Валерий Горбань. ... и будем живы
страница №7
... из хрестоматии по истории Средних веков. Истрепанные иокровавленные гражданские куртки боевиков сплетались рукавами с драными и
обугленными армейскими шинелями. Сотни 'гуманитарных' банок с английскими,
немецкими и арабскими надписями перемешались с отечественными жестянками,
украшенными изображениями грустных коров и столь противных истинным
мусульманам свиных рыл.
Начинали строительство этих курганов еще дудаевские отряды и таджикский
мусульманский батальон, выбитые отсюда армейской пехотой. А заканчивал
стоящий в комендатуре полк, солдатики которого предпочитали по ночам ходить
не в обстреливаемый уличный туалет, а в эти уютные и закрытые помещения.
Особым шиком, очевидно, считалось проявить альпинистское мастерство и
выложить свои персональные метки на самых вершинах осклизлых холмов.
Впрочем, судя по состоянию пола вокруг этих куч и загаженным углам, людей
без горной подготовки и лишних фантазий в комендатуре тоже хватало.
- Ну что? Будем дальше по городу мотаться или этот свинюшник разгребем?
- обратился Змей к стоящим рядом командирам взводов.
Офицеры молчали. Каждый из них сейчас думал о своих товарищах,
вымотанных восемнадцатичасовым перелетом, сменой часовых поясов, вагонной
болтанкой и автомобильным маршем сквозь неизвестность. Как сказать им, что
вместо отдыха и пищи, их ждет уборка тонн дерьма и мусора, а затем ночевка
на освобожденном от этих куч полу.
Насупившийся за спинами отцов-командиров еще очень молодой, но
чрезвычайно пронырливый старшина отряда, бывший детдомовец по кличке
Мамочка, негромко пробурчал:
- Развернуться - и домой, пока колонны не ушли!
- А ты думал, тебя здесь под фанфары встречать будут? - ехидно
усмехнулся Змей. - Столы с парадной скатертью, кроватки с белыми простынями?
Добро пожаловать на войну, товарищи омоновцы!
- Да это я так. Не материться же при командире!
- Ну, если есть такое желание, разрешаю поматериться... в процессе
уборки.
Полчаса спустя разбивший отряд на бригады и вовсю пользующийся
разрешением командира Мамочка уже сам воспитывал кого-то из не в меру
разнывшихся бойцов.
- Как это, на чем спать будем? Кто подкалывал, что мы, как ишаки
навьючились, спальники, да коврики на себе тащим? Вот на ковриках, в
спальниках и будем спать! А ты на полу будешь хихикать дальше...
- Так ведь сами же приказ МВД зачитывали, что кровати и постельные
принадлежности будут на месте выдавать!
- А что вам командир после зачтения приказа говорил? Что умные мальчики
все свое носят с собой! Не веришь командиру - будешь спать на приказе. Вот
не дадут завтра кровати в ГУОШе, как обещали, попросишь у них лишний
экземплярчик для подстилки...
Неистребима в русском человеке тяга к рационализаторству!
Ну что бы сделали в такой ситуации те же американцы? Или немцы, к
примеру? Правильно: исправно таскали бы мусор в единственное отхожее место
на улице, через два этажа по лестницам, да еще метров за сто в придачу. Если
бы вообще не отказались воевать в таких антисанитарных условиях и выполнять
обязанности, не предусмотренные контрактом.
А здесь... Инициативная группа во главе со старшиной выбила
забаррикадированную дверь в торце коридора, прямо рядом с освобождаемыми
помещениями. И обнаружила то, что искала: узкий коридорчик с лестницей,
ведущей на первый этаж, к запасному выходу. 'Рационализаторы' тут же
покрепче заколотили этот выход и стали сваливать мусор вниз, постепенно
засыпая пролет за пролетом. Когда Змей, работавший вместе со всеми в одной
из комнат, удивился, как быстро успевают бойцы разгружать импровизированные
носилки, и вышел, чтобы глянуть, как им это удается, он чуть дар речи не
потерял.
- В-вы что делаете? Как мы тут жить будем? Это же все гнить и вонять
начнет!
- Никак нет! - радостно отозвался Мамочка. Я тут у замкомтыла хлорочки
раздобыл. Будем засыпать помаленьку. А потом плотно верхнюю дверь заделаем,
пленочкой затянем - и все нормально! Если и будет вонять, то на улицу,
чеченцам. Зато теперь к нам уже точно никто через черный ход не проникнет.
- И на танках не прорвется, потому что по говну траки скользят! - в тон
ему добавил чей-то нарочито гнусавый голос с нижних пролетов уничтожаемой
лестницы.
Кто-то устало хихикнул в ответ, кто-то от души выругался.
- Вы еще воевать не начали, а юмор уже, как у дегенератов, -
укоризненно покачал головой Змей. - Что же с вами к концу командировки
будет?
- К концу командировки план по наполнению лестницы выполним на двести
процентов! - отрапортовал Мамочка. - Представляете, когда духи стрелять
начнут, сколько штанов добавится к этим шинелям и халатам?
- Да ну вас, - не выдержал Змей и, засмеявшись, вернулся к работающим в
'кубриках', как бойцы уже успели окрестить освобождаемые комнаты.
В третьем часу ночи, наскоро ополоснув руки в ведре с водой и перекусив
всухомятку - те, конечно, у кого оставались силы и аппетит, - офицеры и
бойцы попадали на свежевымытый, слегка припахивающий дерьмом и явственно
хлоркой пол.
Змей снял испачканную, всю в заскорузлых пятнах синюю рабочую
'подменку' и переоделся в камуфляж. Надув свой прорезиненный, переживший не
один десяток таежных походов матрац и разложив подаренный друзьями пуховый
австрийский спальник, прилег сверху. Придвинул поближе к боку автомат и,
закинув руки за голову, вытянул гудящее, наломанное за трудный день тело.
Завтра с утра принимать блокпост и начинать настоящую боевую работу. Первую
ночь на блоке он, конечно же, проведет вместе с бойцами. Не для того, чтобы
подменять своих офицеров. А чтобы самому попробовать на вкус воздух ночной
войны и всей шкурой ощутить, в какой обстановке предстоит работать его
парням.
Какой она будет, первая военная ночь? Хотя, первая-то - вот она! Так,
может быть, витающие в кубрике запахи - это и есть истинный букет войны?
- Это тебе, командир, не марш-броски бегать! - устало улыбнулся он сам
себе в неверном свете прилепленной к подоконнику свечи и упал в черную яму.
x x x
Что со мной? Где я?
Дэн открыл глаза.
