Чингиз Абдуллаев. Пройти чистилище
страница №6
...м не хватало, - нахмурился Крючков, - чтобы еще ирезиденты были на подозрении. Но проверить все нужно тщательно. В чем
причины наших неудач? Почему за последнее время именно по линии третьего
отдела у нас наиболее большие промахи. Что это? Результат злого умысла или
просто досадные совпадения?
- Мы проверяем все операции и всех сотрудников, - пробормотал Голубев.
- Значит, плохо проверяете, - ответил Крючков, - нужно еще раз
проанализировать все наши операции. Постараться установить возможный
источник утечки информации, если он, конечно, действительно имеется.
Давайте послушаем Дроздова. Все посмотрели на сидевшего в самом конце
кабинета генерала. Дроздов достал какие-то бумаги и начал говорить. По
разрешению самого Крючкова старшие офицеры не вставали во время совещаний.
Он не любил показухи и армейской дисциплины. Пришедший в КГБ из партийного
аппарата, он отличался чрезмерной требовательностью, сочетавшейся с
некоторой мягкостью по отношению к кадровым офицерам ПГУ. Понимавший, что
стал руководителем советской разведки лишь благодаря Андропову, Крючков
таким своеобразным путем словно возвращал часть долга настоящим
профессионалам.
- Мы в нашем управлении также проанализировали некоторые совпадения
последних двух лет, - сказал немного напряженным голосом Дроздов, - и
вышли на интересные результаты. В основном, информация, которая
оказывалась не совсем верной, шла из Америки и Англии. Но в первом случае
это была информация, касающаяся работы именно третьего отдела. Все данные
наших нелегалов по Америке, касающиеся собственно американского
направления почти не становятся известны американцам. И, наоборот, все
данные по Англии, переданные нам другими нелегалами из третьих стран,
почти всегда становятся известными американской и английской разведкам.
Поэтому, мы считаем, что на этих направлениях у английской или
американской разведки есть достаточно крупный источник информации, который
мы до сих пор не можем вычислить. Таковы вкратце наши выводы.
- Согласен, - сказал генерал Голубев, - с поправкой на то, что искать
нужно среди ваших нелегалов.
- Нет, - возразил Дроздов, - мы проверили всех наших людей. Ни у одного
не было стопроцентного попадания, но ни один не имеет даже
пятидесятипроцентных неудач. Искать скорее всего нужно среди старших
офицеров разведки, имеющих доступ к нашей оперативной информации.
Грибин деликатно промолчал, не решаясь ввязываться в спор, но Грушко не
мог молчать. И не стал.
- Что вы хотите сказать, Юрий Иванович, - неприязненно посмотрел он на
Дроздова, - что среди наших старших офицеров есть американской агент?
- Скорее, английский, - пробормотал Дроздов.
- Не говорите глупостей, - Грушко был заместителем Крючкова и мог
позволить себе говорить любому из сидевших в этой кабинете, кроме самого
хозяина, любые дерзости.
- Простите, товарищ генерал, - возразил упрямый Дроздов, - мы
постарались проанализировать все возможные варианты. И настаиваем на
своем. Среди наших нелегалов нет ведущих двойную игру. В этом вы можете
сами убедиться.
- Виктор Федорович, - примиряющим голосом произнес Крючков, - вы можете
сами проверить результаты работы их управления. Если будут какие-то
сомнения, повторим проверку.
- Хорошо, - сразу согласился генерал.
- А вы, товарищ Дроздов, - обратился к нему Крючков, - подготовьте для
меня справку о всех ваших офицерах на этом направлении.
- Хорошо, Владимир Александрович, - сразу отозвался Дроздов.
- Кажется, наши специалисты-контрразведчики тоже имеют какие-то
наработки? - спросил Крючков у полковника Буданова.
- Да, товарищ генерал, - неторопливо ответил Буданов, - по нашему
мнению, этот неизвестный может работать в одном из наших посольств за
границей даже в должности резидента.
Все шестеро офицеров, сидевшие за столом, мрачно переглянулось.
- Почему вы так решили? - спросил Крючков.
