка
ужасается и читает:
Ох, товарищи, родные,
Эту девку я любил...
Ночки черные, хмельные.
С этой девкой проводил...
Из-за удали бедовой
В огневых ее очах,
Из-за родинки пунцовой
Возле правого плеча...
Многие хихикают, хотя толком никто ничего не понимает.
Шаг держи революцьонный!
Близок враг неугомонный!
Вот тебе и старший класс трудовой школы. За окном весенний день,
чирики-пузырики, благорастворение воздухов, а здесь, в четырех стенах,
загадочная, неподвижность Ивана Фомича и, как дощечки в иконостасе,
деревянные лица деревенских мальчиков.
Впереди - с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз -
Впереди - Исус Христос.
- Садитесь!
Иван Фомич молчит. Долго молчит. Выходит из-за стола, руки за спину.
- Так, так... - И быстро руку к Славушке. - Что это за стихи?
Дайте-ка... - Небрежно перелистывает книжечку. - Д-да... Ну что ж... -
Медленно прохаживается, медленно говорит: - Мне встречался этот поэт...
Нарисовать образы своих современников не так-то просто. Это лучше удавалось
представителям русской демократической интеллигенции. Затем наступил упадок,
поэзия стала пренебрегать интересами общества... - Иван Фомич глядит на
мальчика сверху вниз. - Вам известно, что такое decadentia? Символизм,
декадентство... Падение искусства. Французская болезнь. Бодлер, Верлен,
Метерлинк... Перекинулось это поветрие и к нам. Бальмонт. Белый. Брюсов...
Несть числа. Мистика, индивидуализм... - Он отпустил бороду, укоризненно
покачал головой. - Ну что вы нашли в этих, извините, стихах?
Тр-р-раге-дия... - Пророкотал это слово. - Только не все ладно в этой
трагедии. Толстая морда Катьки и бедовая удаль ее очей... - Вернулся к
столу, засмеялся. - Мало идут огневые очи к толстой морде! Да и пунцовая
родинка... Петруха в роли изысканного ценителя женских прелестей... - Иван
Фомич небрежно помахал книжечкой. - И вообще, поэзия и политика - две вещи
несовместные.
Рассуждает уверенно, убежденно. Славушке нечего возразить, он сам не
понимает, почему ему нравятся эти стихи...
Быстрым движением Иван Фомич вынул из кармана часы, взглянул на
циферблат.
Сейчас Никитин кончит урок и пойдет кормить свиней. А после таких
стихов нельзя идти к свиньям! Можно пойти в поле, в лес, запеть,
заплакать... Иван Фомич просто ничего не чувствует. Он умный, безусловно
умный, но совершенно немузыкальный. Определение нравится Славушке.
Немузыкальный. Ничего не слышит. То есть, конечно, слова слышит, рассуждает
о словах, но не умеет дышать словами, слышать скрытую в них музыку; шелест
листьев, биение сердца, стон любви, то самое движение миров, которое
приносят людям поэты.
Но вот наконец и звонок. Однако Иван Фомич не собирается уходить.
- Так что же такое поэма? Прошу вас... - спрашивает он Славушку.
- Поэма - это повествовательное художественное произведение в стихах...
- А это что?
- Поэма.
- Почему? Ни связи, ни смысла... - Глаза Ивана Фомича блестят, он
обводит рукой класс. - Мы сейчас выясним, кто готов признать это за поэзию.
Демократическим способом, путем всенародного опроса. Кому понравились эти
стихи, прошу поднять руку.
Они не могут не понравиться. Это же стихи! Это же настоящие стихи!
Славушка торжественно поднимает руку... Все сейчас поднимут руку за эти
стихи!
Иван Фомич проводит ладонью по бороде и спокойно, даже вежливо,
обращается к Славушке:
- Видите?
И он видит, что никто, никто... Трусы! Боятся не перейти в следующий
класс. Сейчас они получат та, что заслужили!
Славушка стискивает кулаки, вытягивается на носках и кричит:
- Бараны! Бараны!
- Как вы сказали?
- Бараны! - взвизгивает он...
Сейчас он заплачет... Он выскакивает из-за парты, проносится мимо Ивана
Фомича, выбегает за дверь, устремляется вниз по лестнице... Прочь, прочь
отсюда!
Он не знает, что последует дальше...
А дальше Иван Фомич сконфуженно разведет руками, точно и он повинен в
том, что Славушка обозвал своих одноклассников баранами.
- И как же вы, уважаемые товарищи, будете на это реагировать?
Уважаемые товарищи не знают, как надо реагировать и надо ли вообще
реагировать.
Тулупов многозначительно усмехается.
- Сочтемся...
Известно, он любитель драться.