Над ним не было ни потолка, ни неба. Лишь обступивший со всех сторон
мрак сходился куполом над запрокинутой вверх лицом головой и лежащим, словно
отдельная самостоятельная часть, остальным телом. Тусклый рассеянный свет
накрывал его серовато-желтым колпаком, возникая, словно ниоткуда. Дэн
понимал, что находится в горизонтальном положении. Но ни твердой, ни мягкой
поверхности под собой не ощущал. Он словно висел в окружающем его
пространстве, запеленутый в этот призрачный свет, растворенный в нем.
И тогда нахлынул жуткий, первобытный, панический страх.
Где я?
Что это? Чистилище? Преисподняя? Тот самый тоннель, в который, по
рассказам вернувшихся к жизни, уходят души умерших?
Я ведь некрещеный. Неужели тому, кто не принял крещение, действительно
нет места ТАМ? Ни среди грешников, ни среди праведников? И неужели теперь
мне предстоит находиться так вечность: живой разум в неживом и неосязаемом
мире.
Единственными реальными ощущениями оставались тупая ломота в затылке и
горячая пульсирующая боль в шее.
Дэн попробовал шевельнуть губами. Тонкая зеленовато-серая корка с
похрустыванием разошлась над бездонным обезвоженным колодцем рта.
Непослушный, словно набитый сухим мхом язык невнятно выдавил:
- Вде я? Пить...
- Очухался, брат? - среди желтого потустороннего сияния появилось
смазанное, но вполне земное человеческое лицо.
Дэн напряг глаза, тяжким тупым усилием сводя фокус безвольно
разъезжающихся зрачков. И в ставшей более четкой картинке увидел покрытый
конопушками нос, сострадательно сморщенные пунцовые губы с редким рыжеватым
пушком над ними, сочувственно-понимающие зеленовато-коричневые глаза. Чуть
ниже, под клином не очень чистой, покрытой пупырышками шеи - серый край
солдатской нательной рубахи и линяло-бежевый воротник синей казенной пижамы.
Ни в раю, ни в аду таких лиц быть не может. Такие лица в таком
оформлении есть только на земле и только в одной стране.
Я жив.
Постепенно проявился над головой мрачноватый бетонный потолок
полуподвального помещения. Над сливающейся с серой стеной дверью обнаружился
и источник еле мерцающего желтого освещения - самая обычная, наверное,
двадцативаттная лампочка.
Это госпиталь. Да. Это - госпиталь. Мне давали наркоз. Делали операцию.
Да. Делали операцию. Потому что у меня ранена шея.
Нет. Не просто ранена. У меня перебит позвоночник. Перебит там, где
шея. Поэтому я чувствую все, что происходит с головой, но не чувствую
остального тела.
И невыносимый, запредельный ужас швырнул его черными лохматыми лапами в
пропасть беспросветного и бездонного отчаяния.
- У-у-у!
Завыть! Так хотелось завыть! Но даже этого не смогли сделать ни
заскорузлые губы, ни одеревеневшая глотка.
- Попить? Сейчас дам попить! - хлопотливо пробормотал солдатик. - Я
только доктора спрошу: можно тебе пить?
- Ну, как дела, герой? - Над Дэном появилось другое лицо. Он его не
помнил. Понимал только почему-то, что это - врач, тот самый хирург, который
его оперировал.
- Очухался. Говорить уже пробует, - радостно сообщил добровольный
медбрат, - пить просил.
- Дай ему глотнуть. Чуть-чуть, смочи только, чтоб не захлебнулся. Ему
сейчас глотать трудно.
Шершавые руки с грязноватыми, обгрызенными ногтями поднесли к губам
Дэна эмалированную кружку, влили несколько капель в жадную трещину рта.
- Молодец. Выжил. С таким ранением редко кто выживает. Но здесь мы
больше ничего сделать не можем. Тебе нужно в толковую реанимацию, чтобы
закрепить результат операции. Полетишь на самолете в Ростов. Так что, пока
не долетишь, держись, брат, за жизнь зубами.
- Зачем? - хрипло, но ясно и четко.
- Не дури. Раз выжил, значит, есть зачем. Поживешь - узнаешь...
Потом появился следователь прокуратуры. Он задавал какие-то вопросы.
Дэн не понимал, для чего это. Что такого необычного в человеке, раненом
на войне? Но вдруг вспомнил, что войны-то нет. Никто ее не объявлял. Кто
кому объявлять-то будет: Москва - Грозному, одна часть России - другой? Даже
чрезвычайное положение не ввели. Поэтому, как и в любом другом городе, и
здесь по каждому факту стрельбы должна проводиться проверка. А раз ранен
милиционер, значит, расследовать дело должна прокуратура: это ее
подследственность. Все правильно. Дэн даже удивился, что еще в состоянии так
логично мыслить. Он стал вслушиваться в вопросы. И даже что-то отвечал, пока
раненая шея снова не напомнила о себе новым приступом острой боли, и
очередной ответ не перешел в мучительный стон.
Пришедшая на зов солдатика медсестра по-армейски просто пояснила
следователю, куда ему следует уйти, и сделала Дэну укол. Прояснившееся было
сознание вновь расплылось. Голова наполнилась приятным розоватым туманом, и
лишь в основании затылка что-то раздражающе настойчиво пульсировало и
потюкивало, напоминая о притаившейся на время ядовитой гадине боли.
- Так, герой, скоро борт уйдет. И друзья уже заждались. Попрощайся - и
удачи тебе! - хирург ободряюще похлопал Дэна по руке.
Его слова раненый услышал. А вот дружескую руку не почувствовал. Он
ведь не чувствовал и своей...
На улице его ждали ребята. Весь отдел, точнее, та его часть, что
приехала в эту смену.
Они уже знали, что тупая пээмовская пуля превратила несколько
сантиметров дэнова позвоночника в кашу из костей и тканей спинного мозга.
Что разрыв этот невосстановим и невосполним. И что Дэн никогда больше не
встанет на ноги и, скорее всего, всю оставшуюся жизнь проведет лежа в
постели. А еще они знали, что, несмотря на уклончивые ответы хирурга, Дэн
сам все прекрасно понимает. Он - профессионал.
Не попрощаться с Дэном ребята не могли. Но и как себя держать с ним, не
знали. Все что угодно, любое другое ранение, пусть самое тяжелое... Тогда бы
и про свадьбу, до которой все заживет, обязательно вспомнили, и выжить во
что бы то ни стало потребовали. И пообещали бы, что если помрет, то даже на
порог отряда больше не пустят. И действовали бы эти незатейливые шуточки,
как всегда. Хорошо бы действовали. Ведь в них не слова важны. А то, что
скрыто за словами: надежда друзей на лучший исход и искреннее желание вновь
увидеть своего братишку в строю, рядом, живого и надежно
подремонтированного.
А тут... Каждый боялся лишнее слово сказать. Каждый понимал, что может
услышать в ответ то страшное, что уже услышал хирург.
Дэн избавил их от необходимости что-то неуклюже придумывать и делать
самим:
- Курить хочу...
