Николай Леонов. Еще не вечер
страница №3
... много читал,помогал маме в домашних делах.
У Зиничей было полдома - две комнаты, веранда и кухня. Когда мама
работала, Толик крутился в гостинице с удовольствием разносил по номерам чай
и вафли отвечал на вопросы постояльцев, сколько они должны, неизменной
фразой:
- Сколько дадите, но чем больше, тем лучше, - и, зажав деньги, бежал к
матери.
Веселый ловкий услужливый мальчишка вызывал у людей симпатию. Они
одаривали его всякими лакомствами, совали в ладошку серебро. В
двенадцать-тринадцать лет у Толика уже водились деньжата, тем более и
тратить-то их было не на что. Конфеты, мороженое, соки и кино парнишка
получал бесплатно, кругом все свои все его отлично знали.
То была присказка, сказка Толика ждала впереди.
Неподалеку от гостиницы поднималась стена старых сосен, в нее врезалось
асфальтированное шоссе, по которому, как казалось Толику никто не ездил.
Как-то парнишка стоял между сосен, смотрел на тихое, уходившее в сумеречную
тень шоссе и думал что там в неизвестности, находится секретный объект.
Мимо прошелестели тугими шинами две длинные черные, словно лакированные
машины. Таких машин в их городе не было. Мальчишка заинтересовался и,
изображая разведчика начал красться вдоль асфальтированной дороги, которая
уползала все дальше и дальше. Через полчаса он оказался около высокого
зеленого забора. Ворота еще не закрыли, и он никем не замеченный,
проскользнул на запретную территорию, которую впоследствии окрестил
"заповедником". Мальчишку больше всего интересовали машины. Подкравшись, он
прочитал никелированную надпись "Чайка" и вспомнил, что видел такие по
телевизору.
- Что толкаешься без дела? - спросил мужчина, открывая багажник. - Тащи
в дом.
И Толик начал носить ящики с бутылками боржоми картонные коробки
тяжелые кожаные сумки.
На огромной веранде накрывали длинный стол. Толик по привычке стал
помогать, расставлял тарелки, приборы (он уже знал, что нож надо класть
справа, а вилку слева) открывал бутылки. Из глубины дома доносились голоса,
смех, вскоре зазвучала музыка. Толик управлялся ловко и быстро, два шофера
охотно уступили ему эту честь и вернулись к своим машинам. Когда приехавшие
спустились на веранду, Толик, босой, в одних шортах дочерна загоревший,
встретил их, не стесняясь - в гостинице он привык разговаривать с гостями:
- Прошу к нашему шалашу! Чем богаты, тем и рады!
Первым вошел старый седой мужчина сверкнув золотыми зубами, рассмеялся.
- Ты кто такой? Абориген?
- Точно! - Толик не знал этого слова, но привык с гостями во всем
соглашаться.
- Тебя наняли, ты здесь работаешь?
- Нет, я на общественных началах. На пороге стоял мужчина помоложе
смотрел внимательно и, как почувствовал Толик враждебно.
- Давай общественник ноги в руки и на выход!
- Подожди, - остановил уже собравшегося смотаться Толика седой.
Он подошел к перилам и громко сказал.
- Степаныч ты что же человека к работе привлек и устранился? Накорми
парня и поработай с ним.
Толик насчет работы ничего не понял, а есть никогда не отказывался.
Водители уже поставили на траве столик и встретили Толика как старого
знакомого.
Вскоре, уплетая ужасно вкусные бутерброды, он взахлеб рассказывал о
городе, курортниках, гостинице, родителях и своем интересном житье-бытье.
Шофер Степаныч кивал и подбадривал, намазывая на хлеб икру. Он служил в
ведомстве, где вопросы задавать умеют, поэтому Толик, не подозревая, что с
ним "работают" рассказывал красочно, вставал, изображая смешных курортников.
- Ты здорово рассказываешь, - смеялся Степаныч, - наверно, и в школе
тебя любят и с интересом слушают?
Толик хотел согласиться, но задумался и после паузы сказал.
- Нет, в школе я помалкиваю. Это моя работа, мне платят, а люди не
любят трепачей. Я сказал, второй передал, четвертый повторил, дойдет до
гостей - меня звать перестанут.
Степаныч взглянул внимательно, налил ему сухого белого вина.
- За знакомство, Толик.
- Не употребляем, - по-взрослому ответил Толик, чем и решил свою
дальнейшую судьбу.
Работал Толик в "заповеднике" много лет всякое повидал, но даже дома
никогда ничего не рассказывал. Служба была непостоянная то сутки в неделю,
то неделю в месяц, никакого соглашения, деньги получал в конверте солидные.
Чаще других в "заповедник" приезжал тот старый, седой с золотыми
зубами. Иногда с семьей, чаще с приятелями. Собирались компании и без него
иногда с девчонками. Толик быстро научился отличать жен от девочек,
последние пили и шумели первые приказывали и упрекали, да и возраст и
внешность у них были совершенно различные.
Годам к семнадцати Толик уже составил для себя своеобразную табель о
рангах. Хозяева и гости. Кто из хозяев поважнее отличить было просто. Один
говорит, другой слушает, один перебивает другой при этом замолкает. Да и за
стол садились по-особенному кто-то уже расположился, а кто-то оглядывается
выжидает. Очень Толик любил за всем этим наблюдать, большое удовольствие он
получал, когда ритуал по чьей-либо вине нарушался, возникали пауза и
замешательство.
Гости вели себя совсем иначе. Приехав пытались свою машину загнать в
укромное место. Старые и не очень, толстые и худые они все, без исключения
обладали одинаковыми походками и голосами. Приближались к особняку, шаркая,
непрестанно кивая хотя у них еще никто ничего не спрашивал говорили тихо,
пришептывая.
Толик, в белом джинсовом костюме, пробковом шлеме африканского
колонизатора (подарок золотозубого хозяина) с коричневым непроницаемым лицом
(взгляд чуть выше головы пришельца) встречал вежливым поклоном молча, зная,
что такая манера хозяину нравится.
С годами к Толику настолько привыкли, что на него не обращали никакого
внимания, вели деловые разговоры, кого-то снимали, кого-то назначали. Иногда
убирая посуду. Толик видел пухлые конверты, о содержимом которых
догадывался. Подарки привозили в багажниках и контейнерах ящиках банках
коробках свертках. Командовал разгрузкой и погрузкой Степаныч, к Толику он
благоволил, называл крестником однако держал в строгости.
Здесь, в "заповеднике", Толик прошел высшую школу, научился отвечать,
угадывая, что спрашивающий желает услышать, молчать, ничего не видеть, все
мгновенно забывать, лгать, улыбаясь, лгать с непроницаемым выражением лица,
без разрешения Степаныча не прикасаться к голым девкам, даже когда зовут и
грозят наябедничать.