- Анализ перехваченной информации свидетельствует о том, что агент
английской разведки работает либо в руководстве третьего отдела ПГУ КГБ,
либо в одном из наших посольств под прикрытием. Но конкретно мы пока
установить не можем, - сообщил Буданов.
Крючков достал свой список, развернул его и для себя еще раз перечитал
фамилии всех семерых резидентов: Гук, Шацких, Севрюгин, Селивестров,
Кошляков, Будник, Смирнов. Он хорошо знает всех семерых. Неужели один из
них враг? На такой должности - и враг? Он в это верить не хотел и не мог.
Но на всякий случай сказал:
- Ищите замены резидентам, которые сидят слишком долго. Или допускают
крупные ошибки. В Лондон Гуку передайте, чтобы активизировал работу, но
без ненужного риска. А в Ирландии Смирнова давно нужно было заменить. У
вас есть какая-нибудь кандидатура? - спросил он у Грибина.
- Отдел рассматривает кандидатуру Владимира Васильевича Миндерова на
этот пост. И еще две кандидатуры. Пока решаем.
- Долго решаете. А в итоге мы не всегда получаем то, что нам нужно.
Возьмите под свой личный контроль и эту работу. Мы просто обязаны все
выяснить без привлечения к этим утечкам сотрудников Второго Управления.
Они начнут действовать топорно, без должного прикрытия, - Крючков, уже
столько лет проработавший в разведке, с обычным высокомерием разведчика
относился к грубым и прямолинейным действиям контрразведки.
- Мы постараемся выбрать лучшего, - заверил его начальник третьего
отдела.
- Тогда подведем итоги, - сухо сказал Крючков, - с этого момента мы
создаем специальную группу в составе: Грушко, Голубев, Буданов. Нам нужно
точно выяснить, откуда и почему идет информация к англичанам. Спасибо. Все
свободны. Дроздову остаться.
Когда все вышли, он мрачно посмотрел на Дроздова.
- Теперь рассказывайте про вашего "Юджина". Что у вас с ним?
- Пока ничего. На связь с нашими людьми в Нью-Йорке его связной не
вышел. Матвеев передает, что обнаружил за собой наблюдение. И наблюдение
за Сюндомом.
- Они вышли на шведа? - зло спросил Крючков.
- Да - ответил генерал.
- В результате чьей ошибки? Связного, самого шведа или Матвеева?
- Этого мы пока не знаем, - чуть виновато сказал Дроздов.
- Может, "Юджин" провалился?
- Мы проверяли. Там все нормально.
- А его связной?
- Пока работает, как и раньше.
- Значит, вы потеряли связь с "Юджином"? Я вас правильно понял?
- Не совсем. Просто его связной, очевидно, узнал или сумел просчитать,
что за шведом наблюдают и не вышел на связь. Сам "Юджин" попытается выйти
на связь через резервный вариант. Но у нас там проблемы. Умер наш связной.
- Как умер? - не понял Крючков. - Его ликвидировали? Почему мне об этом
не докладывали?
- Он умер в больнице. Мы проверяли, связной действительно болел. Там
все в порядке. Перед смертью он сообщил пароль своей соседке и попросил ее
принимать приезжающих гостей. Мы послали человека и все подтвердилось.
- И вы верите в случайную соседку? - желчно поинтересовался Крючков, -
нас просто переиграли американцы.
- Не думаю, - набрался смелости возразить Дроздов, - мы проверяли
достаточно тщательно. Там все совпадает. У связного была обнаружена
тяжелая форма рака. Он сам об этом не знал. Но успел сообщить и нам в
Центр, и предупредить свою соседку. Он предполагал, что вернется. Его
увезли на операцию и он умер в больнице. Все совпадает, такое подстроить
просто невозможно. Мы даже обнаружили его страховой полис, выдаваемый в
случае смерти владельца. Наш человек сумел попасть в его дом после смерти
и даже побеседовать с этой хозяйкой.
- Ваш человек вернулся? - быстро спросил Крючков.
- Да, конечно. Он уже в Москве. В Чикаго он ездил как рядовой турист.
- За ним не следили?
- Он допускает, что следили. Но на встречу он шел без наблюдения. В
этом он убежден. Его прикрывал другой наш сотрудник и он тоже
подтверждает, что на встречу проверяющий поехал без обычного наружного
наблюдения. Вернее, им удалось оторваться и они часа два все проверяли.