Мужики с суетливой готовностью раскурили сигарету, осторожно вставили
ему в губы. Сами задымили, перебрасываясь короткими нейтральными репликами.
Столбик пушистого горячего пепла упал с сигареты Дэна на уголок рта,
обжигая кожу. Но никто этого не заметил. А сам Дэн не мог ни стряхнуть его
рукой, ни сдуть, ни даже сказать об этом друзьям, боясь, что и сама сигарета
провалится сквозь разжатые губы прямо в глотку. И в этом пустяке, как в
огромном страшном кривом зеркале отразилась вся его будущая жизнь. Жизнь
абсолютно беспомощного калеки.
Он пытался удержать слезы. Но не мог. Прозрачные, ядовито-горькие капли
взбухли в уголках глаз, скатились на сухие горячие виски. Одна из них,
противно щекоча, затекла в ухо. И нельзя было встряхнуть головой, чтобы
выпроводить наглую непрошеную гостью.
Жорка заметил, что происходит что-то не то. Заботливо сдул пепел с лица
Дэна, незаметно, вроде невзначай, стер следы влаги с висков, стал
присматривать, время от времени снимая прогоревший табак намозоленными на
тренировках крепкими пальцами.
- Так, все! Ему как можно скорей надо попасть в Ростов, - прервал
прощание врач.
Жорка забрал из губ друга окурок. Собровцы по очереди неловко,
осторожно обняли товарища, попрыгали на броню окончательно осиротевшего
'Домового' и в угрюмом молчании дожидались, когда носилки загрузят в
санитарный уазик. Ждали, чтобы напоследок еще раз хотя бы помахать вслед
рукой. Ведь никто не знал, какой будет новая встреча... и будет ли она
вообще.
А Дэн закрыл глаза, желая как можно скорей остаться в одиночестве или,
еще лучше, снова впасть в забытье.
x x x
Та-ак! Вон, он значит, какой - НАШ блокпост! Крепость наша. Бастионы -
равелины - башни - подземные ходы...
На перекрестке двух улиц, бетонными блоками-фээсками выгорожен
прямоугольник: метров тридцать на двадцать. Точнее, из блоков сложены три
его стороны. Четвертую образует стена пятиэтажного дома, к которой прижался
строительный вагончик для отдыха свободной смены. В стенах прямоугольника -
бойницы. По центру стоит главная ударная сила этой крепости - БТР с экипажем
из солдатиков ВВ. Под одной из стен из тех же фээсок закуточек выложен.
'Туалет типа сортир', как говаривал бессмертный Папанов. Только нет под этим
туалетом выгребной ямы. Всё на одном уровне с постами, на асфальте.
Зимой-то, наверное, терпимо было. А сейчас солнышко пригревает. Аромат...
сказочный.
На крыше пятиэтажки - тоже позиции блокпоста. С них бойцы прикрывают
тех, кто внизу. И контролируют окрестности. Далеко-о-о с крыши видать.
Частный сектор с двух сторон как на ладони. Плохо только, что через улицу -
такие же пятиэтажки, совсем рядом. Окна в этих домах нежилые, мертвые. А
значит: приходи кто хочешь и делай что вздумается.
- Вот отсюда и надо главных поганок ждать? - то ли спросил, то ли
прокомментировал Змей.
Жизнерадостный, улыбчивый старлей-вэвэшник, сдававший блок, радостно
покивал головой:
- Ага! А еще с тылу. Вон - стройка незаконченная. И подъемный кран.
Видишь, какой интересный: не на ажурной конструкции закреплен, а на цельной
стальной трубе. Так один клоун придумал: в эту трубу днем забирается, а как
стемнеет, из бесшумки - шлеп, шлеп! Мы уже поняли, что 'винторез' работает.
Стали слушать, на звук из автоматов отвечать. А он все стреляет, сука!
Каждую ночь. Вспышек не видно, звук - еле шипит. Что ему наш огонь по
площадям? Труба-то толстая. Троих нам выбил, пока мы поняли, где он сидит.
Днем проверили - точно: уютное гнездышко. И винтовка там. Он утром вылезет
незаметно, за стройкой-то не видно, и отдыхать идет. Мирный гражданин, без
оружия... Ну мы его снова дождались, да как из бэтээровских пулеметов дали
по трубе! Видишь решето! Утром подошли. А он застрял там, висит, стонет. Ну,
мы ему снизу из подствольника и добавили. Что осталось, легко вниз
ссыпалось... А сейчас на эту стройку тоже какая-то бригада лазит, с
автоматами. Ну, с ними уже сами разбирайтесь. Имей в виду: сегодня они сюда
наползут. Знают уже, что новенькие на блоке. Будут щупать.
- Спасибо за предупреждение.
- Кушай, не обляпайся! Ну, все. Мне пора.
Старлей быстро нырнул в чердачный люк, и дробь его ботинок гулким
барабанным эхом проскакала по лестничным пролетам пустого, выжженного
подъезда. Ему было куда спешить. На улице у блокпоста уже в третий раз
нетерпеливо сигналил 'жигуленок', в котором, кроме второго такого же
разбитного и молодого лейтёха, сидели две симпатичные девчонки. Похоже,
братья-вэвэшники сумели наладить контакт с местным населением. Ну что ж, они
этот квартал отбивали, они в нем зацепились, блокпосты понастроили. Их право
и попользоваться плодами своего героизма...
Внизу уже вовсю бурлила новая жизнь. Мамочка переругивался со взводным.
Любители техники облепили БТР и терзали вопросами обалдевших от такого
внимания солдатиков. Один из бойцов, разложившись прямо на асфальте, рисовал
таблички для ограждения.
Еще утром Змей стал дотошно выяснять, на каком основании его бойцы
могут открыть огонь, если какой-нибудь чужак, даже без оружия, попытается
приблизиться к посту или, тем паче, проникнуть на его территорию. Мало ли
что: достанет из кармана гранату или вообще рванет спрятанный под одеждой
'пояс смертника'...
Мнения были разные. Но все начальники сходились в одном: охраняемая
зона должна быть обозначена ограждением и предупреждающими надписями, в том
числе обязательно на чеченском языке.
Сказано - сделано. Мамочка, взявшийся за исполнение этого поручения,
позаимствовал одну табличку с периметра комендатуры. На большом куске фанеры
русскими буквами было написано: 'Саца! Чекх вала мегар дац!'
- Это как переводится? - спросил Мамочка у сержанта-вэвэшника,
скучающего на КПП.
- Саца - по-ихнему 'стой'. А дальше... 'Проход запрещен. Будут
стрелять!' - не очень уверенно ответил тот. - Я что тебе, на чеха похож?
Спрашивай у них!
Реплику эту Мамочка проигнорировал. А вот надпись на образце его вполне
удовлетворила. Правда, уже на блоке выяснилась неприятная деталь. Его
помощники из экономии нарезали слишком маленькие фанерки под таблички. Все
слова не помещались. И сейчас Мамочка и его самодеятельный художник стояли,
задумчиво почесывая затылки.
