Николай Леонов. Еще не вечер
страница №2
...чается. Вы работайте, установите кудаопаздывал погибший. Предполагаю, что он под этим делом, - Гуров щелкнул
пальцем по горлу, - торопился к женщине сел в машину, а угодил в ловушку.
- Я так думал потому и прошу помощи. - Отари шумно вздохнул опустил
голову. - Если ставят капкан на одного зверя, а убивают другого, то ставят
другой капкан. И надо этого охотника взять!
Дождь не шел мельчайшими капельками, висел в воздухе, асфальт, листва
деревьев блестели, тенты тяжело провисли.
Гуров шел по набережной, кроссовки хлюпали, костюм прилипал к плечам и
бедрам. Время от времени он ладонью проводил по лицу словно умывался.
Если машина была, как выразился Отари капканом, то убийство заранее
готовилось. Чтобы найти убийцу следует сначала определить жертву. Ведь за
это-то с ней хотят расправиться. И это что-то существует в биографии жертвы.
Выбор невелик. Охотятся либо за Майей, либо за Артеменко. Только они могли
сесть за руль "Волги". Каждый из них утверждает, что ехать утром собирался
именно он. Возможно каждый хочет выглядеть в глазах следствия жертвой?
Значит один из них убийца, другой - жертва. Надо определить, кто лжет. Кто
лжет, тот и убийца. Сообщники? Существуют ли в подготовке преступления
сообщники? Если да, то только в единственном числе. Сообщник. Кандидатуры
тоже две: Толик и бухгалтер. Если Кружнев действительно бухгалтер. Что
ответит Москва? Стоп! А Татьяна? Прелестная пляжная знакомая? Гуров вспомнил
позавчера Татьяна с Майей шли вдвоем и, увидев Гурова, свернули на другую
аллею. Возможно, они дружат давно? Знакомство Татьяны с ним Гуровым не что
иное, как объяснение своего интереса в гостинице. Девушка знает мое имя и
отчество. Есть у нее подруги среди обслуживающего персонала или нет?
Обсуждая с Отари очередность необходимых мероприятий, Гуров сказал, что
перво- наперво подозреваемых - каждого в отдельности - надо поставить в
известность, что машина разбилась не случайно. Но сделать это не напрямую, а
якобы по недомыслию.
МАЙЯ
Она родилась в интеллигентной семье среднего достатка, отец - кандидат
технических наук, мать - художник-декоратор. Родители были людьми
спокойными, уравновешенными дочь особо не баловали, не требовали непременных
пятерок, не заставляли играть на пианино и декламировать стихи, когда
собирались гости. Вообще воспитанием ее не мучили, полагая, что в здоровой
семье вырастет здоровый ребенок и станет хорошим нравственным человеком. Все
к этому и шло. Майя росла девочкой самостоятельной, искренней, в классе ее
любили, училась она легко, не надрываясь и числилась хорошисткой. Круглой
отличницей она была в спортзале и на стадионе, где превосходила не только
подруг, но и мальчишек. Она бегала быстрее всех, прыгала дальше всех, ходила
на лыжах, прекрасно плавала.
Однажды физрук оставил Майю после урока и спросил:
- Ты знаешь, что природа порой бывает несправедлива? - И не ожидая
ответа, задумчиво разглядывая девочку, продолжал. - Крайне несправедлива.
Тебе она выделила лишнее, кому-то недодала.
- Я виновата? - Майя растерялась.
- В школе создается спортивный класс. Как ты к этому относишься?
- У меня химия и физика хромают, трешки стала получать.
- Тебе бегать надо, а с физикой и химией мы договоримся.
- А после школы? - рассудительно спросила она. - Все бегать буду?
- У меня впечатление, что ты девочка способна убежать очень далеко.
Загадывать трудно, жизнь рассудит, все зависит от того, как ты покажешь себя
в работе. Сегодня ножками можно на такую высоту подняться, на которую иной
физик-химик взглянет - шея переломится.
Когда Майя рассказала о предложении физрука дома, отец рассмеялся и
сказал:
- Бегай, дочка, на то юность человеку дана, только не забывай, аттестат
зрелости должен выглядеть достойно.
В пятнадцать лет Майя получила первый разряд. В спортобществе, куда ее
определил физрук, она не выделялась, часто смотрела соперницам в затылок, не
знала, что тренер, который, как говорится, в спорте собаку съел, сразу
углядел в ней незаурядные способности и, уберегая от зазнайства и лени,
ставил ее на дорожку с мастерами.
Однажды тренер задержал Майю после тренировки и сказал.
- Кстати, пусть отец на тренировку зайдет. Просто рок какой-то. Как
посредственность, так ее предки чуть ли не ночуют на стадионе. А вот твоих я
не видел.
- Они не придут, если только на соревнования...
- Это почему же?
- Считают, что я самостоятельной должна расти. В семье Майи к слабостям
и недостаткам друг друга и окружающих относились терпимо, не прощалась
только ложь. Если отец хотел человека заклеймить, что случалось крайне
редко, он говорил сухо и коротко.
- Этот человек лгун.
Что лгать не то чтобы нехорошо, а просто нельзя, абсолютно недопустимо,
Майя усвоила с детства, с молоком матери.
- Ты, дочка, коли не можешь или не хочешь сказать правду, молчи, -
говорил отец. - Все зло на земле от лжи, мягкой, удобной и многоликой.
В семнадцать Майя стала кандидатом, в восемнадцать - мастером спорта.
После школы она поступила в инфизкульт, но ей не понравилось, и Майя, не
окончив даже первого курса, ушла, решила готовиться в университет на филфак.
Основные соперницы выступали за рубежом, Майя выиграла первенство Москвы,
завоевала серебро на первенстве Союза. О ней заговорили серьезно, включили в
списки предолимпийской подготовки.
Теперь она имела собственные деньги, а в перерывах между сборами талоны
на питание плюс дорогостоящее спортивное обмундирование. С ростом
результатов взаимоотношения с подругами-соперницами усложнялись и портились.
Она давно уже не бегала по дорожке, а работала, или, как выражаются в
спорте, "пахала". Составленный тренером и утвержденный индивидуальный план
подготовки требовал от нее порой невозможного.
- Девочка, тебе придется принять кое-какие таблетки, - сказал однажды
тренер. - При таких нагрузках организм требует.
- Допинг? - спросила Майя.
- Ты что, рехнулась? - Глаза тренера округлились, изображая возмущение.
- Подколем тебе витаминчики, таблеточек тонизирующих покушаешь.
- Не надо песен на болоте, - Майя рассмеялась. - Вы подколете мне
мужской гормон, и голос у меня будет, как у мужика оттягивать в хрип.
Никогда!
- Дело твое. - Он пожал плечами и отвернулся. - Впереди Европа.