Здесь он встретил немолодую, некогда красивую женщину. От нее пахло
дорогими духами и коньяком, она годилась ему в матери, даже в бабушки и была
женой лица очень важного.
- Ты, мальчик, можешь пойти далеко, - сказала она, - только худощав
больно займись своим телом.
Толик приобрел гантели, штангу, в сарае организовал спортзал.
Через год "учительница" вновь пригласила его к себе, оглядела довольно
улыбаясь ощупала наливающиеся мышцы сказала.
- Каждому свое. Будешь слушаться, сделаю человеком.
Толик слушался, жил красиво. Степаныч перестал разговаривать с ним
покровительственно в его голосе зазвучали нотки уважительные. Несмотря на
холуйский и паразитический образ жизни Толик вырос парнем не злым, страстью
к вещам и накопительству не страдал, охотно ссужал пятерки менее удачливым
Сверстникам. Его нельзя было назвать галантным кавалером, но девушек он
никогда не обижал, прощал пьяные истерики профессионалкам относился к ним с
искренним сочувствием, зная, что жизнь их тяжела, унизительна.
Толик начал задумываться над своей жизнью. Двадцать два года - немного,
но уже и немало, надо как-то определяться. Газет он не читал, программу
"Время" не смотрел, не знал, что надвигается гроза. Толик обратил внимание,
что седой и золотозубый хозяин в "заповеднике" появляться стал реже, но не
придал этому значения.
Наступил май, Толик убирал дорожки парка, думая о том, что проводит
здесь последний сезон, а потом...
За воротами раздался низкий автомобильный гудок, Толик бросился
открывать, "Чайка" подплыла к вилле из машины вышел Степаныч.
- Все, парень. Праздники кончились, начинаются серые будни, - сказал
он.
- Случилось что?
Степаныч тяжело вздохнул, оглядел Толика с ног до головы, словно
впервые увидел, и, неизвестно почему, запел:
- Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Помоги мне, Толик,
кое-что забрать-упаковать да собирай свои манатки, я тебя подброшу. Ты здесь
никогда не был, никого не видел, ничего не знаешь. Что не воровал Толик,
одобряю, да иначе и выгнал бы давно. Деньжат хоть немного скопил?
- Не знаю, - искренне ответил Толик, - рублей триста, наверное.
Степаныч снова вздохнул пошел в дом. Толик вернулся к родителям.
Вечером за ужином отец долго молчал поглядывая на сына.
- Прикрыли твою кормушку. - Он закурил. - И правильно. Да, а как у нас
теперь будет?
- Да что случилось? - не выдержал Толик.
Отец махнул на него рукой.
- Москва конечно далеко. Но первая волна докатилась, боюсь дальше хуже
будет.
Так Толик Зинич узнал о том, что в жизни страны начались серьезные
перемены.
Толик тоже изменил свою жизнь, мама помогла. Он оформился физруком в
санатории. У человека с такой фигурой спрашивать документ о специальном
образовании просто неприлично, его и не спросили.
В новой ипостаси Толик акклиматизировался быстро - заповедник не только
его развратил, но и научил многому. Он хорошо усвоил, что командуют в жизни
мужчины, а правят женщины. Но определенной категорией женщин Толик управлять
умел.
Через месяц работать в санатории ему уже больше нравилось, чем в
заповеднике. Там конечно богаче жирнее, но за забором здесь же беднее, зато
простор аудитория признание.
Когда он появлялся на спортивной площадке или пляже многие дамы
украдкой вздыхали и отворачивались от своих супругов. Мужчины завидев
Толика, втягивали животы переставали временно дышать выпячивали грудь
напрягали атрофированные дряблые мышцы. Он быстро усвоил не следует лезть к
женщинам, которые взглядом не зовут, необходимо аккуратно держаться со
спортсменами - их рельефными мышцами не обманешь станешь "надуваться" тут же
вызовут на какие-нибудь соревнования, позора не оберешься.
Толик честно работал в своем санатории, но чтобы ему особенно не
досаждали он создал определенную систему. Когда происходил очередной заезд
отдыхающих он садился в радиорубке у микрофона и начинал уговаривать вновь
прибывших не увлекаться едой и врачами посвятить весь отпущенный срок
физической культуре.
На следующий день утром Толик собирал откликнувшихся энтузиастов
демонстрировал свое тело выводил группу на пробежку и как он выражался
легкую разминку. На третий день не только в спортзал или на площадку, но и к
завтраку выходили немногие. Толик специального образования, как известно не
имел, но занимаясь сам давно выяснил какие с виду легкие упражнения
впоследствии вызывают у нетренированного человека сильную мышечную
крепатуру.
На данный заезд работа Толика заканчивалась, он лишь натягивал
волейбольную сетку изредка подметал площадку и был свободен.
Закон Толик чтил и по возможности старался его не преступать. Однажды
он столкнулся с майором Антадзе, когда позволил себе демонстрировать
физическое превосходство перед двумя парами измученных тяжелой сессией
студентов. Бахвалясь перед напуганными девчонками Толик взял одного из
кавалеров поднял над головой и тряс приговаривая, что вытряхнет из него все
формулы. Зрители и возмущались и восхищались одновременно разделившись на
два лагеря болельщиков.
Отари подошел, раздвинул зрителей и сказал.
- Поставь мальчика на место.
Толик опустил будущего ученого на землю взглянул на низкорослую
округлую фигуру Отари усмехнулся.
- Иди отец кушай иначе похудеешь.
Болельщики довольно хохотнули.
- Ты сильный парень. Уважаю, - сказал Отари, подхватил Толика за плечи,
раскрутил швырнул в кусты и уже милицейским голосом сказал:
- Пойди сюда!
Толик вылез из кустов оглушенный покачиваясь.
- Ты Толик Зинич. - Отари ткнул его коротким пальцем в грудь, - запомни
в следующий раз я тебя зашвырну в камеру. Ты понял. - И в голосе его звучал
не вопрос а утверждение. - Громко скажи, чтобы люди слышали: я все понял,
Отари Георгиевич больше не буду.
Толик слово данное держал, никогда ни при каких обстоятельствах силу
молодецкую больше не демонстрировал. С женщинами - дело другое так то было
не хулиганство а услуги, можно сказать, работа. А за работу полагается
платить. Попадались недогадливые либо стеснительные, у таких он деньги
"занимал", зная, что такого рода деятельность Уголовным кодексом не
предусмотрена.
За два года Толик забыл особняк огороженный высоким забором узнал, что
золотозубого седого хозяина выгнали из партии и в бывшем "заповеднике"
теперь какая то школа по усовершенствованию. Ностальгия не мучила жил днем
сегодняшним.