- Значит, "Юджин" остался без связи?
- Практически, да.
- Что думаете предпринять?
- Мы готовим нового связного. А старого будем отзывать. Он работал с
"Юджином" уже много лет.
- Согласен, - кивнул Крючков, - вы всегда помните, что главное для нас
- это работа самого "Юджина". Где мы еще сумеем получить такую легенду и
такое прикрытие. Кстати, его информацию вы тоже проверяли? Вы ведь
работали раньше резидентом в Нью-Йорке?
- Конечно, - кивнул Дроздов, - картина одинаковая. Все его сообщения по
Великобритании стали известны англичанам и американцам. А сообщения по
самой Америке оказались верными и о них пока неизвестно ни ЦРУ, ни Сикрет
Интеллидженс Сервис.
- И здесь то же самое, - понял Крючков.
- Да, Владимир Александрович. Мы проверяли все совместно с людьми
генерала Голубева. Сомнений почти нет. У нас действует агент английской
разведки. И действует, скорее всего, на линии нашего третьего отдела.
- И он может подставить "Юджина", - негромко подвел итоги Крючков, уже
понявший, чем это может грозить лично ему.
И вдруг Дроздов сказал как раз те слова, которых больше всего боялся
начальник советской разведки:
- Он это уже сделал. Он уже выдал "Юджина" американцам. Просто он не
знает, кто именно наш агент. А американцы уже ищут "Юджина". Мы получили
сообщение сегодня утром из Нью-Йорка. За Матвеевым и Сюндомом следят
сотрудники ФБР.
17
Он смотрел на нее, словно они не виделись целую вечность. Она покачала
головой и неожиданно спросила:
- Вы так и собираетесь стоять в коридоре? Или, может, лучше зайдем в
номер.
- Если вы меня пригласите, - пробормотал он.
- У вас особая манера напрашиваться в гости, - сразу парировала Сандра,
- заявляетесь ко мне в полночь и еще ждете приглашения. Придется вас
впустить. Заходите, - она прошла в глубь номера и он, оторвавшись наконец
от стены, вошел следом, осторожно закрывая за собой дверь.
У нее был двухкомнатный сюит и она закричала из спальни:
- Входите, я сейчас к вам выйду.
Он прошел к стоявшему у столика креслу, и опустившись в него, неслышно
перевел дыхание. Выпитый алкоголь несколько непривычно бил прямо в голову.
Он давно уже не позволял себе так расслабляться. Вернее, не позволял
никогда, если не считать того единственного случая в Измире. Но тогда
подобное пьянство было скорее расчетом, а не просчетом, в отличие от
сегодняшнего вечера. Сандра вышла из спальни.
- А вы не изменились, - ровно произнесла она и сразу спросила: - Что
будете пить?
- Минеральную воду, - пробормотал он.
Кажется, она не удивилась. Достав из холодильника бутылку минеральной
воды для него и бутылку апельсинового сока для себя, разлила по высоким
стаканам напитки и протянула своему гостю один из них. И только после
этого уселась во второе кресло.
- Вы тоже мало изменились, - пробормотал он чуть пригубив стакан. - У
вас служебная командировка? Или по личным вопросам?
- Бизнес, - покачала она головой. На английском языке это могло
означать и служебную командировку и личный вопрос. Он не стал уточнять. -
Вы по-прежнему вице-губернатор?
- У нас будут выборы только в восемьдесят шестом, - напомнила она, - а
пока я по-прежнему вице-губернатор штата.
- Да, я помню как вы вели заседание сената в Бэтон-Руже, - обреченно
сказал он, - вы были просто великолепны.
- Благодарю вас. Как ваша супруга?
- Мы живем теперь отдельно. Нет, мы официально не развелись. Но живем
отдельно. Я в Нью-Йорке, она в Хьюстоне.
- Вы перебрались в Нью-Йорк? - удивилась Сандра.
- Уже несколько месяцев. Теперь в Хьюстоне лишь филиал моей компании.
- Понимаю, - кивнула Сандра, - как ваш сын?
- Как будто хорошо. Но я его редко вижу, к сожалению. А как ваша дочь?