В соревнованиях на первенство Европы Майя была третьей. Руководитель,
бывший комсомольский работник, человек лет сорока с лишним, в легкой
атлетике разбирался, знал, что бегать надо быстрее, прыгать дальше и выше,
что золотая медаль хорошо, а бронзовая значительно хуже. Когда Майя
закончила дистанцию, он, страдая одышкой, подбежал, обнял за мокрые плечи,
полез целоваться.
- Молодец! Но! - Он поднял пухлый палец - Надеюсь, понимаешь? На
Олимпиаде бронза нам не нужна. А так молодец!
У Майи кружилась голова, ноги мелко дрожали, она бездумно кивала, вяло
отпихивая навалившегося на нее руководителя.
Майе исполнилось двадцать два, она утвердилась в первом резерве
сборной. Мужчины в ее жизни, не как начальники, а как существа другого пола,
значили крайне мало. Они улыбались, заискивали, ухаживали, с одним она время
от времени нехотя ложилась в постель. До Олимпиады оставалось два года. Майя
хотела быть золотой - какие уж тут мужики, успеется. Это ее первая и
последняя Олимпиада.
Майе дали однокомнатную квартиру, отношения с родителями разладились,
"старики" не понимали, почему она не учится. Сборы, поездки на соревнования,
каждодневные тренировки, после которых не то, что учиться, жить не хочется.
Подруги по команде недолюбливали ее, сторонились. Во-первых, конечно,
мужики, которые вертелись вокруг "бронзовой" красотки, вызывали у соперниц
здоровое чувство зависти. Потом, находясь за рубежом, Майя не очень
экономила скудную валюту, вещи покупала только себе и родителям, а не для
продажи, в общем, не как люди. Странная жизнь шла своим чередом Майя
"пахала" не за страх, время показывала не рекордное, но на уровне,
взаимоотношения с тренером нормализовались. Он даже с гордостью поговаривал
за ее спиной, мол, иные, некоторые, со своими ученицами химичат, а его
девочка чисто бронзовая, не подкопаешься, в любой стране, при любом контроле
свои секунды обеспечит. Уже составлялся план непосредственной подготовки,
когда разразился скандал.
Отвечая на вопросы иностранных журналистов, Майя сказала, что сейчас не
работает и не учится, лишь тренируется. Сенсационного сообщения,
появившегося в зарубежной газете, Майя не видела. Запыхавшийся тренер не дал
ей переодеться, прямо в тренировочном костюме усадил в машину и привез в
кабинет. Начальник, которого Майя никогда не видела, возможно, его
перебросили на спорт за ошибки, допущенные на другой руководящей работе,
тыкая пальцем в иностранную газету, спросил.
- Что ты говоришь? Ты понимаешь, что говоришь? Ты что, профессиональная
спортсменка? Миллионы занимаются спортом, а ты одна профессионалка?
- А кто же я? - Майя понимала, что подходит к краю, и сейчас шагнет в
пустоту, только остановиться не могла. - Во-первых, разговаривайте со мной
на "вы"! Я сказала, как есть, меня с детства учили говорить правду!
- Спокойно, Майечка, спокойно, - быстро заговорил тренер, - не надо
волноваться, пригласим журналистов, ты расскажешь, как училась в
инфизкульте, сейчас готовишься поступать в университет, и про все остальное
в том же духе, хорошо?
- Вот вы собирайте журналистов, а я скажу! - Майя вышла из кабинета.
Когда она перешагнула порог здания и вышла на улицу, то оказалась в
безвоздушном пространстве.
Она еще бегала, даже выступала, тренер порой подходил, говорил
равнодушные слова... На очередной сбор ее не взяли, как не берут в дорогу
ненужный чемодан.
- А чего ты ждала? - спросил тренер. - Характер хорош на дорожке, а в
кабинете?.. - Он присвистнул. - Потом, тебе уже двадцать три. Какие у тебя
перспективы? Со сборной тебе придется расстаться, а в спортобществе
поговорим, как-то поддержим - молодая, здоровая, у тебя вся жизнь впереди.
Она пришла домой, к папе с мамой, все рассказала и, не обратив
внимания, что отец лицом осунулся и взглядом посуровел, начала
философствовать:
- Цапля голову под крыло прячет, думает, ее вообще не видно. Любители,
профессионалы - все чушь непроходимая. Солист Большого театра в свободное от
репетиции и спектаклей время где-то еще работает?
Мать рассмеялась, отец тоже не сдержал улыбку.
- Кого обманывают и ради чего? - Майя повысила голос. - Почему они
противопоставляют чемпиону мира значкиста ГТО? Почему нельзя все сделать по-
человечески, честно?
- И что же ты решила? - спросил отец.
- Решили за меня, я лишь правду сказала.
- Ты почему не училась? Большинство же учится.
- Ну, не нашла себя! - вспылила Майя. - Упорства, силенок не хватило.
Свое-то дело я делала честно! А теперь меня на помойку?
- Дочка, тебе только двадцать три, - вмешалась в разговор мать.
- Мне опять к вам на шею? А если бы у меня вас не было? Ты думаешь,
прежде чем отчислить, меня спросили, какая семья, кто содержать будет? И за
что отчислили? За правду!
- Да. - Отец снял очки, потер переносицу. - Значит, ты так все и
сказала?
- В принципе, конечно, долго мне говорить не дали.
- И что же, ты и в будущем будешь такую правду начальству выкладывать?
- Отец, ты же сам мне всегда внушал. И потом, правда - она что, разная
бывает?
- Ты дура! Мать, мы вырастили идиотку! Иисус Христос за правду на крест
пошел, так ему уже два тысячелетия свечки ставят. Да, правда правде рознь!
Это ты здесь, - он постучал пальцем по столу, - должна говорить правду. А
там следует говорить то, что от тебя хотят услышать. Играть по установленным
правилам. Ты что же думаешь, я директору института могу правду на совете
сказать?
Неожиданно ноги у Майи ослабли и задрожали, ее начало тошнить, словно
она только закончила дистанцию. Девушка смотрела на отца и не узнавала.
- Ты всегда меня учил... - Она с трудом, совершенно больная, поднялась
со стула, пошла к двери.
- Дочка! - Мать вскочила.
- Сиди, - хлопнул отец по столу. - Жрать захочет - придет! Правдолюбка!
Тренироваться Майя перестала, гимнастику по утрам делала автоматически,
по привычке. Подруги звонили несколько раз, затем разъехались по сборам и
соревнованиям. Через два месяца деньги кончились, она продала японскую
радиоаппаратуру. Спустя полгода опять осталась без денег.
Майю никто не совращал, не спаивал, не втягивал, она начала заниматься
древнейшей профессией добровольно и осознанно, все просчитав и взвесив. "Ты,
папочка, хочешь, чтобы я жила по правилам, согласна, только я буду жить по
своим правилам".