- Да, ладно, пиши первые две фразы: 'Саца! Чекх вала'. И так понятно,
что если проход запрещен, то не фиг лазить, - принял мудрое решение
старшина.
Змей не стал вмешиваться. Так - значит так...
Оставалось осмотреть еще один объект. Прямо над блоком нависал
строящийся двухэтажный частный особняк, да еще и с мансардой. Домина этот
был уже практически закончен. Судя по всему, оставались только отделочные
работы. Дорогущий кирпич в обернутых полиэтиленом блоках, ящики с мраморной
плиткой и коробки великолепного кафеля говорили о том, что внутреннее
убранство этого сооружения должно будет соответствовать его помпезному
внешнему виду.
- Как тебе избушка? - кивнул на особняк Змей подошедшему Пушному.
- Плохо живут бедные чеченцы. Совсем ограбили их русские империалисты,
- печально вздохнул в ответ сапер, ютившийся со своей стремительно
разраставшейся семьей в однокомнатной квартире.
- Ну, пойдем, посмотрим, что там у этих бедняков внутри делается. Вояки
говорили, что дом жилой, оттуда стрелять никто не будет. Но свой глаз -
алмаз. Да и не очень-то похоже, что там уже кто-то поселился.
Вот и верь после этого людям! Недостроенный особняк принадлежал большой
семье, которая жила здесь же, рядом, через забор, в домике поскромнее. Но,
пока шли боевые действия, работы в пустующем здании они прекратили. Никто в
нем не жил, и никто его не охранял. Залазь на чердак и бей любого бойца на
блокпосту через круглые отдушины - на выбор.
Правда, по словам хозяев, ни они, ни чужие люди пока в этот дом
соваться не рисковали. Похоже было, что там кто-то понаставил мины.
Пушной загорелся немедленно:
- Змей, надо чужое все поснимать, свое поставить. Мы ж не знаем, кто
минировал! А вдруг духи? Придут, обойдут свои ловушки и перестреляют нас,
как кур на насесте!
- Погоди...
- Ну, хоть посмотреть!
- Ладно... Только осторожно там. Мы тебя прикроем снизу.
Змей, сидя на крылечке особняка вместе с двумя бойцами, терпеливо
дожидался результатов инспекции. Пушной был прав. Людей на то, чтобы
перекрыть постами и этот дом, не хватит. Значит, надо так его нашпиговать
всякими подарочками, чтобы никто чужой, особенно ночью, не смог туда
забраться безнаказанно.
Взрыв Змей не столько услышал, сколько почувствовал. Крыльцо
вздрогнуло, поддав их снизу крепким толчком. И тут же из круглых отдушин
мансарды вылетели длинные струи пыли. Будто огромный пылесос прорвало.
Змей подлетел, как подброшенный катапультой.
Сердце екнуло и бешено запрыгало в грудной клетке.
Подрыв! Ах, Пушной-Пушной! Не дай Бог! Что я твоей Татьяне скажу, когда
она придет своего мужа встречать: пятилетняя дочка у подола и двойняшки на
руках...
Бойцы рванулись было вовнутрь дома, откуда повалила пахнущая смертью
смесь все той же пыли и тротиловых газов.
- Стоять! Еще и вы нарветесь!... Я пойду. Смотрите по сторонам.
Змей, до боли сжав зубы и до рези в глазах всматриваясь под ноги,
осторожно вошел в прихожую. Свежая пыль припорошила следы Пушного, но
рубчатые следы его ботинок были все же видны на толстой подушке старых
наслоений. Вот по ним и ступал осторожно командир, готовясь увидеть в конце
этой цепочки, ведущей на верхние этажи, тело своего сапера.
Но это тело, азартно скаля зубы и на ходу сматывая фал саперной кошки,
уже само спускалось по деревянной лестнице навстречу Змею.
- Хитрые, твари! Но нас тоже не лохи учили! Я их заморочку убрал. Надо
в отряд смотаться, взять кое-что, будет им сюрпризик!
- Ты сначала скажи, что за сюрпризики ТЫ нам устраиваешь? А?!
- Да они там под обычной растяжкой противопехотную мину на
неизвлекаемость поставили. А я ее - кошечкой...
- Ты!... Кошечка! - Змею так захотелось треснуть брату-омоновцу по
радостно сверкающим зубам, что он аж отступил на шаг, от соблазна подальше.
- Ты нас предупредить не мог?! Мы тебя уже хоронить собрались!
- Да... что-то не подумал...
- Уф-ф-ф! - Змей вытер мокрый лоб, вышел на крыльцо и тяжело опустился
на грязные, но теплые, а главное, твердые, в отличие от его собственных ног,
доски. - Сигарету дайте!
Бойцы удивленно посмотрели на командира. Всем было известно, что он не
только сам не курил, но и курильщиков отрядных гонял за дым в кабинетах и за
бычки на заснеженных дорожках возле здания ОМОНа. Откуда им было знать, что
именно потому и воевал командир с курцами так беспощадно, что сам когда-то
смолил не по мелочи. И, бросив это пагубное занятие, стал очень тяжко
переносить 'вторяковый' дым, извергаемый другими.
Змей, отмахнувшись от зажигалки, сидел, вертел у себя под носом
пальцами с размятой сигаретой и потихоньку оттаивал, наслаждаясь запахом
хорошего табака, теплом, исходящим от крылечка, и покоем, возвращающимся в
перебулгаченную душу.
По улице мимо блокпоста тек почти непрерывный поток транспорта. Шли
люди. Досмотровая группа, закрыв лица от пыли матерчатыми косынками, уже
вовсю работала, выборочно проверяя машины и документы у водителей. Иногда
останавливали и пешеходов. Народ вел себя по-разному. Кто-то злился, кто-то
был равнодушен, кто-то улыбался и шутил.
А две девчонки-чеченки, лет по восемнадцати, построив глазки омоновцам,
оживившимся при их виде и решившим непременно проверить у них документы,
вдруг прыснули, а затем и вообще расхохотались в голос.
- Что у вас там написано? - одна из них показала пальцем за спину
бойцам.
Те оглянулись.
У въезда на территорию блокпоста на протянутой проволоке Мамочка гордо
развешивал непросохшие еще таблички.
Старшина услышал вопрос.
- Тут написано: 'Стой! Проход запрещен'. Не понятно, что ли?
Девчонки снова закатились смехом.
- Да что такое?
- Совсем не так!
- Ну, да?! Вот же, мне говорили... - Мамочка достал 'полнометражную'
табличку и помахал ею перед хохотуньями.
Те развеселились еще больше:
- Это вы сократили так?
- Ну...
- Это вы по-русски сократили... Тут про стрелять совсем ничего нету.