Зимой дни были скучнее и беднее. Отдыхающие в основном люди пожилые и
серьезные на Толика внимания почти не обращали. Женщины приезжали и в
подходящем возрасте лет сорока с небольшим, и развлечься были не прочь одно
плохо - деньги у зимнего контингента отсутствовали. Толик убедился, можно
какие угодно порядки заводить, менять начальников, тасовать подчиненных, а
человек с деньгами получит номер в гостинице или путевку в санатории и
поздней весной и ранней осенью, а безденежный прибудет с декабря по март.
В феврале, когда Толик изнывал от тоски и безденежья (откладывать на
черный день он так и не научился все заработанное в сезон он спускал с
дружками), в кафе к нему за столик подсел незнакомый пожилой мужчина.
- Здравствуй Толик, - сказал он осторожно слизывая с ложки жидкую
сметану, - как живешь?
Толик взглянул на незнакомца безразлично даже не пытаясь его вспомнить.
Какой прок от человека, прихлебывающего кислую разбавленную сметану в
дрянном кафе?
- Спасибо.
Незнакомец согласно кивнул, будто получил подробный исчерпывающий
ответ, сказал.
- Пройдем в ресторан, пообедаем.
Толик не шелохнулся, случай, когда у приглашающего в конце обеда не
оказывается денег, не так уж редок. Со старого прилизанного хмыря которому,
возможно, опохмелиться не на что взятки гладки, а с него, Толика Зинича
официантка всегда получит.
- Выиграли, отец, по лотерее?
- Занял в кассе взаимопомощи. - Незнакомец достал из кармана несколько
мятых сторублевок. - Меня зовут Иваном Ивановичем.
Через час Толик ел настоящий шашлык по-карски обсасывая нежные
ребрышки, запивал марочным коньяком. Он поглядывал на пожилого гостя с
любопытством пытался его вспомнить, однако безуспешно, понял лишь, не
курортник, а из прошлого "заповедника" Иван Иванович был невысок, сутул в
массивных очках седые волосы почти прикрывали невысокий лоб. Ходил тяжело,
опираясь на дорогую инкрустированную палку.
"Как же я его с такой приметной внешностью не запомнил?" - удивлялся
Толик, не подозревая, что ни внешность, ни имя в данной ситуации не играют
никакой роли.
Иван Иванович молчал пил боржоми, а когда Толик принялся за кофе
сказал:
- Знаешь Толик какова первейшая заповедь там? - Он махнул рукой, и
Толик заметил на его запястье бледную татуировку. - Не у капиталистов, упаси
меня боже, а в зоне, где тоже люди живут. Она проста: никого не бойся, ни у
кого не проси и никому не верь.
Одновременно с татуировкой Толик отметил и тягучую блатную манеру
говорить. Он ответил:
- Не ведаю, та жизнь ко мне никаким краем.
- Степаныч. - Помнишь его, - тоже так полагал, так он уже год под
следствием скоро суд. Если под - вышку не подведут у него "в особо крупных
размерах" и иные дела срок определят предельный. Там родного, и захоронят
возраст, здоровье - пятнадцать лет не вытянет. Ты Толик молодой крепкий тебе
куда как легче.
Толик хотя и не знал за собой ничего вдруг вспотел.
- Жаль Степаныча, по мне он вполне приличный мужик.
- Считалось приличный, но по старым правилам, а судить его станут по
новым.
- Жаль, - повторил Толик. - Только мне это ни к чему.
- Думаешь? - Иван Иванович снял очки потер переносицу. - А девочка что
три года тому назад из чердачного окна выбросилась? Уголовное дело в сейфе
прокуратуры пылится так папку достанут пыль отряхнут.
- Я при чем? С девчонкой один из гостей занимался. - Толик облегченно
вздохнул выпил коньяку.
- А привез девочку кто? Опять же Толик и на второй этаж ты ее пьяную
отнес и дверь комнаты снаружи запер. Содельник ты Толик, годов так от пяти
до десяти определят.
- Слушай, папаша, чего ты хочешь? С меня взять нечего, нету у меня
ничего!
- Две руки, две ноги, мозги починим человек получится. А человек в
нашем многотрудном деле всегда сгодится.
Иван Иванович подозвал официантку заказал еще коньяку пока не принесли
молчал давая Толику до конца осознать ситуацию.
- Ну, со знакомством, Толик. - Он разлил по рюмкам, чокнулся и выпил. -
Я тебе буду на время заместо Степаныча только строже.
- У-тебя особняк "Чайка"?
- У меня, Толик, голова, - ответил очень серьезно новый хозяин. - Дом
машину золотишко отобрать можно, голову - нельзя. Жизнь отнять можно, но я
ее буду защищать.
Деловое спокойствие и равнодушие Ивана Ивановича добили Толика
окончательно, будто говорит человек не о себе и не о жизни, а толкует о
соседе который поутру на рыбалку собрался сейчас снасть готовит.
- И что я? - обреченно спросил Толик.
- Пока малое, - Иван Иванович протянул конверт. - В марте в
"Приморской" пара влюбленных поселится, к ним еще один подгребет пригляди за
ними, познакомься. Я тебе звонить буду. - Он встал и, тяжело опираясь на
массивную палку, двинулся к выходу.
"Телефон даже не спросил" - отрешенно подумал Толик. Открыл конверт
вынул из него фотографии Майи, Артеменко, Кружнева и тысячу рублей.
ОЖИДАНИЕ
Около восьми вечера Гуров лежал в своем номере, мучился головной болью
жалел себя и по привычке философствовал. В оправдание своей бездеятельности
он вспомнил слышанную давным-давно фразу сыщик, который не умеет ждать,
может спокойно переквалифицироваться в велосипедиста. Почему именно в
велосипедиста он не помнил какие-то объяснения тогда приводились.
"Я начал работать в розыске сразу после университета, в неполных
двадцать три, сейчас мне тридцать семь, прошло почти пятнадцать лет. Много
это или мало? Я был худ голубоглаз, восторженно-наивен, краснел в самые
неподходящие моменты, любил задавать простенький вопрос: "А это хорошо или
плохо?" Отец учил, мол, если отбросить словесную шелуху о многосложности
нашей жизни то всегда остается ядрышко имеющее либо положительный заряд,
либо отрицательный. И я принял рассуждения отца за чистую монету. Мой папа -
большой мудрец, он конечно, предвидел, что с возрастом я от упрощенного
подхода откажусь. А хорошо это или плохо?