Она завела палехскую шкатулку, куда бросала визитные карточки тяжело
вздыхающих мужиков, отбирая, с ее точки зрения, денежных. "Я не стану сидеть
в баре и ловить иностранцев, установим простой порядок: один основной и двое
на скамейке запасных. Для поддержания спортивной формы им будет разрешено
делать подарки, вывозить меня в свет и никаких глупостей".
И мужчины соглашались, строптивых из команды исключали. С родителями
Майя встречалась редко, рассказывала, что работает в "Интуристе" гидом.
Через год она стала своих попечителей недолюбливать, через два - не
выносить.
Встретив Артеменко, она возненавидела его с первого взгляда. "Гладкий,
ухоженный, самодовольный победитель, ты мне заплатишь за все", - решила
Майя, почувствовав, что платить этому человеку есть чем. Она долго не
понимала причину своей ненависти. Спустя полгода догадалась. Артеменко
ассоциировался с тем спортивным боссом, который вышвырнул ее из жизни.
Однажды Майя услышала по телефону девичий возмущенный голос:
- Майя Борисовна? Говорит секретарь комсомольской организации. Вам
надлежит немедленно погасить задолженности по взносам и сняться с учета. -
Девочка торопилась, боялась, что перебьют, и она запутается, не договорит. -
В противном случае мы вынуждены будем исключить вас из наших рядов.
- Вы кто такая? - бархатным голосом спросила Майя. - Чем занимаетесь?
Бегаете, прыгаете?
- Я кандидат в мастера...
- Понятно, - перебила Майя. - Ты, милочка, бегай и прыгай, занятых
людей не беспокой. Раньше надо было звонить, значительно раньше. Мастер
спорта международного класса Майя Степанова померла.
РАЗГОВОР В КАБИНЕТЕ
Первой в кабинете Отари появилась Майя. Она села, непринужденно
закинула ногу за ногу, взглянула с любопытством.
- Я вас слушаю, товарищ майор. Я не ошиблась, вы майор?
- Майя Борисовна, меня зовут Отари Георгиевич. - Он наклонился над
столом и быстро продолжал: - Беспокою вас, стыдно. Хотел приехать, но
телефон здесь держит.
- Короче, пожалуйста. - Майя вынула из сумочки сигареты, но не
закуривала.
- Короче. Быстрее. Москва. - Отари умышленно тянул, говорил лишнее,
наблюдал. Женщина не изображала спокойствие, была действительно абсолютно
спокойна. - Кто сегодня утром должен был сесть за руль вашей "Волги"?
- Уже спрашивали. И какое это имеет значение?
Раздразнить, вывести из равновесия, решил Отари и, причмокивая полными
губами, слащавым голосом уличного приставалы, растягивая гласные, сказал:
- Красавица. Дорогая моя, договоримся. Я спрашиваю - ты отвечаешь.
Потом ты спрашиваешь - я отвечаю. Договорились?
Майя не отреагировала ни на "ты", ни на "дорогую", глядя перед собой,
почти без паузы, ответила:
- В десять утра я собиралась ехать в санаторий к подруге.
- Имя, фамилия, адрес.
- Вас это не касается, к делу отношения не имеет.
- Я знаю: ты не знаешь. Прошу ответить. - Отари чуть хлопнул ладонью по
столу.
- Я сейчас встану и уйду.
- Почему твой мужчина говорит, что ехать должен был он?
- Тяжелый случай. - Майя поднялась со стула, сунула сигареты в сумочку.
- Майя Борисовна, дорогая, зачем так? - Отари растопырил руки,
преграждая дорогу. - Мне это надо? Не могу вам говорить. Должность.
Поверьте, о вас беспокоюсь! Мне что! Машину - нашли, угонщик погиб. Бумажки
сложили, убрали, забыли! О вас беспокоюсь. Имею маленький секрет.
Равнодушие с лица Майи исчезло, взглянула заинтересованно.
- Ехать собиралась я, почему Владимир Никитович утверждает обратное, не
знаю.
- Не допрос - беседа. - Отари погладил лысину, выглянул из кабинета,
сказал: - Товарищ Артеменко.
Он вошел, как всегда элегантный, благородная седина в тон с серыми,
чуть насмешливыми глазами.
- Слышал, слышал, - рассмеялся Артеменко. - Как вы работаете, товарищ
майор, если у вас в коридоре слышно каждое произнесенное здесь слово?
Данный факт Отари был, конечно, известен и учитывался. Уплотнить стену
и дверь намечалось каждый год. Не хватало то материалов, то рабочих. А пока
недостатки строителей и хозяйственников. Отари использовал в своих
оперативных целях.
- О чем идет спор? - поддернув брючину, Артеменко сел на диван. - Майя,
ты вчера сказала, что хочешь настоящих шашлыков. Давала мне ключи, мол,
съезди за бараниной?
- Ты отказался.
- Верно. А вечером, в ресторане, я согласился. Желания женщины. -
Артеменко улыбнулся, подмигнул Отари.
- Не было этого, - Майя на мужчин не смотрела.
- Согласен, - Артеменко рассмеялся. - Вечер выпал довольно хмельной,
может, хотел сказать, да забыл. Что вас смущает, товарищ майор?
- Вы мужчина, должны понимать, дорогой, - Отари похлопал себя по
широкой груди. - Мы, оперативники, свои секреты имеем. Все не могу сказать,
- он шумно вздохнул и пустился в пространные рассуждения. - Почему машина с
шоссе вниз упала? Зачем упала? Непонятно.
- Дороги у вас, сами знаете, - сказал Артеменко. - Угонщик, я слышал,
пьяный был.
- Я знаю, вы знаете, он знал наши дороги, дорогой, все знают. Ночью
ехал, никто не мешал, зачем упал?
Отари нагнулся, вынул из-под стола загодя приготовленный баллонный
ключ, вертел в руке, разглядывал. Майя никак не реагировала, ждала, скучая,
когда бессмысленный разговор окончится. Артеменко взглянул с любопытством,
хотел задать вопрос, Отари жестом остановил его, спросил:
- Майя Борисовна, скажите, что это такое? - и протянул ключ.
Майя ключ не взяла, пожала плечами.
- Железка.
- И вы ее раньше никогда не видели? Возьмите, посмотрите.
Майя на ключ не смотрела, разглядывала свои холеные руки.
- Я устала от вас. Скажите, у меня угнали машину или я угнала?
- Понимаете, такая железка есть в багажнике каждой машины. Каждой! А в
багажнике вашей машины ее не оказалось.
- Не может быть, - быстро сказал Артеменко, - две недели назад я менял
у машины колесо.
- Две недели? - Отари причмокнул. - Вы приехали шесть дней назад.