Кажется, тогда были какие-то проблемы?
- У кого их нет, - улыбнулась Сандра, - но пока все хорошо.
Он снова выпил воду. Его мучила непонятная жажда, словно в присутствии
этой женщины он чувствовал себя не совсем уверенно, и у него постоянно
пересыхало в горле.
- Хотите еще воды? - спросила она, увидев, что его стакан почти пуст.
Он кивнул и она пошла к мини-бару доставать следующую бутылочку
минеральной. Он поднялся, принимая у нее бутылочку, и случайно коснулся ее
пальцев. И снова та обжигающая искра, которая проскочила между их ладонями
несколько часов назад, возникла на стыке их пальцев. Он не стал убирать
руку. Просто положил бутылочку на стол и смотрел в глаза женщине. Что-то в
ней было особенное, отличавшее ее от всех остальных женщин на свете. Ему
даже на мгновение показалось, что она похоже на его мать.
Сандра смотрела ему в глаза прямо и твердо, и он подумал, что впервые
рискует так пристально смотреть ей в глаза. Он поднял руки и нерешительно
протянул их к женщине. Она чуть напряглась. Но не стала отстраняться. Он
мягко потянул ее на себя продолжая смотреть в ее глаза. На ней не было ее
привычных очков и оттого лицо было как-то добрее и мягче. Он наклонился,
чтобы поцеловать ее. Кажется, алкоголь сыграл со мной совсем не злую
шутку, почему-то успел подумать он в те доли секунды, когда наклонился к
губам женщины.
Поцелуй был долгим и потому особенно сладостным. Они, наверное,
простояли так минут двадцать, прежде чем он, наконец, пришел в себя и
неуверенными движениями руки попытался расстегнуть пуговицы на ее брюках.
Она мягко помогла ему, сама снимая с себя брюки. И лишь затем дотронулась
до пуговиц его рубашки. Как они раздевались, он не помнил. Вещи
разбрасывались по обоим комнатам, в промежутках между страстными
поцелуями. А потом была постель...
Он не был развратником в том смысле, в каком полагается быть опытным
мужчинам, уже изучившим и полюбившим различные телодвижения в постели,
пытаясь произвести еще большой эффект на женщину и увеличить собственное
наслаждение. Ему даже не пришлось прибегать к обычным любовным прелюдиям.
Ее глаза в этот момент заслоняли ему весь мир, вымывая из головы остатки
разума.
И потому у них не было тех великолепных игр, которые предшествуют
заключительному возвышенному акту наслаждения. Они просто менялись
местами, познавая друг друга в эту сладостную для обоих ночь.
Последние месяцы, после отъезда из Хьюстона Кемаль не имел вообще
никаких контактов с женщинами, всецело занятый работой и проблемами
переезда. У Сандры также не было постоянного партнера. И потому их бурный
и эмоциональный взрыв кончился довольно быстро почти одновременным
яростным взрывом и наступившим после него небывалым умиротворением.
Кемаль вытер пот ладонью и откинулся на подушку. Он, не закрывая глаз,
смотрел в потолок. Потом осторожно скосил глаза влево. Сандра лежала,
также глядя прямо в потолок. И также не закрывала глаз.
- О чем ты думаешь? - спросил он.
- Ты действительно переехал в Нью-Йорк? - спросила она.
- Опять про Марту, - поморщился Кемаль, - да, я действительно переехал
в Нью-Йорк.
- Вы с ней больше не живете?
- Во всяком случае, не спим вместе, это точно. Но когда она приезжает в
Нью-Йорк вместе с сыном, то остаются в моей квартире.
- Ясно, - она по-прежнему смотрела в потолок.
- Неужели ты тогда отказала мне из-за Марты?
- И из-за нее тоже, - ответила Сандра.
- Я не совсем понял твои слова.
- Сейчас это уже неважно. Когда ты уезжаешь из Чикаго?
- Завтра утром.
- Ты прилетел на один день? - она, наконец, перевела свой взгляд на
него.
- Да, - он тоже чуть повернул голову, снова глядя ей в глаза. Теперь
они были какие-то особенно яркие, теплые, словно поглощавшие в себе все
его эмоции и чувства.