Сегодня у меня уже начали серебриться виски, появился опыт, научился
терпеть и ждать, но зачастую понятия не имею, что в конкретной ситуации
хорошо, а что плохо. Сколько я раскрыл и не раскрыл убийств? Не раскрыл два,
- одно за меня раскрыли коллеги, другое как мы выражаемся "висит". Из
задержанных мною убийц никого не расстреляли, а личной ненависти ни к одному
из них не испытывал. Я ни разу не стрелял в человека, не вступал
врукопашную, пару раз мне правда, перепадало, лечился. Романтическая у меня
профессия: ложь, грязь, кровь, слезы, горе.
"А ведь мне однажды хотели руку поцеловать", - вспомнил Гуров и
почувствовал что краснеет.
То ли головная боль прошла, то ли Гуров забыл о ней, но жалеть он себя
перестал смотрел на струящийся по оконному стеклу дождь думал. Кто из моих
новых знакомых наиболее подходит на роль убийцы?
Майя? Бронзовая как она себя называет, до золотой не дотянула. Торгует
собой? Судя по всему, девица сильная не то что своего, чужого не упустит.
Считает мол, обижают, недодают? Возможно. Убийц-женщин я не встречал. В
прошлом году был случай, жена вытолкнула мужа-алкоголика из окна. Но она к
этому не готовилась просто жила, ненавидела. И когда он, в очередной раз,
куражась, уселся на подоконник, она в слепом гневе толкнула его в грудь - и
конец.
Артеменко? У него биография длинная сложная, с завихрениями. Внешне он
абсолютно благополучен, а может, слишком благополучен? Умен, холоден отлично
собой владеет, способен к расчету, думаю, чужая жизнь для него ничто. Он
очень любит себя, ценит покои и комфорт, поэтому должен беречь
приобретенное. Не станет он рисковать, уж только если совсем у стенки
окажется.
Толик? Сегодня в нем что-то приоткрылось новенькое. Циник, живет днем
сегодняшним. Толик, возможно и способен убить, только он колесо свинчивать
не станет - кирпич с земли поднимет и встанет за углом. Но может годиться
как исполнитель чужой воли, чужого замысла.
Стало быть, кто-то находится в тени и главного героя он Гуров не видит?
Кружнев? Самый непонятный, фальшивый, противоречивый и изломанный. Если
убийца среди этой известной Гурову компании, то Кружнев теоретически
наиболее вероятен. А в принципе чертовски мало информации.
Гуров поднялся, сделал несколько приседаний, сбегал в ванну, умылся.
Никакого шампанского, коньяка, хмельного кайфа, как ныне выражаются. Отдых
кончился, ты, Лев Иванович, на работе, изволь соответствовать.
Татьяна? Он швырнул махровое полотенце на кровать. На роль дамы в
черном она совершенно не годится. Однако крутится рядом слишком навязчиво,
познакомилась с Майей Чего девица тут делает какую преследует цель?
Отари старался на своего начальника не смотреть, стыдно было - не за
себя, а за этого седого красавца, дед которого был одним из самых почитаемых
старейшин и другом старейшего из рода Антадзе.
Кабинет полковника недавно переоборудовали: с пола убрали старинный
ковер, заменили огромное резное кресло с высоченной спинкой и массивными,
как у трона, подлокотниками, из угла исчезла бронзовая ваза, в любое время
года полная фруктов, и сервант, за стеклами которого отливали золотом
этикетки бутылок самых выдержанных коньяков. Внешне кабинет преобразился,
стал похож на служебное помещение, и хозяин сменил белоснежный костюм
иностранного производства на скромный серый, а сейчас вообще был в форме,
что, видимо, подчеркивало официальность разговора.
- Я не понимаю вас, товарищ майор. - Мягкий баритон начальника не
обманывал Отари, да и "товарищ майор" хозяин жирно подчеркнул. - Произошел
угон и несчастный случай, дело не имеет отношения к уголовному розыску. У
вас мало работы? Люди приезжают сюда отдыхать, мы виноваты, допустили такое
безобразие, надо извиниться, а вы их таскаете на допросы. Не понимаю. Зачем
вы разрешаете постороннему человеку, отдыхающему, читать служебные
документы?
Полковник произносил речь - выступать он любил, - в ответе не нуждался,
и Отари молчал. Он недолюбливал начальника за велеречивость, за страсть к
дорогим вещам, всяким цацкам, и его раздражало, что полковник распространяет
слухи, мол, дед его потомственный князь, хотя все в округе знали, что седой,
опирающийся на корявую, отполированную годами палку старик всю жизнь
обрабатывал землю и выращивал виноград. Но дело милицейское полковник знал
отлично, лет тридцать назад сам задерживал карманников в толчее базаров и
снимал мошенников с проходивших поездов, прошел всю служебную лестницу от и
до, никто его не тянул и под локоток не поддерживал. Полковник прекрасно
разобрался в рапорте майора Антадзе и, тем не менее, держал речь. Почему?
Кто-нибудь позвонил, пытался "нажать"? Но тогда, как опытный оперативник,
полковник должен понимать, что звонок раздался неспроста, значит, майор
Антадзе прав и ему следует помогать, а не мешать.
- Я категорически требую этого курортника к материалам дела не
допускать. Да и дела никакого уже нет, следствие закончено. Надеюсь, вам все
ясно, и мы к данному вопросу возвращаться не будем.
Полковник брезгливо провел ладонями по крашеной крышке стола - еще
недавно здесь красовалось зеленое теплое сукно, поднялся, прошелся по
кабинету. Пол раздражающе скрипел, словно напоминал, что привык укрываться
ковром. Выпить бы сейчас рюмку ароматного коньяку, закусить персиком,
выгнать этого пастуха и уехать до утра... Эх, есть куда уехать, вернее,
было, все было. И коньяк в столе имеется, но пить можно лишь одному, заперев
дверь, а потом жевать горькие кофейные зерна либо сосать противный леденец.
Разве это жизнь? Нельзя ни коньяка выпить, ни подчиненного прогнать, плохая
жизнь настала, на пенсию пора. Сейчас он - начальник УВД, третий человек в
районе. А станет пенсионером - и будет сидеть на веранде и слушать болтливых
стариков.
Отари все понимал, о коньяке в столе знал, и куда полковник сейчас с
удовольствием уехал бы, догадывался. Майор не мог только понять: кто
позвонил и почему позвонил? Кого они с Львом Ивановичем задели, какой
камешек толкнули, что тот, сорвавшись, ударил по начальству?
Полковник сел не за свой стол, а напротив Отари, давая понять, что
официальная часть закончена, и сейчас прозвучит несколько задушевных слов.