Майя встала, вынула сигареты, прикурила от протянутой Артеменко
зажигалки,
- Мы знакомы давно, любовники. Идите оба к черту! - Она вышла из
кабинета.
- Странно, что баллонного ключа не оказалось, - Артеменко помолчал. -
Очень странно. С колесами у "Волги" был непорядок?
- Красивая у вас женщина. Очень. Много хлопот, нервов, денег много.
Ничего не давать, ничего не иметь. Жизнь одна!
- Не крутите со мной, майор, - Артеменко разозлился. - Я не мальчик.
Какое значение имеет, кто сегодня утром должен был ехать? Что вы
размахиваете баллонным ключом?
- Я не размахиваю. - Отари убрал ключ, сунув его под стол.
- Простите, Отари Георгиевич. - Артеменко обаятельно улыбнулся. -
Нервы. Годы сказываются. Женщина у меня молодая, красивая, с характером.
- Да, дорогой. Как русские говорят жизнь прожить - не поле перейти.
Верно?
- Верно, Отари, верно. Стареть не хочется, дорогой. Очень.
Отари понял, что Артеменко открылся, говорит правду.
- Любишь?
Артеменко махнул рукой, подошел к окну. Во дворе Кружнев с милицейским
сержантом менял у машины колесо. "А они нашего бухгалтера проверяют. Ох, не
простые работают ребята. Гуров - подполковник МУРа. Они успели с ним
переговорить. Возможно, в этом кабинете театр. И меня этот бритоголовый
сыщик просто разматывает. Зачем? Почему? За всем этим стоит мощный
талантливый режиссер вот так, спонтанно, не разобраться. Не показать, что
догадываюсь, уйти интеллигентно, и думать, думать..."
Отари знал, что именно видит Артеменко во дворе. Если ты, москвич, в
деле замазан, то догадаешься и испугаешься. А испугаешься - начнешь
защищаться, действовать. Ты только человек, можешь и ошибиться. Отари
рассуждал правильно, но не знал, что подполковник Гуров известен, открыт, и
факт этот сильно менял позицию, соотношение сил.
- Отари Георгиевич, пойду я, не торопясь, в гостиницу, - сказал
Артеменко. - Поразмыслю дорогой, как Майю умилостивить.
- Если бы вы знали, Владимир Никитович, как много в моем кабинете врут.
- В чем я вру? - искренне удивился Артеменко.
- Скажу. - Отари взял Артеменко за локоть, подвел к двери. - Тебе не
надо улаживать с этой женщиной. Она из твоих рук ест и пьет. Скажи, у нее
деньги на билет до Москвы есть? Скажи. Быстро скажи.
Артеменко, поморщившись, освободил затекшую под железными пальцами
майора руку.
- Ты упрощаешь, Отари. Я не знаю, сколько у Майи денег. Если она
позвонит в Москву, то через несколько часов у нее будут деньги, и серьезные.
- Значит, умеешь говорить правду? Хорошо. А вчера вечером, в ресторане?
- Я сказал.
- Не знаю. Верю, не верю, не знаю. Но ты на всякий случай береги себя,
дорогой. Гостиница. Ресторан. Набережная. В горы не ходи, там и сорваться
можно. Случается. А сейчас попроси своего бухгалтера подняться. Он гайки
крутить умеет, мы видели.
- До встречи. - Артеменко поклонился и вышел. "Прав Гуров. Я тоже прав.
- Отари вернулся к столу. - Плохо. Пахнет совсем плохо. Смертью. Кто? И
кого? Пустяка не знаем. Главного пустяка. Если бы этот человек был чистый,
никогда бы не разрешил разговаривать с собой на "ты". Никогда".
Когда Кружнев. тихо постучав, вошел, Отари вяло сказал:
- Садитесь, пожалуйста. Спасибо, что пришли, Леонид Тимофеевич, - он
потер свою голову. - Ох, так зачем же я вас пригласил?
Кружнев взглянул виновато, пожал плечами, еще больше ссутулился.
- Не знаю, но я чем могу.
- Так, дорогой. - Отари сосредоточился. - Вы вчера ужинали в ресторане
гостиницы. Кто находился за столом?
- Ужинали. - Кружнев виновато кивнул. - За столом? Майя, был,
естественно, и Владимир Никитович, ну и Толик, куда от него денешься.
- А Лев Иванович?
- Отсутствовали.
- А что он за человек, этот Лев Иванович? Куда подавался дорогой? Все
вместе были, а вчера пропал?
- Этого не знаю. - Кружнев смущенно улыбнулся, старался не рассмеяться,
так как тоже знал, где и кем работает Лев Иванович Гуров.
Вчера вечером Артеменко, слегка захмелев, рассказывал о Гурове, его
профессии и непонятной конспирации.
Отари об этом не догадывался, но почувствовал, что начал беседу
неправильно, и круто свернул.
- Между Майей и Артеменко был разговор, мол, утром вместе ехать на
машине?
- Вместе? Нет. Днем они о какой-то поездке спорили. А вечером Владимир
Никитович сказал, мол, утром поеду, привезу все в лучшем виде.
- Точно?
- Абсолютно.
- Значит, ехать должен был Артеменко?
- Он хотел ехать, а поехал бы я, - ответил Кружнев. - Понимаете, чуть
позже Майя пригласила меня танцевать. Я смутился, она красавица, высокая,
статная, а я вот, - он повел плечами, для большей убедительности встал. -
Понимаете? Танцуем, она мне шепчет "Ленечка, миленький... - она так меня
порой называет, - давай этого самодовольного типа разыграем. Я тебе дам
ключи от машины и деньги, смотайся на базар, купи огромный букет роз".
Отари поднес к лицу растопыренную пятерню и сказал.
- Вах! - И почему-то добавил: - Мама мия!
КРУЖНЕВ
Леонид Тимофеевич
Когда первого сентября Леню Кружнева привели к празднично украшенной
школе, его не хотели пускать.
- Мамаша, не морочьте мне голову, мальчику от силы пять лет, - шипела
директорша, одновременно улыбаясь другим детям и родителям. - Все желают
вырастить вундеркиндов, не калечьте ребенка!
- Но мы же подали документы, прошли собеседование, - шептала Ленина
мама.
Тщедушный Леня, придавленный огромным ранцем, крутил стриженой головой,
уши у него торчали прозрачными розовыми лопухами.
- Не знаю, кто у вас принял документы! Мамаша, отойдите! Здравствуйте,
ребята, поздравляю...
- Мама! - тонким звенящим голосом сказал Леня. - За мной не приходи, я
вернусь сам! - Он подошел к директрисе, запрокинул голову так, что затылок
уперся в ранец: - Мне восемь лет, я умею читать и писать! Вы не имеете
права... - и прошел мимо растерявшейся руководительницы.