- Когда ты прилетел? - вдруг шепотом спросила она.
- Сегодня утром, - он, наконец, понял смысл ее вопросов.
- Я тоже, - прошептала она, - эта судьба, Кемаль.
Он поднял руку, дотронулся до ее волос, провел пальцем по линии ее
лица, коснулся губ.
- Да, - согласился он, - это действительно судьба. - И потянулся, чтобы
снова поцеловать ее.
На этот раз, улыбнувшись, она чуть отстранилась положив палец на его
губы.
- Не так скоро, - попросила она, - мы не дети, Кемаль. И утром тебе
улетать.
- Это что-то меняет? - спросил он.
- Наверное, нет, - подумав ответила она. - Но мы вряд ли сможем так
часто видеться, чтобы стать по-настоящему близкими людьми. Это очень
далеко, Кемаль. Чикаго, Нью-Йорк, Батон-Руж и Хьюстон. Это очень далеко, -
повторила она.
- Я бы мог приезжать, - немного упрямо сказал он.
- На уик-энд, - на подбородке у нее впервые появилась упрямая складка.
Или это произошло из-за подушки?
- Я буду девочкой для воскресных утех? - спросила Сандра.
Он нахмурился.
- Ты могла бы иногда быть не столь категоричной. Здесь в конце концов
не луизианский сенат, - резко ответил Кемаль.
- При чем тут сенат, - огорченно произнесла она, - ты бы мог быть
поделикатнее.
Он опомнился.
- Извини, - попросил он, - я был неправ. Кажется, мы ссоримся, еще не
успев подружиться.
И он улыбнулся. Складка исчезла на ее лице. Она улыбнулась в ответ.
- Кажется, теперь я понимаю, почему до сих пор не вышла замуж, - вдруг
сказала она, - у меня действительно несносный характер. Извини, я начала
первой, но согласись, наши расстояния делают частые встречи просто
нереальными.
- Разве это расстояния, - возразил он, - в тебе говорит типичный
техасский провинционализм. Я так часто летал из Турции в США и обратно.
Это не так далеко, как тебе кажется.
- Мистер путешественник знает, сколько часов нужно лететь из нашего
города в Батон-Руж? Хотя ты мне сказал, что не так часто видишься с
семьей. Так сколько раз ты летал за последний месяце Хьюстон, чтобы
повидать своего сына?
Он сжал губы. Потом выдохнул воздух.
- Ни разу. Кажется, я болван Сандра.
- Я не была бы столь категорична, - усмехнулась она и сама подняла
руку, дотрагиваясь до его лица, - кажется, мы торговались слишком долго.
В этот раз их слияние длилось значительно дольше. Они познавали друг
друга, исследуя каждый сантиметр тела партнера, наслаждаясь и отдавая все
без остатка. И мир вокруг них перестал существовать.
За окнами был уже рассвет, когда Сандра пошла принимать душ. И только
тогда он, наконец, вспомнил все подробности минувшего дня и свой
неудавшийся визит в Сисеро. Теперь нужно было соглашаться на вариант Тома
и подавать сигнал о чрезвычайном происшествии. Кажется, Сандра, как всякая
женщина, чувствовала почти интуитивно. Но в одном она права. Они просто не
смогут встречаться слишком часто.
Когда она вернулась из ванной, он уже сидел на постели, обмотавшись
одеялом. Сандра заметила мрачное выражение его лица.
- Что-нибудь не так? - поинтересовалась она.
- Все в порядке, просто я все время думаю над твоими словами. Мы могли
бы встречаться хотя бы раз в месяц. Или два, смотря как получится. Не
обязательно мне лететь в Батон-Руж, а тебе в Нью-Йорк. Мы могли бы найти
промежуточный вариант. Скажем, Атланту.
- Гениально, - с явной насмешкой парировала Сандра, - это ты сейчас
придумал, пока я принимала душ?
- Не нужно смеяться, - он поднялся, чтобы идти в ванную комнату.