- Дорогой Отари, предстоит внеочередная аттестация. Скоро министерство
пришлет комиссию, проведут комплексную проверку. Тебе не надо объяснять, в
большом хозяйстве, особенно в твоем, не может все блестеть. Что комиссия
ищет, то и найдет. Пыль ищет - пыль найдет, грязь ищет - грязь найдет.
- Грязи в моем отделе нет, товарищ полковник, - не выдержал Отари.
- Ты мальчик? Тебе что, погоны жмут или партбилет мешает? Твой отец и
дед, кажется, торгуют?
- Не надо меня пугать, товарищ полковник! - Отари встал, и начальник,
чтобы не смотреть снизу вверх, тоже поднялся. - Я в рапорте все изложил,
если не ошибаюсь и готовится убийство, то мы обязаны...
- Замолчи! - полковник хотел крикнуть, но голос сорвался, жалобно
взвизгнув.
- Слушай, Гиви, мы с тобой не друзья, но мы люди, мужчины, в конце
концов. Было время, и ты прятался, и я отступал, загораживался, на
больничный уходил. Может, хватит? - Отари снова сел.
- Как ни перестраивайся, на яблоне не вырастут груши. - Полковник
вернулся за свой стол. - Дерево долго растет, корней много имеет, с
соседними переплетается, если их рубить и из-под земли вытащить, дерево
умрет,
- Мы с тобой на земле живем, - ответил Отари, - не могу больше
прятаться, устал, пойму, что силы кончились, - уйду.
- Ты мальчик. - Полковник вздохнул. - Думаешь, мы с тобой уйдем, на
наше место стерильные придут? Глупости все, - он вяло махнул рукой. - У
дерева не только корни, у него и ветви, я их вырастил, обязан беречь. Я
исповедоваться не могу, да и желания не имею. Оставь угон, занимайся делом.
- Извини, Гиви, не могу, - ответил Отари. - После нашего разговора тем
более не могу.
Полковник, скорее по инерции, безнадежным голосом продолжил:
- Сейчас, в Верховном суде процесс идет, многое вытащили, но и осталось
порядочно, скамейки там длинные, свободное место всегда найдется.
- Я в жизни ни рубля не взял! За моим столом только друзья сидят.
Лишнее говоришь! - Отари ударил кулаком по приставному столику, и крышка
треснула по всей длине.
- Видишь, все целое, пока не ударить как следует. Иди, живи, как
знаешь.
- Хорошо, - Отари поднялся, хотел расколовшийся стол сложить, но он
распался.
- Заменим, старый совсем, - сказал полковник. - Иди, - в голосе его
звучала не угроза, усталость.
- Результаты буду докладывать немедленно, - Отари пошел к дверям.
- Стой! Три года назад с чердака загородного дома девушка выбросилась.
Помнишь?
- Дело вела прокуратура, меня даже за ворота не пустили, - быстро
ответил Отари.
- Тогда не пустили, сегодня спросят, почему там не был. Иди.
Отари не хотелось рассказывать Гурову о столкновении с начальством.
Какой бы полковник ни был, а он его, Отари Антадзе, начальник, их внутренние
дела москвича не касаются. Но и промолчать о разговоре Отари не мог, так как
полковник сообщил оперативную информацию, которая Гурову была необходима.
В девять часов вечера Гуров сидел на веранде в доме Отари и смотрел,
как тот ужинает. Чувствуя, что произошли какие-то неприятности и Отари
трудно начать разговор, Гуров спросил:
- Когда время быстрее бежит - когда тебе скучно или весело? Не думал! Я
думал и запутался. С одной стороны, если занят, - время бежит. Когда ничего
не делаешь, оно еле ползет. Так?
- Ну! - Отари потер макушку, взглянул недоуменно. - Дело известное.
- Уверен? - Гуров хитро улыбнулся. - Мы сегодня с тобой встречаемся
третий раз. Утром в гостинице, днем здесь, когда ты обедал, событий много,
минут не чувствуешь, а день все не заканчивается, и помнить его будешь
долго-долго...
- Верно, - согласился Отари. - Я на происшествие около пяти утра
выехал, суток еще не прошло, а кажется, давным-давно это было. Фокус. Ты
умный, - Отари взглянул Гурову в глаза. - И очень хитрый. Отвлекаешь,
чувствуешь, что я что-то горькое проглотить не могу, хочешь помочь. Ладно,
мы мужчины.
Отари, опуская подробности, рассказал о стычке с полковником, о некогда
функционировавшем особняке и проходящем сейчас судебном процессе.
Молчали долго, наконец, Гуров сказал:
- Это нам не по зубам. Сколько человек идет по делу?
- Восемь. Ими занималась прокуратура и "соседи".
- Безнадежно, нам не разобраться, - Гуров махнул рукой. - Нужны люди,
техника и много времени.
- Валюта, золото, камни меня не интересуют, дорогой, - Отари упрямо
наклонил голову. - В моем городе хотят убить человека, я, начальник
уголовного розыска, совесть иметь должен. Мой начальник полагает, Отари
Антадзе на волне перестройки и гласности смелым стал, а я, дорогой, трусом
никогда не был. Ты мне не веришь? - большие агатовые глаза Отари смотрели
сердито.
- Покушались, скорее всего, на Артеменко. Майя не может быть ни
объектом, ни исполнителем, она отпадает совсем. Татьяна, думаю, тоже, женщин
в такой истории использовать не будут.
- Какая Татьяна? - удивился Отари. - Загорелая, спортивная девушка,
волосы темно-русые?
- Да. Крутится около меня. Хотел выяснить, кто такая, теперь ни к чему.
А ты ее знаешь? - Он вспоминал свой последний разговор с Зиничем.
- Знаю, - Отари рассмеялся.
Гуров продолжал рассуждать:
- Толик может быть лишь исполнителем, оказывать давление на твоего
начальника он совершенно не способен. Существует фигура в тени. Если это не
плод моей разбушевавшейся фантазии, то Зиничем руководят. Именно Зинич
сообщил своему шефу о направлении твоей работы. Возможно?
- Только возможно, не больше, - ответил Отари.
- Прикажи за ним присмотреть, Зинич может вывести тебя на фигуранта. А
я займусь Кружневым. Он мне в принципе не нравится, но я с ним поработаю.
Его якобы видели в два часа ночи у машины?
- Медсестра санатория Вера Матюшева, - улыбнулся Отари. - Уже
допрошена.
- Знаешь? - удивился Гуров.
- Я кто? - Отари поднял к лицу толстый палец. - Отари Антадзе!
Начальник! Я все знаю. Шучу, дорогой, шучу, не все, далеко не все, кое-что
немножко знаю. Валя видела мужчину, похожего на Кружнева, мочился за
машиной.
- Из гостиницы не выходят по нужде на улицу.
- И я говорю.