'Саца' - это 'стой'. А 'Чекх вала мегар дац'... Совсем по-русски тут не
скажешь. Но приблизительно, если все вместе читать по словам, то будет:
'Проходить быстро запрещено'. Наверное, ваши хотели, чтобы люди
останавливались для проверки. А без последних двух слов получается: 'Стой!
Проходи быстро'...
- Ну что, изобретатели? - после занятий по чеченскому языку Змей
окончательно отошел от последствий саперной 'тренировки'.
- А ну их! Ни разу не русские... - отмахнулся старшина.
- Вот то-то, брат. Это нам - первый урок. Помнишь: 'В чужой монастырь
со своим уставом'? А ведь нам, хочешь не хочешь, надо искать с этими людьми
общий язык. И не только в таких табличках...
x x x
Змей
Вот и закончилась наша первая боевая ночь в Грозном.
Закончилась без суеты, без страха. И если поцокали мои орлы зубами, то
не из-за пулявшей всю ночь по блоку 'биатлонки' и не из-за автоматчиков,
точно исполнивших прогноз старлея, а только от неожиданного после вчерашней
дневной жары ночного заморозка.
Так что, командир, через левое плечо поплюй, но, похоже, можешь себя
поздравить.
Пусть командировка только начинается. Пусть это всего лишь одна из
предназначенных твоему отряду сорока пяти ночей. Пусть война в любой момент
может подкинуть любой страшный сюрприз. Вон как с Дэном судьба обошлась. Не
удалось нам встретиться...
А все-таки ты готов. И орлы твои готовы.
А солнышко снова шпарит.
Воспоминания о ночном заморозке вместе с потом из-под 'Сферы' солеными
ручейками утекли. Даже странно подумать, что дома еще сугробы лежат и метели
вовсю буянят. Сейчас бы окрошечки холодненькой... Кстати, давеча, когда шли
на базу из ГУОШа, проезжали мимо рынка. Похоже, в Грозном народ действует по
правилу: война войной, а торговля по расписанию. На рынке народу полно, и
издалека видно, что прилавки зеленью забиты. А хочется зеленочки-то,
травки-силосу, витаминчиков! Правда, мужики в комендатуре говорили, что цены
еще высоковаты, надо чуть подождать. Да только дорога ложка к обеду. Когда
всего полно будет, то и охотка отойдет. А вот сейчас лучком зеленым в
солонку ткнуть да с черным хлебушком его! Или редисочкой свежей, ядреной
похрустеть... Все, сил нет, слюна аж фонтаном брызжет. И вообще: аль мы не
крутые, аль не заслужили?!
- Мамочка!
- Здесь, командир!
- Давай готовь машину и группу прикрытия. Смотаемся на рынок,
посмотрим, как тут народ живет. Да надо к обеду зелени набрать. А то мы, как
бригада вурдалаков, выглядим. Морды бледные, губы синие. В медицинские
учебники можно фотографироваться, в раздел про авитаминоз. Сколько тебе
времени нужно?
- Пять минут.
- Время пошло...
Пять - не пять, но через десять минут уже и 'Урал' у коменданта
выпросили, и сопровождение в полном боевом из-под брезента радостными
физиономиями сияет. Ну, понятное дело - весь цвет отряда здесь. Первый выход
в город, на оперативный простор. Это тебе не на блоке торчать, марсианские
пейзажи на грозненском асфальте рассматривать.
Рынок как рынок. Все та же туретчина, китайчатина, польский ширпотреб.
Все те же сникерсы-марсы-пепси-колы. Торгашки, в основном чеченки, галдят,
как положено. Зазывают, подначивают. По-русски почти все нормально говорят.
Только гласные потягивают, нараспев как-то. Шипящие очень любят. И букву 'в'
смешно выговаривают: губы в трубочку, как англичане свое 'дабл-ю', из-за
которого до сих пор Шерлок Холмс в разных изданиях бегает за злодеями то с
Уотсоном, то с Ватсоном.
Мужиков мало. Только мясо продают двое или трое. Да водку - один.
Несколько человек у стенок киосков на корточках сидят. Надо повнимательней
быть. А то в толпе и стрелять не надо. Сунут заточку под броник - ты еще по
инерции идти будешь, а твой 'приятель' уже испариться три раза успеет.
- Не разбегаться. Группой идем. Повнимательней.
Вот она, зелень кучерявая. Вот она, родимая. Тут надо Мамочку вперед
запускать. Ох, и мастер торговаться. Рожа уже в улыбке расплылась, глазенки
заблестели. В своей стихии человек.
Что-то с первой хозяйкой не сладились. Ну, понятно, кто же на Кавказе
товар с первого захода берет? Тут торговаться не уметь - себя не уважать.
Только делать это надо красиво. Не жлобства для, а искусства ради. Красивый
торг - это состязание поэтов!
Ну вот, тетка-покупательница весь кайф обломила! По виду своя, русачка.
Только странная какая-то, бледная, лицо, как испитое. Дерганая, похоже, с
легкой шизой. Мамочка со второй продавщицей уже целую сагу о молодой редиске
сложили, уже партию на два голоса без фортепьяно дружненько так стали
выводить... А эта подошла, теребит пучки: то ей не так, это - не эдак. Есть
такая категория рыночных посетителей. Им в удовольствие пройти,
поприценяться, ничего не купить, зато каждому продавцу его товар охаять.
Желчь слить. Обычно торгаши таких мгновенно вычисляют и либо игнорируют,
либо сразу отсылают подальше. Но наша чеченка вежливая оказалась. Хоть и
видно, что ничего эта тетка покупать не будет, хоть и сбила она нам торг
красивый, но не злится торговка, отвечает ей на все вопросы, разговаривает
вежливо. Наверное, боится русской при нас дерзить. То-то! Это вам не
дудаевские времена, когда о русских здесь любая мразь ноги вытирала, как
хотела. Теперь у них защитники есть
- Ну, вы будете брать что-нибудь? - Мамочка ухмыляется галантно.
- Нет, дорого. Что это за цена? С ума совсем сошли.
Женщина бережно кладет пучок редиски на место (что ж не швырнула для
полноты возмущения?) и, отвернувшись, уходит, наконец.
Ну ладно, и нам пора. Мамочка затаривается в два пакета, сбив цену чуть
не вполовину. Хозяйка торжественно, в знак признания его несомненного
таланта, еще три пучка укропа бесплатно вручает. Комплименты, обещания
теперь покупать зелень только у этой красавицы (благо ее джигита рядом нет),
аплодисменты, занавес...
А на базе уже борщ с тушеночкой доваривают. Сейчас мы туда укропчику,
чесноку меленько рубленного, да под лучок... Есть счастье на свете, люди
добрые!