- Пойми, - мягко сказала она, - я вице-губернатор штата. Я не могу
встречаться с человеком, приезжающим ко мне на уик-энд. Ты ведь должен все
понимать. Достаточно об этом узнать журналистам и вся моя карьера рухнет
моментально. Я просто не имею права встречаться с женатым человеком. К
тому же женатым на моей подруге. Ты представляешь, какой шум может
подняться в газетах, с каким удовольствием раздует этот скандал
оппозиционная партия, какой грязью меня будут поливать. Неужели
действительно не понимаешь? А мои частые визиты даже в Атланту можно легко
проверить.
- В таком случае будем встречаться каждый раз в разных городах, -
предложил он, - это единственный способ.
- Тебе это так важно? - спросила она.
- Ты должна была все понять, - он не мог произнести столь привычных для
типичного американца слов "я люблю тебя". Для этого он был слишком
восточным человеком. И по легенде, и по структуре своей души. На этот раз
она все поняла правильно.
- Иди, принимай душ. Когда выйдешь, поговорим, - кивнула она, - мы
ведем себя просто неприлично. Как молодые влюбленные. Нам уже много лет,
Кемаль. Мы взрослые люди.
- Может, поэтому я так себя и веду, - пробормотал он и пошел в ванную.
Когда он вернулся, она уже лежала в постели. Он лег рядом и посмотрел
на нее, протягивая левую руку и поднимая ее вверх. Она подняла свою правую
руку и пальцы переплелись.
- Знаешь о чем я думала, пока ты принимал душ? - спросила она.
Глаза у нее были теперь привычно вишневые, с какими-то лукавыми
искорками. Он почувствовал, как снова изменилось ее настроение.
- Я все думала, какая я дура. Почему я отказала тебе два года назад?
Представляешь, чего я себя лишала целых два года?
Он изумленно посмотрел на нее, еще не веря услышанному. И вдруг госпожа
вице-губернатор ему подмигнула.
- Может, нам стоит повторить еще раз? - И они оба расхохотались.
18
Одним из самых красивых городов мира, которые он когда либо видел в
своей жизни, был Измир. В Турции, где много неповторимых мест и
запоминающихся городов, Измир выделялся каким-то особенным очарованием. А
может, все дело было в том, что он, выросший у моря, в своем родном Баку,
видел в Измире частицу родного города с его только построенным в начале
семидесятых бульваром и набережной. Позже, уже поездив по миру, он
останется при своем мнении, по-прежнему считая Баку и Измир особыми,
неповторимыми городами со своей уникальной парково-городской зоной и
архитектурой подле раскинувшегося ласкового теплого моря. С годами к ним
просто присоединится еще и Неаполь, похожий на эти два города словно
природа решила создать нечто, продублировав эти уже существующие.
В Измире находился дом его дяди, Намика Аббаса, и его семьи. Но сначала
они прибыли в Стамбул, или Истамбул, как говорят сами турки и пишется во
всем мире. Город уже тогда, в семьдесят четвертом, поражал масштабами,
величественно раскинувшись по обоим сторонам Босфора.
Он впервые попал в Стамбул и поразился огромному городу, казалось,
слившемуся в единый музейно-базарный комплекс, в котором лавки торговцев
часто располагались в самых лучших "архитектурных" местах города, а музеи
соседствовали с торговыми рядами, как это было и сто, и триста, и пятьсот
лет назад. Первое, что он сделал, выпросил у дяди разрешения остаться на
один день в городе и походить по Стамбулу. Во-первых, это входило в его
легенду, как настоящий турок, он должен был испытывать трепет, впервые
попадая в столь величественный город, на протяжении веков бывший символом
великой империи, когда-то существовавшей в истории человечества;
во-вторых, ему просто было по-человечески интересно посмотреть этот город,
столь непохожий на другие города мира и известный ему лишь по учебникам
истории.
Сначала он отправился к собору святой Софии. Из учебника истории он
помнил, что здесь должен быть голубой собор и очень удивился; увидев
вместо этого красно-бурые стены некогда величественного собора, еще больше
он удивился, увидев возвышавшуюся напротив мечеть, не уступающую своим
величием и красотой собору святой Софии.
И потом были другое памятники, музеи и мечети древнего Константинополя,
ставшего в 1453 году центром турецкой империи и получившего имя Истамбул.