Дети, как известно, бывают жестоки, и одноклассники попытались над
Леней подшучивать и издеваться. Но быстро отказались от своей затеи. Леня
был мал и тщедушен, но отважен и неукротим, как дикий звереныш. Стоило ему
почувствовать опасность, он бросался в атаку, не думая о соотношении сил и
последствиях, вцеплялся в волосы, впивался в лицо ногтями, хватал зубами,
стремясь причинить обидчику боль.
Леню не любили и одноклассники, и преподаватели, однако все признавали
его незаурядность.
И в десятом он походил на семиклассника, но учился, как бог, дрался,
как дьявол, первым никого не трогал, на девчонок не обращал внимания, но при
необходимости защищал их. Разговаривал с ними сухо, покровительственно,
называл всех одинаково "Дульсинеями", будто не знал имен и фамилий.
Никто не догадывался, какие страсти бушевали в этом маленьком человеке,
о чем он думал, о чем мечтал. С пятого класса Леня ежедневно делал
гимнастику. И хотя плечи у него не раздались, но тело стало твердым.
В десятом, на уроке физкультуры, признанные богатыри класса затеяли
соревнования по подтягиванию на кольцах. Девчонки, естественно, болели, а
Леня молча стоял в стороне. Когда чемпиону победно подняли руку, Леня принес
табурет - иначе он достать кольца не мог - и подтянулся на одной руке
больше, чем чемпион на двух.
- Он и весит в два раза меньше меня! - ломающимся голосом воскликнул
чемпион. - Элементарно! Закон земного тяготения.
Леня пальцем поманил его, сел за стол, упер в него локоть, вызывая на
борьбу.
- Леня, я тебя и так уважаю, не надо. - Мальчик был великодушен и не
хотел унижать товарища. - Ты мне дашь сто очков в математике, физике - тут
не надо.
Класс притих, Леня сидел и ждал, смотрел на противника, не мигая,
черными злыми глазами. Соревнования не получилось. Леня припечатал руку
соперника сразу.
- Вот так! - Он встал. - Лучше меня ты лижешься с Дульсинеями, все
остальное ты делаешь хуже.
Он не только унизил парня, но и наплевал в романтические души девчонок,
большинство из которых были открыто или тайно влюблены в поверженного
кумира.
Школу Леня Кружнев окончил с золотой медалью. Считая себя личностью
неординарной, подал документы в МГИМО. Он не знал, что соревнования на
вступительных экзаменах иногда проходят не между ребятами, а среди их
родителей, знания же, как таковые, имеют значение весьма относительное. Леня
не готовился со специальными преподавателями, по-английски говорил лучше
всех в школе, только здесь говорили на другом английском. Леня не мог
соревноваться с оксфордским произношением, тем более с произношением сыновей
посла или министра. Его вычеркнули из списков легко, без эксцессов и
каких-либо осложнений.
Леня пропустил, но не потерял год, усиленно занимался, и следующей
весной блестяще сдал экзамены на физмат университета.
Он быстро стал лидером в группе, затем и на курсе. Завистники,
наверное, существовали, но Леня их не чувствовал. Он стал доброжелательнее к
окружающим, разговаривая с девушками, даже шутил, ходил в кино и на вечера.
Можно было ожидать счастливого и долгого жизненного пути, но произошел
неприятный инцидент, закончившийся в народном суде.
Леня влюбился, остановив свой выбор на хрупкой девушке, поглядывавшей
на него. Они встречались и, хотя девушка училась на филфаке, часто вместе
готовились к экзаменам. Леня уже собирался сделать предложение, когда
произошла самая заурядная история, девушке понравился другой.
Подобные конфликты - явление обычное, погорюет "потерпевшая сторона",
забудет и снова влюбится. Леня был не из таких, к тому же соперник оказался
рослым красавцем с бархатным голосом. Самим фактом своего существования он
наступил Лене на, казалось бы, зажившую мозоль.
Когда Кружнев убедился, что отвергнут окончательно, он на ближайшем
студенческом вечере выплеснул в лицо красавца стакан воды и добился, чтобы
счастливый соперник ударил первым. На глазах у растерявшихся студентов
буквально за несколько секунд Леня этого парня изувечил. Происшествие
поначалу хотели спустить на тормозах, мол, молодежь дралась и дерется,
пострадал обидчик, Леонид Кружнев - субтильный юноша, лучший студент курса.
Но из больницы сообщили в милицию, что доставлен человек с переломом ребер,
челюсти и тяжелым сотрясением мозга, да и многие студенты были изумлены,
увидев, как Кружнев первым же ударом сбил соперника с ног, а потом добивал
уже лежачего.
Состоялось следствие и суд, Кружнев получил три года условно, был
исключен из комсомола и отчислен из университета.
На следствии и суде Леня твердо и последовательно повторял, что ничего
не помнит. Его ударили по лицу, он бросился на обидчика, очнулся, когда его
держали товарищи. Это и спасло его от тюрьмы.
"Дурак и неврастеник, - рассуждал он, вернувшись из суда. - И чего ты
добился?" Парня, который лишь недавно вышел из больницы, он не жалел. Просто
о нем не думал, а вот комсомольское собрание вспоминал. Где они,
комсомольцы-добровольцы, которых показывают в кино? Робкие голоса,
прозвучавшие в его защиту, потонули в шквале негодования. Кружнев обнажил
свою звериную, антигуманную сущность, чуждую социалистическому обществу.
Кружневу не место в рядах. Леня все время помалкивал, думал, обойдется, но
когда с трибуны сформулировали мысль о его чуждой сущности, да еще добавили
что-то о разлагающей идеологии Запада, и какая- то комсомолка-двоечница
накляузничала, что видела, как Кружнев читает Ницше, он понял - это конец. В
своем последнем слове Леня сказал:
- Это вы антигуманны, мозги ваши заштампованы, в Ницше вы ничего не
понимаете, так как не читали. И возмущение ваше насквозь лживое, в деканате
сказали исключить, вы и стараетесь.
Он подошел к столу, за которым сидело бюро, положил комсомольский билет
и прошел через примолкнувшую аудиторию. Получилось красиво, но совершенно
бессмысленно. И девчонку, из-за которой все произошло, он давно разлюбил, и
диплом накрылся, а его надо бы иметь Физику, математику, да и гуманитарные
науки Леня не любил, но учился отлично, так как обладал феноменальной
памятью и упорством, мог заниматься восемь-десять часов в сутки. Он
стремился быть первым, иначе затолкают, упрячут в толпу, которую он
презирал. Понимание толпы как однородной серой человеческой массы у него
ассоциировалось с собственными родителями. Мама с папой были людьми из
длинной покорной очереди, что вьется порой у магазина.