- Нет, не сочтемся, - резко обрывает Иван Фомич. - Но и нельзя
смолчать. Ведь он вам товарищ. Он оскорбил вас... Людей, которые идут
наперекор обществу, общество бойкотирует!
Он довольно долго распространяется о конфликтах между личностью и
обществом, объясняет, что такое общественный бойкот, и опять предлагает
голосовать:
- Кто за то, чтобы объявить Ознобишину бойкот?
На этот раз руки поднимают все...
А Славушка тем временем бежит берегом Озерны в Нардом, к Виктору
Владимировичу Андриевскому, умеющему извлекать из старинных шкафов
соблазнительные и увлекательные книги.
Андриевский колдует за круглым столом, за столом из красного дерева,
льет-поливает стол столярным клеем, на столе овечья шерсть, пенька, нитки,
тряпки: мастерит усы, бакенбарды, бороды, как взаправдашний театральный
парикмахер.
- Привет! - Он всегда так здоровается и сразу замечает - мальчик что-то
кислый сегодня. - Что-нибудь случилось?
Славушка смотрит на свое отражение в стекле книжного шкафа.
- Что же все-таки случилось?
- Я назвал их баранами!
- Кого?
Славушка рассказывает об уроке, о Никитине, о стихах...
- Ну и что что декадент?! - восклицает Андриевский. - Зато здорово!
Оказывается, он знает эти стихи:
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз -
Впереди - Исус Христос.
Андриевский читает с аффектацией, чуть грассируя.
- Мужичье, - заключает он. - В том числе и Никитин. Из хама не сделаешь
пана... - И вдруг начинает смеяться. - "Бараны..." Превосходно! Не бойтесь,
в обиду не дадим.
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим...
Он подстригал усы, похохатывал, напевал какие-то "трам-бам-були", а
Славушка утешался возле книжек, пока адвокат, парикмахер и режиссер не
собрался домой.
Нехотя пошел мальчик утром в школу, предчувствие не обмануло, его не
замечали. Никитин не спрашивал, одноклассники сторонились. Кто-то что-то
сказал и осекся. Славушка упрямо сидел на уроках, один Введенский
разговаривал с ним, этот всегда поступал всем наперекор и особенно Никитину.
Все же из школы Славушка убежал раньше всех - наплевать на то, что его
чуждаются! - но дома тоже чувствовал себя ужасно одиноко. Завтра будет то
же. Вероятно, следует извиниться, но перед кем? Перед Никитиным, перед
классом? Но они же бараны, бараны, и Никитин не прав, ему бы деда Мазая с
зайцами...
Под вечер отворилась дверь из сеней, Нюрка заорала через порог:
- Слав-Лаич!.. - Звала мальчика по имени-отчеству, сглатывая слоги. -
За вами приехали!
У крыльца тарантас, в тарантасе Андриевский.
- Едемте, вызывает Степан Кузьмич...
Славушка не сразу сообразил.
- Быстров, Быстров!
Андриевский сам приехал за мальчиком, не успел тот взобраться, как
Андриевский дернул вожжи, и караковая кобылка понесла пружинящей рысью.
"Что ему от меня надо? - испуганно думал Славушка. - Может быть, Иван
Фомич нажаловался, Никитин в волости авторитет?"
А режиссер посмеивался, подгонял кобылку и посмеивался, что-то
забавляло его, и в мальчике все сильнее накипало раздражение против
Андриевского.
- Я все рассказал Степану Кузьмичу, - сказал тот со смешком. - Он
одобряет вас, хотя это происшествие форменный парадокс.
- А что такое парадокс?
- Вы не знаете? Ваши стихи, например. Утверждение нового в
действительности. Революция, если хотите!
С чего это Андриевский так весел?
Наконец вот и хутор Кукуевка.
Странно: Быстров живет у Пенечкиных, им уж никак не может быть
симпатична революция, а Быстров олицетворение ее в волостном масштабе...
- Парадокс, - произносит вслух Славушка.
- Что? - удивленно спрашивает Андриевский и смеется. - Ах да-да!
Караковая кобылка сворачивает под купы деревьев, - вот длинный
сероватый дом, вокруг цветочки.
Андриевский бросает в тарантас вожжи, кобылка трусит прочь от крыльца,
сама найдет дорогу в конюшню.
Темноватый коридор, и... бог ты мой, настоящая гостиная, раза два или
три видел Славушка такие гостиные в богатых домах, куда случайно попадал с
папой и с мамой: козетки, пуфики, портьеры, рояль, экран, пальмы и в зеленой
кадке даже араукария.
На втором году революции из взбудораженной русской деревни Славушка
попал в гостиную, как после кораблекрушения из бурного океана на тропический
остров... Вот тебе и прасолы!