- Ты считаешь, что показания медсестры защищают Кружнева, я
предполагаю, что они могут Кружнева полностью изобличить.
- Извини, глупости говоришь, сам сказал, из гостиницы для этого дела на
улицу не выходят.
- Не выходят. Следовательно, если докажем, что у машины был Кружнев, то
и гайки свинтил Кружнев.
Отари молчал, он просчитывал варианты медленнее Гурова, опаздывал.
- Подожди, Матюшева не говорит определенно. Ты на меня не похож, но
многих людей легко с тобой спутать. Кружнев - человек неприметный, среднего
роста, худощавый, таких много.
- Попробуй доказать. В случае удачи ты выходишь напрямую, - быстро
ответил Гуров.
- Как докажешь? Один свидетель, и тот сомневается, может, Кружнев, а
может, и нет.
- Раздели задачу пополам, - Гуров говорил быстро, азартно. - Сначала
убедись сам. Если ты лично, майор Антадзе, будешь уверен, что в два часа
ночи у "Волги" находился Кружнев, тебе станет легко работать, и ты найдешь
доказательства и следователю и суду.
- Как? Как убедиться? - спросил Отари раздраженно.
- Это сделать нетрудно.
- Извини, подполковник, за грубость, ты мой гость, но сейчас ты
говоришь неправду.
- Человек, который может оказывать давление на твоего начальника,
медсестру и подавно запугает, купит, съест живьем, костей не выплюнет. Ты
сказал, Татьяну знаешь, вызови утром, допроси поподробней, когда, где, при
каких обстоятельствах конкретно, какими словами медсестра рассказывала о
ночной сцене. Сравни показания Татьяны с официальным допросом медсестры.
- Товарищ подполковник!
- Подожди! - перебил Гуров. - Вновь вызови медсестру и передопроси.
Если она от своего первого рассказа станет уходить все дальше и дальше,
значит, она попала под пресс, на нее давят, и с Кружневым ясно. Возможно,
медсестра сегодня вечером уехала к родственникам, тогда ты, майор, на коне.
Никого за ней не посылай, выезжай сам, получи подробные официальные
показания.
Отари лишь кивал и без зависти и обиды думал, что против Гурова он,
майор Антадзе, вроде как второразрядник против мастера, может на равных лишь
на ковер выйти да руку пожать.
- Утра я ждать не стану, поеду сейчас, - сказал Отари и пошел к
телефону. - Главное - медсестра, остальное подождет.
"Волнуется, - понял Гуров, - и голову мне морочит, сбивает неожиданными
вопросами, хочет от меня что-то скрыть".
- Отари! - Гуров вошел в комнату. - Ты чего так торопишься? Утром можно
все сделать, сейчас уже одиннадцать.
- Ты сам сказал, девочка может уехать, - Отари прятал глаза, начал без
надобности переобуваться.
- Уедет, даст тебе лишний козырь.
- Лев Иванович, ты меня не учи, - рассердился Отари. - Мне могут не
сказать, куда она уехала. Девочка вздумает подняться в горы, там есть и
ущелья.
- Даже так? - Гуров потер подбородок, вздохнул - Извини, тебе виднее.
Так мне тоже поберечься?
- Тебе дать пистолет?
- А у тебя есть лишний?
- Слушай, Лев Иванович, ты мне в душу не лезь, - Отари услышал стук
мотора приближающейся машины. - Так дать?
- Спасибо, я оружия не люблю.
В ресторане оркестранты начали неторопливо собирать инструменты, что
означало, без наличных они больше играть не станут. Кто-то из посетителей,
видимо, завсегдатай, махнул рукой.
- По просьбе наших дорогих гостей... - слащаво улыбаясь, прошептал
саксофонист.
Компания занимала все тот же столик, Гуров молча поклонился,
перекричать музыку не представлялось возможным. Артеменко наклонился и в
самое ухо прокричал.
- Горячее? Иначе кухня закроется!
Гуров кивнул, отстранил руку Кружнева, пытавшегося налить ему коньяку,
выпил минеральной и занялся салатом. Толик танцевал с Майей, Артеменко
холодно, как всегда безразлично, смотрел в зал, Таня о чем-то
переговаривалась с Кружневым, который казался пьяным.
"Я нормальный человек, не ханжа, не моралист, - рассуждал Гуров,
наблюдая за окружающими, - не считаю ресторан притоном, отрыжкой чуждого нам
мира, но ведь скучно же, однообразно, здесь можно свихнуться от тоски".
Оркестр взял тайм-аут, наступившая было тишина заполнилась ровным шумом
зала, прерываемая пьяными выкриками.
- Надо шевелить мозгами, - сказал Артеменко, - и как-то разнообразить
наше времяпрепровождение, иначе мы покроемся волосами и отрастим хвосты.
К столу вернулись Майя и Толик. Майя обняла Гурова и громко сказала:
- Где ты шлялся? Такие женщины пропадают, - от нее пахло коньяком. -
Ты, Лева, законченный эгоист.
- Может, вам все надоело, скучно, а мне так распрекрасно! - Кружнев
поднял бокал. - У вас - будни, а у нас - праздник!
- Мы, Николай Второй, - усмехнулся Артеменко, увидел кого-то у входных
дверей, хлопнул Кружнева по плечу. - На выход, тебя Дульсинея кличет.
- Да! - Кружнев допил бокал и поднялся. - Никитович, расплатись за
меня. - Он пошел к дверям.
"Кажется, - глядя ему вслед, подумал Гуров, - он не так пьян, как
изображает", - а вслух спросил:
- Куда он заторопился, кто его кличет!
- Лева, ты приехал из Могилева! - Майя не актерствовала, была пьяна. -
У Ленечки жуткий роман с горничной второго этажа. Знают все, объявляли по
радио. Стихи слагают. Лева все утки парами... - она махнула рукой. - Только
ты один.
Казалось, Таня не слушает, однако громко ответила:
- Мы с Толиком - друзья с детства, а влюблена я в Льва Ивановича. А он
на меня - ноль внимания! - она обняла Толика за шею и шепнула: - Ты лишь
пикнешь, я из тебя клоуна сделаю. Ты Отари Георгиевича не забыл!
- Татьяна, я в твои дела никогда, - Толик галантно поцеловал ей руку и
добавил - Желания женщины - закон!
- Где нахватался! - рассмеялась Майя. - Сенека.
Официантка принесла цыпленка. Гуров отложил бесполезный нож и взялся за
цыпленка руками.
Артеменко с Майей поднялись на этаж, а Таня, Гуров и Толик вышли на
улицу.
- Разрешите вас проводить? - спросил Гуров.
- Это после моего объяснения в любви? - Таня взяла Толика под руку. -
Лев Иванович, я девушка строгих правил. За мной следует ухаживать с утра.