Отец работал бухгалтером, всю жизнь просидел за одним и тем же столом и
поднимется из-за него, лишь когда соберется на пенсию. Мать служила в
канцелярии министерства, перекладывала со стола на стол бумажки, подшивала
их в папочки. Оба они были маленькие и тихие, носили огромные очки, за
которыми стеснительно прятались добрые, ласковые глаза. Вечерами они пили
чай с сушками и вареньем, смущенно, словно вчера познакомились, улыбались
друг другу и восторженно встречали сына, когда он выходил из своей комнаты к
столу.
Леня не любил смотреть на родителей, понимая, что он их копия. Однажды
в припадке злобы подумал таких следует кастрировать, чтобы не было
потомства. Два серых мышонка влюбились и произвели на свет, естественно,
мышонка, но с волей, душой и сердцем другого существа.
Дома Леня никогда ничего не рассказывал, промолчал и о суде, и об
исключении "Надо искать выход", - думал он, укрывшись в своей комнате. Все в
их квартире было маленькое, затертое, тесное, как и положено в мышиной
норке. Правда, какой- нибудь чудак мог бы назвать его прелестным гнездышком,
согретым любовью и семейным уютом.
"Подведем итоги без диплома, исключен из комсомола, имею условное
осуждение. С таким набором меня в нашем сверхгуманном и сверхдемократическом
обществе допустят сторожить лишь черный ход".
Делать изнурительную гимнастику, сидеть бесконечными часами за
письменным столом - к этому он принуждал себя силой. Но любил только
стругать и резать деревяшки. Взяв причудливый корень, Леня вглядывался в
него, словно угадывал знакомые, но забытые черты, потом острым ножичком
удалял лишнее, выявляя пригрезившийся образ. В основном у него получались
горбуны-уроды, змеи-горынычи, страшные доисторические ящеры.
Оказавшись выкинутым из привычной жизни, подыскивая для себя новые
пути, Леня выгреб из стола свои поделки. Стоит попробовать, решил он, и со
свойственным ему упорством и фанатизмом начал работать.
За два-три года Кружнев нашел единомышленников - каких только чудаков и
сумасшедших нет в столице! - обнаружил выставки-продажи, обзавелся
специальным инструментом, начал гулять по паркам и лесам Подмосковья в
поисках натуры.
На выставках Леню Кружнева обвиняли в бездуховности, но его
страшноватые творения пользовались успехом у детей и богомольных старух.
Одни видели в них любимых сказочных героев, другие - исчадия ада, которые
грядут в наказание за все грехи человеческие. Он создавал то, что хотел,
именно так, как чувствовал, заботился о своем гардеробе, содержал в порядке
"Жигули", стал поглядывать на женщин.
Маше, она называла себя Марией, только исполнилось двадцать. Она
приехала со Смоленщины якобы поступать в институт, на самом деле мечтала
выйти замуж за москвича и жить, как подобает красавице.
Маша работала штукатуром на стройке, жила в общежитии, все деньги
тратила на косметику и наряды, разыскивала сначала принцев, затем по
нисходящей - завмагов, продавцов комиссионок, грузчиков мебельных магазинов.
Мужчины знакомились охотно, с готовностью кормили в ресторанах, оставляли
ночевать, но жениться не торопились.
Леня Кружнев подвез как-то Машу от проспекта Калинина до Белорусского
вокзала, а через два месяца они поженились.
Надо отдать Кружневу должное: он не обманывался, в чувства Маши не
верил, знал цену уму и духовному содержанию своей избранницы - нужна
квартира, московская прописка и машина? Имеется. Ты тоже меня устраиваешь.
Так состоялась сделка.
Лене нравилось, что жена будет полностью от него зависеть. Казалось, он
все учел и взвесил. Но вся немудреная конструкция Лени Кружнева через
полгода рассыпалась. Он влюбился в собственную жену.
Женщины - существа чуткие. Маша не была исключением. Она ощутила
перемену в отношении к ней мужа и методично, неторопливо повела
захватническую войну. Сначала молодые поменялись с родителями комнатами,
переселились в большую. Маша ушла с работы - непристойно жене художника
штукатурить стены, - получила права и стала "одалживать" машину сначала на
час-два, потом на полдня.
Леня сдавался без борьбы, с юношеским восторгом, потакал капризам,
дарил цветы, покупал кофточки и платьица. Он никогда не подозревал, что
отдавать и дарить значительно приятнее, чем требовать и получать. Глупость и
женское коварство Маши он отлично понимал, но и они приводили Леню в
неописуемый восторг.
Но Маша погибла в автомобильной катастрофе. Кружнев впал в бешенство.
Не жалко было человека, женщину, возможно, мать его будущих детей. Как
только исчез пьянящий азарт обладания ее телом, Леня трезво осознал
обстановку. Пошлая, алчная девка! Но он любил ее такую, она дарила ему
счастье! Отняли, надругались над его чувствами! За что?
Кружнев заперся дома, перестал бриться и даже умываться, почти не ел -
вспоминал. Всю жизнь он, надрываясь, боролся за существование. Рожденный
мышонком, он ежедневно истязал себя, харкал кровью в буквальном смысле,
закаливая тело. Его никогда не любили. Из университета вышвырнули на
помойку. Но он не позволил себе опуститься: не спился, не начал воровать,
восстал, можно сказать, из пепла и захватил место под солнцем. Теперь убили
любовь, эту глупую девку, которая никому, кроме него, зла не делала. "Вы
меня всегда унижали, теперь отняли самое дорогое, ну я вам отомщу!" Кому
конкретно и за что собирался он мстить, Кружнев не задумывался.
Он похоронил Машу, получил страховку за машину, жил рядом с родителями,
сутками не выходил из дома. Постепенно вялость и сонливость проходили. Снова
занялся гимнастикой. Но к резьбе по дереву не вернулся - былое увлечение
угасло.
Однажды поздно вечером Кружнев, выходя из кафе, где был завсегдатаем,
столкнулся с подвыпившим верзилой. Пока парень собирался отшвырнуть
замухрышку, Леня ткнул его железным кулаком в горло, ударил носком ботинка
ниже живота, хотел наступить упавшему на лицо, но увидел мужчину, который,
сидя в машине, наблюдал за происходящим, и, перешагнув через тело, скрылся в
темноте.
Босс подпольного синдиката Юрий Петрович, а именно он оказался
случайным свидетелем "подвига" Кружнева, вышел из машины, помог подняться
изувеченному парню, спросил.
- За что он вас?
- Поймаю - убью!
От Юрия Петровича, человека весьма наблюдательного, не ускользнуло
намерение Кружнева добить упавшего, и он подумал, что скрывшемуся человеку
просто цены нет.
- Знакомый?
- Знакомые у него в психушке, - просипел парень, покачиваясь. - Ну,
поймаю...