На самом деле все не так уж здесь великолепно; купеческая роскошь,
пестрые козетки и чахлые пальмы; Пенечкины сволокли в комнаты, занимаемые
Быстровым, все лучшее, чтобы сохранить от возможных реквизиций.
Тишина и пустота.
- Степан Кузьмич!
Андриевский кричит с этаким приятельским подобострастием.
Быстров тут же появляется в дверях.
- А! - Протягивает мальчику руку, уверенно, как мужчина мужчине. -
Лаются, говоришь? На большевиков тоже лаются...
- Шура... - зовет негромко, глядя на араукарию, но его слышат, может
быть, даже прислушиваются.
Появляется женщина - темные дуги бровей, бездонные глаза, тонкий нос,
розовые губы - древняя икона, оживленная кистью Ватто, удивительное
сочетание византийской богородицы и французской субретки.
- Разве стихи могут нарушить спокойствие?
- О, еще как! - восклицает Андриевский.
- Что же это за стихи?
И голос у нее необыкновенный, отчетливый и ненавязчивый.
- Прочесть? - предлагает Андриевский.
- Нет, нет, - останавливает Быстров и указывает на Славушку. - Он
пострадал, пусть он и читает.
Славушка уставился в окно.
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем...
Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
- Как? - спрашивает Андриевский.
- Молодец, - одобряет Быстров, только непонятно кого - чтеца или
автора, и осведомляется у жены: - А как тебе, Шура?
- Я знаю эти стихи.
- Нравятся?
- Нравятся, не нравятся... - Александра Семеновна грустно усмехается. -
Они переживут нас с тобой.
За глаза Быстрова осуждали за то, что он оставил первую жену, не по
себе, мол, срубил дерево, генеральская жена борцу за народное дело не
попутчица. Славушка не знает ту, что оставлена в Рагозине, но такая, как
Александра Семеновна, во всем свете только одна.
- Дайте-ка нам поговорить, - обращается Быстров к Андриевскому.
- О, понимаю: конфиденция.
Едва Андриевский скрывается, Быстров поворачивает мальчика лицом к
себе.
- Часто бываешь в Нардоме? - спрашивает Быстров.
- Часто.
- Дружишь с Андриевским?
Странный вопрос: какая дружба может быть у него с Андриевским?
- Дружу...
- Напрасно, - строго произносит Быстров. - Этот человек...
- Враг? - неожиданно для себя спрашивает Славушка.
- Не знаю, - задумчиво говорит Быстров. - Но ни мне, ни тебе он не
друг. Революционный держите шаг. А он - ванька-встанька. Видел такую
игрушку? Наклонится и тотчас вскочит.
Быстров всматривается в лицо Славушки.
- Вот ты, значит, какой... - Оборачивается к жене. - А тебе он
нравится, Шура?
Александра Семеновна слегка улыбается.
- Я кое-что надумал, - говорит Быстров. - Слушай...
- Может быть, в следующий раз? - вмешивается Александра Семеновна.
- Почему в следующий? - возражает Быстров. - Ничего не надо
откладывать. Революционный держите шаг. - Затем он говорит о чем-то таком,
что не имеет никакого отношения к Славушке. - Ты, может быть, удивляешься,
почему я живу здесь, у помещиков. А зачем жить хуже, если можно жить лучше?
Вопхнуться в чью-нибудь избу? Выселить какого-нибудь попа? А здесь и
просторно, и удобно, и маскироваться Пенечкиным труднее. Назвались
груздями... Коммуна? Так и будьте коммуной. Батраки пашут? Так и вы пашите.
Спасайте шкуру, но не задаром. Пенечкины теперь выходят в поле наравне со
всеми. Следующий вопрос: генеральская жена. Она действительно генеральская,
только не жена, а дочь. Генеральская дочь. Ее отец из тех генералов, которые
самим товарищем Лениным допущены в рабоче-крестьянскую армию...
Александра Семеновна хмурится.
- А говорю это я тебе вот зачем, - продолжает Быстров. - Я хочу, чтоб
ты мне доверял, как я тебе доверяю, хочу, чтоб ты организовал в нашей
волости молодежь.
Он неправильно произносит это слово, все время делая ударение на первом
слоге: "молодежь, молодежь".
Подошел к роялю и, стоя, ударил по клавишам, беспорядочный аккорд тут
же замер.
- Организуй-ка ты у нас союз юных коммунистов, - сказал Быстров. -
Понимаешь, на что я тебя подвигаю? Объединить молодежь на подвиги во имя
Советской власти.
Он обломил веточку араукарии и помахал ею перед Славушкой.
- Ты готов?
Славушка ни к чему еще не готов, не готов он объеди...