Вон как наряд в столовой при виде роскоши такой развеселился. Так: пока
они борщ доводят до абсолютного совершенства, а столы - до уровня
фламандских натюрмортов, надо быстренько в комендатуру мотнуться. Турчанинов
обещал подготовить график патрулирования, да, если честно, и желание
поделиться первыми впечатлениями аж распирает...
Что-то нет Федорыча. Ни в штабной комнате, ни в спальне. Может, на
улице? В комендатуре аж три входа-выхода. Два со двора, для своих, третий
снаружи - к шлагбауму и пункту выдачи гуманитарки.
Точно, вот он. Возле шлагбаума с народом стоит. Откуда их столько?
Старики, женщины, некоторые с детьми. Есть и чеченцы, но в основном свои,
славяне. И тоже лица странные: мимика дерганая и блеск в глазах, как у той
женщины на рынке. Виктор Федорович им что-то объясняет. Мягко так, как
доктор тяжелобольным:
- Чуть-чуть подождите. Сейчас подойдет помощник по тылу. Обязательно
поможем. Хоть немножко, но поможем.
Ко мне направился. Надо расспросить, что тут за народное собрание.
- Здравствуй, дорогой. Как первая ночь на блоке? Без проблем? Ну и
молодцы. А у нас - вон видишь... Вот беда, беда! Посмотришь на людей, самому
три дня кусок в горло не лезет. А как всем помочь? Красный Крест только
рекламу себе создает, а реальная помощь - мизерная. Гуманитарку привозят -
ее всю сильненькие, да блатные растаскивают. Люди сутками в очередях стоят,
дождаться не могут, в обмороки падают. Чеченцам легче. У них родня в селах.
Кому совсем невмоготу - уезжают к своим. В городе все равно ни работы, ни
условий для нормальной жизни. А эти... пока бои шли, по подвалам сотнями от
голода и жажды умирали. Вышли из подвалов, а кто их накормит? Где квартиры
уцелели - мародеры прошлись. Рады последние вещи за банку тушенки отдать, а
где те вещи? Одна надежда - на нас. А что у нас, склады, что ли? Мы тут уже
все, что могли, поотдавали: перловку, пшено, макароны разные, а все равно -
капля в море...По помойкам бродят, да сейчас и на помойках ничего не
найдешь. На рынках побираются. Вокруг еды ходят, смотрят, оторваться и уйти
не могут. А купить не на что... Слушай, ты за сутки хоть немного отдохнул?
Что-то выглядишь неважно, не приболел?
- Да нет, все нормально. Климат непривычный, жарковато. Ничего,
освоимся. Я... я к своим пойду. А насчет патрулирования попозже зайду,
ладно?
- Хорошо, давай попозже. Но все-таки, дружище, ты в медпункт зайди.
Что-то ты мне не нравишься...
Я сам себе не нравлюсь, Виктор Федорович. Ненавижу! Ненавижу это тупое
самовлюбленное животное, стоявшее в двух шагах от смертельно голодной
женщины и не догадавшееся протянуть ей хотя бы жалкий пучок редиски.
Сытый голодного не разумеет.
Какие страшные слова.
- Командир, обед готов!
- Что-то неохота, жара, что ли?
- Команди-и-р!
- Давайте пока без меня. Я попозже. Мамочка... ты вчера ворчал, что нам
крупы всякой напихали на целый полк. Собери ее быстренько, да еще
что-нибудь... Там у комендатуры люди голодные стоят...
Мы готовились к этой войне.
Нам рассказывали, как вести себя с местными при проверке документов.
Но среди местных десятки тысяч мирных людей, ни в чем не виновных и
врасплох застигнутых этой бойней. Среди них тысячи русских, украинцев,
армян, евреев...
Мы до автоматизма отрабатывали действия при штурмах зданий и при
'зачистке' населенных пунктов. И мы твердо усвоили, что в подвал всегда
нужно заходить втроем: сначала граната, а затем - ты и напарник.
Но как штурмовать дома и подвалы, в которых укрываются не только
боевики, но и чудом уцелевшие под бомбежками и артобстрелами старики,
женщины и дети?
Мы изучали методы своего выживания в экстремальных ситуациях.
Но представить себе не могли, что будем жевать наши сытные пайки под
чужими безумными голодными взглядами.
Нас, сытых, здоровых и сильных, послали с оружием в руках защищать этих
людей.
И вот мы пришли.
Ну так что, командир? Ты готов к такой войне?
Ростов
Дэн
Ну что значит 'больше нельзя'?! Кому нельзя? Тебе? А мне нужно!
Понимаете вы все или нет: НУЖНО!!!
Вам бы так. Вам хотя бы половину, хотя бы кусочек этой боли... Вы бы
сами кололись не переставая, только ампулы бы хрустели.
Ушла. Все равно ушла.
Да они, наверное, тырят эти лекарства, а мне воду или витамины
какие-нибудь ширяют. Ну не может же так быть, чтобы всего пятнадцать минут
укол действовал. Всего пятнадцать минут избавления от всего этого. Даже
отойти от старого приступа не успеваешь. Ни поспать, ни расслабиться. Лежишь
и ждешь: вот сейчас... сейчас опять начнется.
Нет, зря я так. Зачем я так? Эти девчонки не могут так поступать. Знаю,
что бывает такое. Но эти - не могут. Помогают ведь уколы. Ненадолго, но
помогают. Да нельзя и представить, чтобы, например, Надя так сподличала.
Ребята говорили, что у нее в этом госпитале брат умер, от ожогов, танкист.
Мучался перед смертью страшно. Вот она и осталась здесь работать. Брата не
стало, а братья остались. Она до сих пор не может выдерживать, когда нашу
боль видит. Что угодно сделать готова, лишь бы помочь. Я этим пользуюсь. Да,
пользуюсь. А как еще? Кто бы на моем месте, под этими пытками, не
пользовался?
Вот оно...
Тяжелый чугунный домкрат растопырился внутри черепа. Основанием своим в
низ затылка уперся. А верхушка с медленным скрипом вверх пошла: сжимает,
сминает мозг, выдавливает глаза. Сейчас кроваво-желтая жижа из ушей, из
глазниц фонтаном брызнет. Давай, ну давай же: сделай это, убей меня!
Не убьет, сволочь!
Угол палаты перед глазами. И окно. Не вид в окно: лежу низко. А сама
рама со стеклами. Это - весь мой мир.
Он плавает сейчас, этот мир. Колышется. Свет из окна нестерпимый, глаза
режет. Шторы закройте! Выключите это окно проклятое!
Угол зашевелился. Мох лезет из него. Прямо на глазах растет. Вот уже
весь верх покрыл. Грибок такой, наверное. Быстро растет. Вот уже весь угол
затянул и шевелится, как живой. Надо у ребят спросить, почему у нас такой
угол мохнатый? Почему его не чистят?