- Вы уж его лучше не ловите, - перебил Юрий Петрович и вошел в кафе
Выпив рюмку коньяку и чашку кофе, поболтав с официанткой, он без труда
узнал, что интересующий его человек - художник, заходит сюда почти
ежедневно, недавно потерял в автомобильной катастрофе жену.
Юрию Петровичу очень понравился пока еще незнакомый художник "Цены ему
нет", - думал старый делец. Зачем конкретно ему нужен потенциальный убийца
Юрий Петрович не знал, но, что художник убьет не задумываясь, не сомневался.
На следующий день Юрий Петрович прогуливался у входа в кафе.
Леня пришел около семи и занял столик в углу, усевшись лицом к залу.
Как зверек отметил Юрий Петрович подходя к нему. Отодвигая стул вежливым, но
не терпящим возражения тоном сказал:
- Извините, молодой человек я ненадолго, - и сел.
Леня не ответил, держался замкнуто, но через полчаса они уже пили
коньяк и мирно беседовали. Опытный старый волк ненавязчиво упомянул о своем
одиночестве, жестокости сегодняшнего дня инфантильности окружающих и
пошлости выбравшихся наверх. Как талантливый гитарист он перебрал все струны
человеческих слабостей, и Лене Кружневу показалось, что он знает соседа всю
жизнь.
Юрий Петрович устроил Кружнева на работу не связанную с нелегальной
деятельностью "Воров я всегда найду, а убийцу встретил впервые, такого
следует беречь", - рассудил Юрий Петрович. Чтобы заинтересовать и связать
Кружнева материально он посылал его иногда с пустяковыми поручениями на дачу
к своей любовнице и платил пятьдесят или сто рублей.
Юрий Петрович подогревал в Кружневе ненависть к людям, всячески
выпячивал их ничтожество и подлость и время от времени проверял своего
подопечного в действии. Как-то, гуляя по пустынной аллее парка, они увидели
двух подвыпивших парней и Юрий Петрович сказал.
- Вот подонок и суда на него нет. Кружнев не поинтересовался
подробностями, спросил деловито:
- Который?
- Что повыше.
Расправа была молниеносной и жестокой.
Юрий Петрович был доволен собой, отмечая что он человек незаурядных
способностей, можно сказать, талантливый. Казалось бы, с чего началось.
Подрались два парня у кафе. Другой бы и внимания не обратил, а он, Юрий
Петрович, и оскал Кружнева заметил, и ногу поднятую над лицом лежавшего. И
теперь у него есть Кружнев. В большом хозяйстве все пригодится. Долго держал
он Леню в тени, используя по мелочам и вот пришло время.
РОЛИ И ИСПОЛНИТЕЛИ
Отари дал задание установить куда мог торопиться погибший в катастрофе
Важа Бахтадзе. Распорядившись, выглянул в окно позвал водителя машины.
Накануне шофер в присутствии Кружнева попытался открутить до упора
завинченную гайку. Но безуспешно. Кружнев смущенно улыбаясь, отстранил
водителя и быстрым рывком ключа, легко провернул ее.
- Товарищ майор у гражданина руки просто железные. Такой худой
немолодой мне стало стыдно - закончил доклад водитель. - Он мне понравился,
молчаливый, скромный. Неужели он.
- Спасибо, Гурам, - перебил Отари. - Ступай, работай.
Оставшись один, майор набрал номер гостиничного телефона Гурова. Номер
молчал. А известить подполковника о новостях было необходимо.
Гуров не предполагал что физрук санатория красавец и атлет Толик Зинич,
- существо мыслящее. Сейчас сидя с ним в кафе Гуров понял свою ошибку. Толик
смотрел остро, явно искал какое-то решение. Молчали.
"Ну, узнал ты колесо у машины отвернули, катастрофу подстроили. Что
тебя беспокоит, корежит? Почему не расскажешь? Ведь такое интересное
потрясающее событие в скучной монотонной жизни курортного межсезонья. Давай
красавец не медли", - подталкивал Толика мысленно Гуров.
- Да жизнь черт бы ее побрал, - Толик допил кофе, взял пустые коньячные
рюмки. - Повторим?
- Я пас ты же Толик знаешь у меня. - И Гуров ткнул себя пальцем в
живот.
- Ну а я извините. - Толик отошел к стоике, вернулся не с рюмкой со
стаканом.
- Зачем? Вроде за тобой не водилось.
- Сегодня надо, нервы, мозги набекрень. Неприятности у меня Лев
Иванович.
- До сегодняшнего дня ты меня Левой звал - усмехнулся Гуров.
- Так извините, - Толик отхлебнул, взглянул затравленно. -
Посоветоваться хочу, а когда в человеке заинтересован, надо к нему
обращаться с поклоном и уважением.
- Еще раз здравствуйте. - В кафе вошел Артеменко. - Не говорю "день
добрый" так как день сегодняшний добрым не назовешь.
Толик, увидев Артеменко, втянул голову в плечи, проглотил остатки
коньяка и встал.
- Ну, желаю, дела у меня.
- Минуточку, - остановил Толика Артеменко. - В милиции были?
- Когда паспорт получал.
- Повторяю вопрос для дураков. Вы сегодня в милиции были?
- Я без приглашения только в кабак хожу.
- Советую зайти к начальнику розыска и рассказать чем вы вчера
занимались около девяти вечера, - холодно произнес Артеменко.
- Ничего не понял! - Толик отсалютовал и вышел.
- Имеющий уши да услышит. К вечеру его найдут. - Артеменко взял пустую
рюмку Гурова. - Ну что? По пятнадцать капель?
- Владимир Никитович для вас лично могут сварить чашку кофе? - спросил
Гуров, отметив что сегодня все перешли на вы.
- Коньяк не будете, понимаю вам надо иметь свежую голову, - сказал
Артеменко усмехнулся.
Кофе вам, лично, сейчас приготовят.
Он подошел к стойке, что-то сказал, буфетчица кивнула, налила рюмку
коньяку и исчезла в подсобке.
- Сейчас сварят. - Артеменко поставил рюмку, поддернул штанины своих
кремовых, безукоризненно отутюженных брюк, сел, качнув покрытый пластиком
стол, неуверенно стоявший на хлипких алюминиевых ножках. - Интурист, первый
класс! Бедная Россия! - Он тяжело вздохнул. - Получить нормальный кофе можно
лишь по блату, на стуле чувствуешь себя, словно эквилибрист на проволоке.
- Вы поссорились с Майей, в милиции узнали неприятную новость,
взвинчены... И беспокоят вас не вопросы глобальные, а бытие дня
сегодняшнего, - сказал Гуров.
- Устал я, Лев Иванович. На людях я ни минуты не бываю самим собой,
играю, - усмехнулся Артеменко.
- Кто заставляет?
- Жизнь.