Казалось, турки утвердились на этих берегах навечно, и никогда больше имя
гордого римского императора, основавшего эту столицу Восточной Римской
Империи, не будет произнесено в стенах города. Но история распорядилась
иначе. Потерпевшее унизительное поражение в первой мировой войне,
заплатившее за эту преступную авантюру своей империей и чудом избежавшее
гибели - турецкое государство сократилось до размеров обычной средней
страны. И Истамбуле, снова ставшим Константинополем, появились французские
и английские солдаты, русские дворяне и офицеры, бежавшие от революции, и,
самое страшное, - греки, некогда владевшие всем побережьем и являвшиеся
бывшими хозяевами Константинополя.
Только воля и ум Мустафы Кемаля, прозванного впоследствии Ататюрком, то
есть отцом всех турков, сумели остановить надвигающуюся полную гибель
государства и нации, предотвратить дальнейший хаос и заложить основы
нового государственного строя - демократической республики, построение
которой станет великой целью и грандиозной мечтой признанного лидера
Турции. Константинополь снова переименуют в Истамбул, но отныне он никогда
более не будет столицей великой империи, а станет просто крупнейшим
городом новой Турции, одним из центров Европейской и Мировой торговли. А
столица будет перенесена в маленькую Анкару, расположенную в самом центре
новой Турции и ставшую с этого момента символом новой турецкой
государственности.
Проходя по широким проспектам и узким улочкам Истамбула Кемаль
вспоминал великую историю, насыщенную кровью и величием, неслыханным
падением и примерами высочайшего мужества, внушающему ужас покоренным
народам и гордость гражданам этого города на протяжении стольких веков.
Словно история этого города каким-то чудом вобрала в себя всю мощь
сконцентрированной в человеческой истории низости и грязи, величия и
блеска, торжества разума и веры в справедливость, и беспримерного падения
нравов и распутства. Здесь было все - оргии древних римских императоров и
византийских самодержцев, измена их жен и любовниц, штурмы крестоносцев и
разграбление города, величественная осада и гибель центра восточного
христианского мира, провозглашение города символом новой веры и новой
империи, гаремные интриги жен султанов и их детей, предательство и кровь
близких и родных многочисленных турецких султанов, ярость и ужас,
навеваемые этим именем на многочисленные народы империи. Здесь было все. И
оттого этот город был так загадочно непознаваем и узнаваем одновременно,
так красив и ужасен. В истории человеческой цивилизации лишь немногие
города могут сравниться по концентрации исторических событий с
Константинополем-Истамбулом. Пожалуй, лишь Иерусалим и Рим могли бы
соперничать с турецким городом за подобное качество концентрированной
истории, приходящейся на каждый квадратный метр площади этого города, на
каждый год его существования.
К вечеру Кемаль вернулся в дом, где они остановились, падая с ног от
усталости, но очень довольный За ужином дядя, одобрительно кивнув,
спросил:
- Понравилось?
- Очень, - восторженно ответил Кемаль, - это великий город.
- И очень красивый, - поднял палец Намик Аббас, - но самый красивый
турецкий город - это Измир. Завтра мы поплывем туда на корабле. Я
специально взял билеты, чтобы мы могли поплыть по морю и ты бы смог
увидеть всю красоту нашего Измира. И тогда ты поймешь, почему мы все так
любим свой город.
- Я всегда мечтал увидеть эти города, - почти честно ответил Кемаль, -
и не только Стамбул и Измир. Мне будет интересно увидеть и другие.
- Увидишь еще, - кивнул дядя, - у вас в Болгарии такого не было. Ты
турок, Кемаль, и наследник нашей славной фамилии. Никогда не забывай
этого, где бы ты ни был. Твоя настоящая родина здесь, - и он обвел рукой
пространство вокруг них.
- Да, конечно, - серьезно ответил Кемаль.
На следующий день они сели на большой корабль и поплыли на юг, в
сторону Измира. Дядя оказался прав. Поездка оставила неизгладимое
впечатление на Кемаля. И хотя большую часть пути было довольно темно,
чтобы различать красоту береговых линий турецкой стороны, проснувшись рано
утром, он вышел на палубу и несколько часов провел там, наблюдая, как мимо
проплывают греческие и турецкие острова. А потом был Измир.