Нет, врешь! Не может быть угол мохнатым. Вспомни: когда нет боли -
чисто все. Здесь же реанимация. Нет, это не мох, это - боль моя. Вот и не
спрошу. Пусть он хоть до меня дорастает, все равно не спрошу. Я не позволю
себя дураком считать. Я в дурку не пойду. Не бывает мохнатых углов в
реанимации! Что, не нравится, гад лохматый? Куда же ты? Исчез.
Чистый угол, чистый. Вылизанный, как вся палата. Тетя Вера ее по два
раза на дню с какой-то карболкой вымывает, в каждый закуток с тряпкой
заберется.
А может, ее попросить помочь, а? Нет, выдаст. Она выдаст. Она сразу
врачу скажет. Верующая она. Серёга вчера брякнул вслух, что жить не хочет,
так она его изругала 'за такие глупости, за грешные мысли'. Так кого же
попросить? В Ростове должно быть полно наркоты. Девчонки-санитарки
рассказывали, что военные вовсю промедолом торгуют. Попросить, чтобы купили
шприц-тюбиков с десяток. Мол, чтобы ночью самому колоться, сестер не
дергать, или еще что-нибудь придумать. А хватит десяти тюбиков, чтобы точно
не проснуться? У кого спросить? Нет, не поверят. И не купят никогда. А то,
что положено, сами колют, не заначишь. Жаль, можно было бы потерпеть денька
три, подкопить... А кто уколет? Ты сам уколешь? Ты забыл, что руки твои
лежат, как чугунные. Чувствительность в плечах, в самом верху появилась, но
кисти не поднять, пальцами не шевельнуть.
Нет, это не пойдет.
Что у нас есть? Зубы есть. Вену перегрызть. Даже боли не почувствую.
Но, опять же, для этого надо руку поднять.
Можно простынь потихоньку порвать. Жгутик свить и закрутить вокруг шеи.
А как это сделать? К спинке привязать конец и потом перевернуться несколько
раз. Ага, кто тебе позволит простыни рвать? Как заметят - сразу в дурку. И
здесь нужно руками действовать. Да и как ты крутиться будешь? Тебя сейчас
санитарка одна перевернуть не может, выздоравливающие помогают.
Надо разрабатывать руки. Научиться хотя бы чуть-чуть поднимать и
пальцами что-нибудь зажимать. Бритва, мой станок - в тумбочке. Ночью
разгрызть блок, отколупнуть лезвие и вскрыться тихонько, под простыней.
После вечерних уколов. И до утра никто не помешает. Вот это реально.
Но не успеваю. До маминого приезда не успеваю. На это недели нужны, или
месяцы. А тетя Вера сказала, что мама уже все знает, ей сказали. И она сюда
дозвонилась. Какой день, интересно? Рейсы сюда по средам. Да она через
Москву рванет. Она ждать не станет. В Москву каждый день несколько рейсов, и
из Москвы сюда - тоже. Уже летит, наверное. Где же она денег возьмет? В
долги влезет. А отдавать кто будет? Я? Я теперь снова грудной. В кроватке
лежать, плакать и жрать просить... а потом под себя, в пеленки срать.
Билеты - ладно. Не может быть, чтобы УВД не помогло. Положено. Ребята
говорили: положено. Черт, ведь зачитывали нам приказ об этом. Слушал
вполуха, не помню ни хрена. Я ведь ни умирать, ни дырки в организме
зарабатывать не собирался. Герой! В общем, черт с ними, с билетами. Помогут,
обязательно помогут. Наши меня не бросят. Все сделают. Только вот главного
ни они и никто не сделает. Все, отбегал я свое. Как же мне до встречи с
мамой уйти, а? Приедет, скажут, что умер. Похоронит. Поплачет. Но на этом
для нее все мучения закончатся. Не придется всю оставшуюся жизнь судно
из-под меня таскать. Она-то будет. А я этого не хочу, не могу допустить
этого. Как я в первый же день здесь чуть со стыда не сгорел, когда утка,
плохо прилаженная, отошла, постель залило. И до сих пор, когда девчонки
приходят меня подмывать, голова вообще трещать начинает, колотит всего. От
осознания беспомощности своей, от позора этого. Но здесь еще ладно, это их
работа. Хорошие девчонки: не жалеют, не сюсюкают, чтобы сопли не распускал,
и не злятся, хоть вкалывают, как рабыни, а получают копейки. Как родные себя
ведут. Иногда и смеются, подшучивают по-дружески, чтобы не так стыдно было.
Понимают, что у меня в душе творится. А ведь по-другому глянуть:
молоденькие, симпатичные. Кто-то им ласки дарит, а я - подгузники
загаженные. До бешенства доходишь, зубы крошатся, когда лежишь и думаешь,
что это - до конца жизни. Не им. Они, если надоест работа такая, всегда уйти
смогут. А вот я куда от себя уйду? И мама?
Как я боюсь этой встречи! Как я боюсь ее глаза увидеть!
- Да позовите же доктора, в конце концов. Ну, нельзя же терпеть такую
пытку! Вам что, лекарства жалко?
Грозный
- Змей, ты бы поговорил с командиром полка... - Чебан, почти черный от
пыли, покрывшей его и без того смуглую кожу, раздраженно следил, как с
'Урала' вперемешку спрыгивают бойцы отряда и пацаны-срочники из полка ВВ.
Эта разношерстная команда только что вернулась с временного блокпоста,
который прикрывал один из въездов в город.
- Что за проблемы?
- Да их ротный, лейтёха, бизнес тут организовал. Мы на въезд в город
пропускаем, а он со своими - на выезд. Я-то к ним не присматривался, у самих
хлопот полно. А ребята засекли, что этот клоун, когда тормозит машины,
заставляет бензин сливать. И солдаты на подхвате: таскают канистры,
переливают туда-сюда. Часу не прошло - полная бочка-двухсотлитровка. Мы-то
думали, для техники, в полку с горючкой, наверное, туго. А тут чехи
приезжают откуда-то, отстегнули ему бабки, загрузили бочку и ехать
намылились.
- Да ты что?!
- Точно! Мы им: 'Стоять!' А они: 'Командир, все по-честному, мы деньги
отдали...'
- Ну и?...
- Бочка - в 'Урале'. Бабки чехам вернули. Я спалить хотел, да
расплакались, что таксуют, на жизнь зарабатывают, без бензина - никуда. А
лейтёхе, уроду, сказал, что если еще раз за таким делом увижу, то он у меня
будет пить этот бензин, пока не сдохнет. И, главное, сука какая: в полевую
милицейскую форму переоделся и стоит. И мы рядом работаем. А чехи потом едут
дальше и всем говорят: 'Вот, омоновцы мародерничают!'
- Ладно, перетолкую. А ты вечером напомни. Надо всем ребятам сказать,
чтобы на совместных мероприятиях повнимательней были. А то подставят эти
орелики, не отмоешься.
Не откладывая дела в долгий ящик, Змей поднялся на второй этаж.