- Пожалуйста. - Буфетчица поставила на стол две чашки кофе...
Аромат и коричневая пенка неопровержимо доказывали - в чашках именно
кофе.
- Так что случилось с нашим обаятельным Толиком? - спросил Гуров.
- Надеюсь, кофе вам понравится. - Артеменко поднялся из-за стола. -
Пойду к нашей красавице замаливать грехи.
Одну чашку кофе Гуров выпил, вторую взял с собой в номер.
На письменном столе лежал конверт. Вскрыв его, Гуров прочитал записку
Отари. Вот тебе и хиленький Кружнев с постоянно заискивающими и виноватыми
глазами. "А ведь я однажды обратил внимание на его ловкость и силу. Когда?"
И Гуров вспомнил, как стоял на набережной, у парапета, смотрел на прибой. На
пляж вела крутая, длинная лестница. По ней поднимался человек. Гуров еще
отметил, что с такой легкостью ступеньки может перепрыгивать лишь спортсмен,
и удивился, узнав Кружнева. "Молодец, - подумал тогда Гуров, - мне так не
подняться", - но значения увиденному не придал.
Кружнев. Растерянный, узкоплечий, пришибленный, тихий пьяница.
Оказалось, он сильный и ловкий. Зачем бухгалтер пытается выглядеть не тем,
кто он есть? А возможно, он и не бухгалтер, и не пьяница, и даже не Леонид
Тимофеевич Кружнев?
Гуров набрал номер горотдела, соединился с дежурным.
- Здравствуйте. Передайте Отари Георгиевичу, - необходимо срочно
допросить Анатолия Зинича.
- Понял. Кто такой Зинич?
- Майор знает. Выяснить, чем Зинич занимался вчера, около девяти
вечера. - Гуров положил трубку.
Толик Зинич пил молоко на кухне своей двухкомнатной квартиры. Мать с
отцом на работе и Толик был, слава богу, один, никто не приставал с
расспросами.
- Надо быть трезвым абсолютно! - вслух сказал он, выпил еще молока.
В это время зазвонил телефон. Толик схватил трубку.
- Да!
- Добрый день!
- Так дело не пойдет! - выпалил Толик. - Я в дерьмо вляпаться не желаю!
- Не бренчи нервами истеричка. Выходи из дома и шагай в сторону рынка,
я тебя встречу.
Толик положил трубку и выскочил на улицу. Вскоре он сидел на мокрой
лавочке в серой от дождя совершенно пустынной аллее. Рядом с Толиком
опираясь на тяжелую палку и сильно сутулясь сидел седой мужчина.
- Нет, Иван Иванович, так дело не пойдет - шептал Толик, хотя вокруг не
было ни души. - Что там в "заповеднике" произошло еще вилами на воде писано,
а тут - тюрьма.
- Чего пылишь? Молодой здоровый, а нервы как струны у старой балалайки.
- Иван Иванович говорил спокойно на блатной манер растягивая гласные. - Ну,
чего такого стряслось, не ведаю рассказывай.
Майя сидела в люксе Артеменко смотрелась в маленькое круглое зеркальце,
внимательно изучала свое лицо
Артеменко медленно прохаживался по номеру, пригубливал из бокала,
изредка поглядывал на девушку, помалкивал.
- Ну что дорогой? Свадебного путешествия не получилось теперь эта
идиотская история.
Артеменко подумал что происшедшее "идиотской историей" назвать нельзя в
уголовном кодексе данные действия квалифицируются как попытка к убийству.
Коньяк не пьянил, не поднимал настроения, Артеменко с тоской посмотрел на
красивую, вконец поработившую его женщину, не понимая обожает он ее или
ненавидит.
- Ты меня очень не любишь, - угадав его мысли, сказала Майя. - Зачем
усложняешь, расстанемся интеллигентно.
"Села бы утром за руль и теперь тихая холодная лежала бы в морге, а не
мучила меня" - подумал отрешенно Артеменко и залпом допил коньяк.
- Ничего не понимаю, - сказал он. - Кто-то хотел убить либо тебя, либо
меня. Этот придурок менял вчера колесо. Ты стояла рядом не обратила
внимания, он затянул гайки крепления?
- Затянул, - уверенно ответила Майя. - Я, глядя на его ручищи, еще
подумала кто будет отворачивать - надорвется.
- Если не врешь, значит ты их свинтить не могла, - сказал Артеменко
получая удовольствие от возможности вывести любовницу из равновесия.
Майя действительно оторопела, но тут же взяла себя в руки.
- Ты мужик хоть и не первой даже и не второй молодости, но здоровый,
Мне тебя укокошивать ни к чему, жить не мешаешь. Любовь твоя надоела? Так за
это не убивают.
- Как знать.
- А вот ты меня от чрезмерной любви можешь отправить к праотцам
запросто. Не моя так и ничья: машину подарил, в ней и захоронил! - Она
рассмеялась. - Даже в рифму складывается.
- Ну, хватит глупостей! - Артеменко повысил голос. - Если милиция не
ошибается, то повторяю, пытались убить либо тебя, либо меня. Не удалось
попытаются снова. Тебя не за что кроме меня ты никому зла не причинила. Или
я ошибаюсь - чего-то о тебе не знаю.
- Ты ночью куда из номера выходил? - неожиданно спросила Майя.
- Я? - Артеменко схватился за грудь, поняв театральность жеста, налил в
бокал коньяку выпил. Дура. Сейчас не время болтать чепуху тебе лишь бы
уколоть, сделать больно. Ты понимаешь, вопрос идет о наших жизнях. Точнее о
моей ты ни у кого на дороге не стоишь.
- Ты выходил, - упрямо повторила Майя.
- Да я в эту ночь впервые спал как сурок крепко-крепко! - ответил
искренне Артеменко увидел насмешливое лицо Майи и неожиданно подумал "А с
чего это я так крепко спал?"
Он заглянул в бокал с коньяком словно пытался найти ответ. И Майя вчера
перед сном вела себя непривычно, нежная была даже страстная. Может, она со
мной прощалась? Артеменко почувствовал в груди резкую боль она захватила
плечо потекла по руке.
ТОЛИК ЗИНИЧ
Родился Толик крепким, здоровеньким, рос ласковым, жизнерадостным
ребенком любил маму с папой. Они тоже любили Толика, особо не баловали да и
возможности такой не имели. Мама работала в гостинице. Это сейчас она
администратор человек значительный порой всесильный, а тогда - молоденькая
уборщица на этаже подмела, перестелила, подала чай получила двугривенный.
Отец, нынче заведующий гаражом, работал в те годы на рейсовом автобусе,
получал зарплату имел конечно и "левые" но не рвал, подвозил бесплатно как
он выражался "за здрасьте и улыбку". Толик учился хорошо,...