- Извини, старик. - Толик пожал мощными плечами.
Открывая дверь своего номера, Гуров услышал телефонный звонок, вбежал и
снял трубку.
- Гуров!
- Ты в служебном кабинете? - скрывая волнение, спросил Отари. - Второй
час, я уже ехать к тебе собрался.
- Девушка не ушла в горы, не сорвалась в ущелье, но, к сожалению, не
помнит, как выглядел мужчина, которого она видела ночью, - сказал Гуров, -
так!
- Хуже, - ответил Отари. - Она абсолютно уверена, что ночью видела
мужчину высокого и полного.
- Прекрасно. Раз Кружнев небольшого роста и худощавый, значит, она
видела высокого и полного. Великолепно! А как она тебе объясняет свой первый
разговор с Татьяной?
- Говорит, напутала Таня, сплетница.
- Давай вздремнем, утром начнем думать. Спокойной ночи. - Гуров положил
трубку.
Он знал, что заснуть не удастся, и не принуждал себя. Любые логические
построения не математическая формула, возможны ошибки, причем грубейшие.
Когда собственной логикой подменяешь логику совершенно отличного от тебя
человека. Особенно такое случается при попытке моделировать поведение
женщин. "Я считаю, - думал Гуров, - что медсестра изменила свои показания
под чьим-то давлением. А если неверно было ее первое заявление? Сказала и
сказала, а сейчас испугалась. А если сболтнула Татьяна! Нет, Татьяна болтать
не станет, она способна сказать неправду умышленно, преследуя определенные
цели. Жаль, не удалось ее проводить. А почему она отказалась? Толика она не
стесняется, значит, существует иная причина. Какая? Но оставим. Вернемся к
Кружневу. Кружнев, Кружнев... Что-то я в тебе не разберусь. Хватаю, удержать
не удается..." Гуров заснул
Утром в гостинице появились Отари и следователь, расположились в
кабинете директора пригласили Кружнева.
Директор был в отпуске, кабинет пустовал. Отари решив проводить допросы
в гостинице, стремился создать ситуацию, которая позволяла бы
заинтересованным лицам быть все время в курсе происходящего. Это вызовет
толки, обсуждения, и, возможно Гуров сумеет получить дополнительную
информацию.
- Здравствуйте Леонид Тимофеевич, - сказал Отари. - Садитесь
пожалуйста, мы вынуждены вас официально допросить.
Следователь знал о негативном отношении полковника к пустяковому делу и
выполнял свои обязанности формально, полагая, что майор Антадзе
выслуживается перед москвичом.
- Кружнев Леонид Тимофеевич, - следователь быстро заполнил страницу со
всеми анкетными данными Кружнева. Предупредил об ответственности за дачу
ложных показаний, попросил подписать, задал вопрос:
- Расскажите, пожалуйста, где вы находились и чем занимались с двадцати
трех часов восьмого марта до восьми часов девятого марта этого года?
Сегодня Кружнев не походил на съежившегося несчастного человека,
смущенная улыбка с лица исчезла, он сидел, гордо подняв голову, сжав тонкие
сухие губы и, хотя вопросы задавал следователь, смотрел на Отари прямо и
неприязненно.
- Я не буду отвечать на ваш вопрос.
- За отказ от дачи показаний вы будете привлечены к уголовной
ответственности, - сказал следователь.
- Это ваша работа, привлекайте.
- И привлечем, - неуверенно произнес следователь и покосился на Отари,
давая понять, что пора вмешаться, иначе допрос, и без того бессмысленный,
окончательно зайдет в тупик.
Прямая атака, предпринятая майором Антадзе, была вызвана следующими
обстоятельствами. В семь утра к дежурному по отделению пришли две женщины и
потребовали встречи с самым большим милицейским начальником.
Через полчаса Екатерина Иванова и Вера Матюшева, перебивая друг друга,
признавались майору Антадзе в своих грехах. Иванова работала горничной в
"Приморской", а ее подруга Матюшева медсестрой в ближайшем санатории. Именно
у Матюшевой майор был накануне вечером.
Если убрать восклицания, междометия и сетования на судьбу, то история,
которую они поведали Антадзе, оказалась довольно простой, у Кати Ивановой с
Леонидом Кружневым роман, не курортная интрижка, а настоящая любовь и планы
на совместную жизнь. Начальство в любовь не верит, за связь горничной с
постояльцем может выгнать с работы, потому любовь тщательно скрывали. Ту
проклятую ночь Кружнев провел у Ивановой, и она клянется здоровьем сына, что
Леня как пришел после одиннадцати, так до утра и не выходил, Однокомнатная
квартира Ивановой находится во флигеле гостиницы, пятилетний сын Колька
сейчас у бабушки.
Вера Матюшева живет при санатории в одной комнате с двумя подругами. У
Веры есть жених, свадьба через месяц, вечером восьмого девушка с парнем
загуляли, на дворе непогода, укрыться негде, и они решили зайти к Ивановой
согреться. Но Иванова их в дом не пустила, и они допивали бутылку сухого под
"грибком" неподалеку. Именно тогда Матюшева и увидела мужчину, который
подошел к "Волге" по нужде. Зная, кто ночует у подруги, Матюшева и решила,
что это Кружнев. Со зла, что Екатерина не пустила в дом, а на улице мокро и
холодрыга. Вера трепанула про бухгалтера. Тут пошло-поехало Матюшеву
вызвали, потом товарищ майор сам приехал, она. Вера Матюшева, испугалась,
что наклепала на невинного человека и счастье Екатерины нарушила, и
бросилась к подруге.
Отари выслушал девушек, не перебивая, вспомнил логические построения
Гурова, его опасения, что неизвестные черные силы могут убрать опасную
свидетельницу, и злорадствовал. Ну, он лишь провинциальный второразрядник, а
ты, столичный мастер, чего нагородил? "Попала под пресс, съедят, костей не
выплюнут!" Отари совершенно не к месту рассмеялся. Девушки сразу замолчали,
глядели испуганно:
- Спасибо, красавицы, за доверие, - сказал он. - Разговор останется
между нами трудитесь, любитесь, рожайте детей, в общем, живите. И меньше
болтайте - закончил Отари сурово, встал, давая понять, что разговор окончен.
- Вы Леню не трогайте, он хороший, - сказала на прощание Катя Иванова.
Сначала Отари хотел позвонить Гурову, затем решил самолюбие товарища
поберечь. Кружнева официально допросить. Ведь кто-то гайки открутил, факт,
так пусть преступник узнает, что его видели. Может, начнет дергаться,
глупостей наделает.
Кружнев, выпятив острый подбородок, смотрел на Отари воинственно.