Командир полка, невысокий, кряжистый, лет сорока майор, казался еще
старше из-за отстраненно-тяжелого взгляда глубоко посаженных блеклых зеленых
глаз и из-за небрежно отпущенной, какой-то пегой бороды. Он сидел за
маленьким, для первоклашек, столиком, в когда-то изящном, а теперь затертом
и расшатанном 'трофейном' полукресле и работал с истрепанной, проклеенной
скотчем картой. Увидев Змея, 'полкан' не особенно дружелюбно кивнул головой
и уставился нетерпеливо-вопросительным взглядом: дескать, вываливай, с чем
пожаловал, да только поскорей.
Вообще-то ОМОН был прикомандирован к этому полку, и Змей формально
являлся подчиненным его командира. Но тот уже был научен горьким опытом
общения с бойцами разнообразных 'специальных' и 'особых' подразделений. И
старался ограничиваться только согласованием каких-то совместных
мероприятий, предоставив рулить 'ментами' офицерам комендатуры. Так что
сейчас, слушая Змея, командир думал не о том, как ему поступать с
лейтёхой-коммерсантом. Тут и так было все ясно. Он думал о том, сможет ли
понять его простые и жизненные решения этот свеженький, упакованный с
иголочки, еще практически не нюхавший пороху милицейский майор? Дисциплина в
его отряде пока нормальная. От службы его парни не отлынивают, за спины
братьев-вэвэшников не прячутся. Никакого сравнения с
омоновцами-предшественниками, допившимися до того, что командир отряда от
своих подчиненных прятался в комендатуре. Перед отъездом ручной пулемет в
сортире потеряли. Если бы солдатик из полка не заметил, так и уехали бы без
оружия...
С этими-то ребятами можно работать. Но служба - одно дело. А что за
человек их командир, не подставит ли его? Понимает ли он, куда попал и что
происходит? Понимает ли, через что прошли люди, которых он тут пытается
перевоспитывать?
Когда в ходе январского штурма войска входили в Грозный, их полку была
поставлена задача: прорваться к центру города вдоль двух длинных улиц,
рассекающих кварталы частных домов. А затем ударить в тыл дудаевцам,
зажавшим в смертное кольцо у железнодорожного вокзала остатки Майкопской
бригады и тех, кто пытался вот так же - наскоком эту бригаду выручать. Сроки
операции были определены предельно жесткие. Шли колонной, практически без
разведки. Но когда полк вошел в город, то вместо частных домов, обозначенных
на врученных офицерам картах, перед ними выросли могучие корпуса давно уже
отстроенного огромного завода. И единственным направлением, по которому
можно было хоть как-то продвигаться, оказался узкий коридор между двумя
длинными глухими бетонными заборами. А в конце этого коридора их ждал тупик
из внезапно обрушенных боевиками плит, вой посыпавшихся сверху мин,
прицельные, почти в упор, выстрелы из гранатометов и пулеметные очереди...
Командир полка погиб в первые же секунды. БТР, в котором он находился,
запылал, выбрасывая бенгальские искры, а затем подпрыгнул на месте от взрыва
боекомплекта и затянулся черным дымом. Несколько других бэтээров и боевых
машин пехоты, пытаясь развернуться, почти заклинились поперек бетонной
ловушки. Обезумевшие люди метались между заборами и бронированными бортами,
среди расшвыривающих их взрывов и визжащих в рикошетах пуль.
Боевики не ожидали, что в такой адовой мясорубке найдется хоть кто-то,
кто сумеет сохранить самообладание. Но командир второго батальона, выпрыгнув
из своей размотавшей разбитую гусеницу БМП, под разрывами мин и щелканьем
сыплющихся градом пуль проскочил к ближайшему бронетранспортеру. Нырнув в
открытый люк, он за шиворот вытащил в десантный отсек впавшего в ступор
восемнадцатилетнего механика-водителя и занял его место. А затем, раскачивая
тяжелую бронированную махину взад-вперед, расколол, разворотил бетонные
плиты заборов сразу по обе стороны. Те немногие из офицеров, что находились
в технике, уцелевшей в первые минуты боя, последовали примеру своего
товарища. В спасительные проломы, к зданиям ближайших корпусов хлынули
оставшиеся в живых люди. За ними, пятясь и огрызаясь из пушек и пулеметов,
вползла 'броня'. А озверевший, ухлестанный кровью из рассеченного лба
комбат, по пояс высунувшись из люка, сорванным, яростным голосом кричал
бегущим:
- Ко мне! Ко мне!
Первыми к нему рванулись парни из разведвзвода.
Когда колонна входила в западню, их было семнадцать человек, вместе с
их командиром, веселым отчаянным старлеем, которого его бойцы просто
боготворили. Это он учил их 'рубиться' в рукопашном бою, не считая синяков,
ссадин и шишек, не боясь сверкающих ножей и гудящих, как шмели, нунчаков.
Это он безжалостно наказывал их за малейшую оплошность, бросая на пол и
заставляя отжиматься до радужных кругов перед глазами или до упаду гоняя в
полной экипировке по полосе препятствий. Это он, пока весь полк мирно спал
по ночам или нес службу по привычному дневному распорядку, сутками таскал
свой взвод по буеракам и болотам без воды и жратвы. И это он беспощадными
уроками боевого братства вдалбливал им в головы, в души, в сердца и в
спинной мозг - до глубины рефлекса - простой и ясный закон: 'Разведка своих
не бросает'.
И в тот день девять его пацанов, самому старшему из которых накануне
исполнилось двадцать лет, внесли в проломы на себе и втащили волоком за
собой всех остальных восьмерых. И своего командира с размозженной осколком
головой. И верхнюю часть туловища так и не успевшего на дембель сержанта -
замкомвзвода. И пускающего изо рта кровавые пузыри снайпера Серегу
'Яблочко'. И других - стонущих и уже замолкших.
Услышав комбата, они сначала бережно уложили своих товарищей на
промерзшую землю под стеной трансформаторной будки, хоть немного
прикрывающей от шьющих воздух пуль и осколков. Перехватив двух бегущих
солдат, пинками и затрещинами быстро привели их в чувство и оставили с
ранеными под командой своего товарища, который, затянув жгутом перебитую
левую руку, сжимал в правой пистолет погибшего старлея.
А потом разведчики бросились к комбату. С полуслова поняв офицера, они
разделились на две группы. Прихватывая по пути способных соображать и
двигаться сослуживцев, кружа по незнакомым заводским лабиринтам, эти группы
сумели зайти в спину боевикам. У них было с собой немного боеприпасов, и для
них это был первый настоящий бой. Но беспощадный удар осатаневших людей,
сумевших превратить свой смертный страх в боевую ярость, был шоком для
боевиков, увлекшихся легкой и веселой стрельбой по беспомощным живым
мишеням.
Комбат очень просил ...