"Сильный мужчина, - уважительно подумал Отари. - Не хочет женщину пачкать"
- Почему вы не хотите ответить на простои вопрос? - миролюбиво спросил
Отари.
- Не вижу смысла.
- Раз спрашиваем, значит, смысл есть, - вспылил следователь.
- Подожди, Степан Прокофьевич, - сказал Отари. - Товарищ не понимает,
надо объяснить. Вы знаете, Леонид Тимофеевич, в ту ночь угнали от гостиницы
машину. Она сорвалась в ущелье и разбилась. Эксперты утверждают, что
крепежные гайки правого переднего колеса "Волги" были свинчены. Вы не
знаете, кто их открутил?
- Не знаю. - Кружнев удивился откровенности милиционера.
Следователь взглянул на майора, как на тяжелобольного, и решил о
"заболевании" Антадзе доложить полковнику.
- И мы не знаем, - тяжело вздохнул Отари. - Вас видели той ночью у
машины.
Откровенность майора преследовала две цели, дать пищу для разговоров,
напугать преступника и выяснить, до каких пор станет молчать Кружнев.
- Глупости, - Кружнев сухо рассмеялся. - Я спал в своем номере и на
улицу не выходил.
- Кто может подтвердить? - спросил следователь.
- Одеяло и подушка.
- Подпишите протокол. Вы свободны, - сказал Отари. - Попросите сюда
ваших приятелей Степанову и Артеменко.
- Вы что делаете, товарищ майор? - спросил следователь, когда Кружнев
вышел. - Теперь о ваших предположениях заговорит вся гостиница.
- Говорить станет не вся гостиница, а пять человек, которые и так суть
дела знают либо догадываются.
Майю и Артеменко допросили. Эти двое дали одинаковые показания восьмого
после ужина в ресторане ночевали в номере Артеменко и утром поднялись
вместе, когда их разбудил телефонный звонок. Формально алиби у них
существовало.
Под предлогом допроса пригласили в кабинет и Гурова. Он просмотрел
протоколы и сказал следователю:
- Плохо работаете, капитан. Если вы не принимаете версию всерьез, не
соглашаетесь с начальством, - подайте рапорт, устранитесь от ведения дела.
- Гражданин Гуров.
- Не будем препираться, капитан, - перебил Гуров. - Я высказал личную
точку зрения, вам только кажется, что Москва далеко, а вы здесь большой
начальник. - И голос его звучал так неприязненно, что следователь замолчал.
- Если у вас есть свободное время, выясните, пожалуйста, у гражданина
Зинича, когда он вечером восьмого заменил на "Волге" колесо, кто запер
багажник на ключ. И место нахождения Зинича в ночь с восьмого на девятое.
Капитан покраснел, собрал документы, кивнул майору Антадзе и вышел.
- Почему раньше не сказал? - Отари тоже смутился. - Это и моя ошибка.
Гуров решил отвлечь приятеля и сказал:
- Все не мог понять, что меня так в Кружневе настораживает. Такой
несчастненький, забитый, самоунижается, заискивает. На самом деле - сильный,
тренированный мужик и с женщинами, как выяснилось, ловок. Если бы Кружнев
действительно хотел скрыть свои физические возможности, он никогда не помог
бы твоему шоферу, не отворачивал зажатые до предела гайки. Кружнев не
мистифицирует окружающих, он в разладе сам с собой, действует импульсивно. Я
ехал, как паровоз, куда рельсы ведут, и уперся в тупик. Кружнев первым
привлек внимание, я бросился на дешевую приманку.
Зазвонил телефон. Отари помедлил и снял трубку.
- Слушаю, - он долго молчал, поблагодарил, сказал, что едет, положил
трубку. - На имя подполковника Гурова из Москвы передали материал, почему-то
поставили гриф "Секретно. Лично".
РЕЖИССЕР-ПОСТАНОВЩИК
Сегодня Юрию Петровичу исполнилось шестьдесят четыре года. Известно,
возраст человека определяет не количество прожитых лет, а его самочувствие и
мироощущение. Здоровьем он отличался отменным, его наблюдал личный врач,
должность и звания которого умещались на визитной карточке в три строки. Он
небрежно брал пятьдесят рублей за визит, изрекая: "Медицина у нас
бесплатная, но лечиться даром, это даром лечиться. Вам, батенька, я
практически пока не нужен, но душевное спокойствие денежными знаками не
измеришь".
Шестидесятилетие Юрий Петрович отмечал в загородной резиденции под
Таллинном, в кругу людей светских, не деловых, гуляли красиво, пристойно.
Юбиляр был представлен гостям как лицо, причастное к отечественным успехам в
космосе. Костюм, сшитый у лучшего модельера, сидел на Юрий Петровиче
безукоризненно, благородная седина лишь подчеркивала моложавость загорелого
лица. Загар был естественный, не паршивый кварц, солнце ласкало его ранней
весной в горах, осенью на Черноморском побережье.
А сегодня Юрий Петрович находился хоть и у Черного моря, но не
развлекался, а работал, пытаясь вырваться из капкана, готового захлопнуться
в любую минуту. Чужие документы, поношенный костюм, парик, нарисованная
татуировка на кисти руки, ненужные очки и палка, выработанная привычка
сутулиться и шаркать растоптанными ботинками, изменили Юрия Петровича не
только внешне, но и внутренне. Он хуже себя чувствовал, плохо спал, по утрам
разминал ступни, которые начали отекать, появилась головная боль.
Он был вынужден прибегнуть к маскараду, встречаясь с Толиком Зиничем,
чтобы в случае задержания парня милиция разыскивала человека из другой
социальной среды.
В этот пасмурный дождливый день, всего в нескольких кварталах от
гостиницы "Приморская", Юрий Петрович пил горячий чай с медом и писал
фамилии. Артеменко, Кружнев, Зинич. Поставил знак вопроса, задумался и
дописал девушки, москвич. Присутствие в гостинице подполковника из МУРа
беспокоило Юрия Петровича, но отказаться от задуманного уже не было
возможности. Если не хватает денег, их всегда можно взять взаймы, но времени
никто не одолжит ни дня, ни часа. Юрий Петрович находился в жесточайшем
цейтноте.
Родился он в двадцать четвертом в Москве. Отец погиб в сорок первом,
через год Юрий ушел на фронт, мать с тех пор не видел, даже не узнал
обстоятельства ее смерти.
Служил Юрий по хозяйственной части, был исполнительным служакой, с
начальством ладил. Его сверстники совершали подвиги, мерзли в окопах,
умирали, становились героями, а он просто служил, разве что был одет в
военную форму, писал каллиграфическим почерком хозяйственные ведомости,
принимал, отпускал товар....