Впервые попав в этот город, он испытал подлинное потрясение. Город был
не просто красив, он напоминал его родной Баку и своим вытянувшихся
полукругом бульваром у моря, и своими вечнозелеными деревьями, и даже
архитектурой, одновременно древней и современной, так органично
вписывающейся в окружающий ландшафт.
Дом его дяди стоял несколько в стороне от центра города, на окружающих
Измир холмах, и отсюда было всегда видно удивительно мягкое, спокойное
море и небольшие парусники, уходившие отсюда за горизонт. Обе дочери его
дяди были уже замужем и жили со своими мужьями, как того и требовал строго
соблюдаемый обычай. Поэтому в доме Намика Аббаса он оказался желанным и
дорогим гостем. Тетушка Мэлекэ оказалось веселой и словохотливой женщиной.
От нее Кемаль узнал множество бытовых подробностей и даже важных деталей
своего прошлого, о которых не могла знать ни советская, ни болгарская
разведки. В отличие от многих соседних стран лишь в Турции и Иране
разрешались встречи женщин с мужчинами, их выход на улицу без традиционной
мусульманской паранджи и проведение светского образа жизни. И если в
соседних Сирии, Ливане, Ираке еще можно было встретить женщин без
покрывала, то в Саудовский Аравии и в странах Арабских Эмиратов законы
шариата соблюдались весьма строго.
В Измир к дяде довольно часто приезжали его иранские друзья из
Тегерана, любившие отдыхать на побережье Эгейского моря, так напоминавшего
им собственное - Каспийское. Несмотря на традиционно не очень хорошие
отношения между фарсами, составлявшими большинство населения Ирана, и
турками, живущими в Турции, гости дяди наведывались к нему довольно
регулярно, иногда даже раз в два-три месяца. Кемаль провел в Измире более
восьми месяцев, за это время они приезжали четырежды. Лишь позднее он
узнал, что это были этнические азербайджанцы из Тебриза, населяющие
северную часть Ирана. В отличие от устоявшегося затем в Америке и Европе
мнения, население Ирана, особенно женское, пользовалось всеми правами,
вплоть до революции семьдесят девятого года, когда в Иране пал шахский
режим. При этом свобода нравов и явный вызов общественному мнению
раздражали большинство населения, состоящего из правоверных
мусульман-шиитов. Шахский режим слишком явно не считался с мнением
большинства населения своей страны, что в конечном итоге вызвало исламскую
революцию. Но, справедливости ради стоит отметить, что наиболее
"европейскими" странами в семьдесят четвертом году в Азии были Турция и
Иран, с той лишь разницей, что в Иране была неограниченная монархия
шахского режима, уже давно забытая в Европе, а в Турции режим
демократической республики часто сменяли военные перевороты армии,
наводившие таким образом порядок от зарождавшегося в стране анархического
хаоса.
В первые же дни после приезда в Измир дядя вызвал врача для любимого
племянника, уже снискавшего репутацию своими знаниями. Кемаль знал, что
врач был специально послан сюда еще несколько месяцев назад для
подтверждения версии о тяжелом ранении и коме Кемаля Аслана. Он
сознательно ни о чем не спрашивал врача, даже когда они оставались одни,
ожидая когда тот первый заговорит со своим патентом о порученном ему
задании. Но так и не дождался. То ли врач не хотел говорить на эту тему,
считая ее ниже своих профессиональных обязанностей, то ли не знал вообще,
зачем нужно было приписывать человеку кому и тяжелое сотрясение мозга,
если он их вообще не получал; но ничего не говоря пациенту, он регулярно
подтверждал все версии болгарских врачей, позволявшие Кемалю по-прежнему
проводить дни в гостеприимном доме дяди. А затем приехал Юсеф Аббас, его
американский дядюшка, из-за которого и была задумана эта грандиозная
операция.
В отличие от лысоватого Намика, его старший брат оказался полной
противоположностью. Сухой, подтянутый, с красиво уложенной шевелюрой седых
волос, в элегантных итальянских костюмах он больше был похож на
преуспевающего итальянца или испанца, чем на натурализовавшегося в Америке
турка. К этому времени он уже возглавлял довольно мощную компанию,
связанную с производителями вооружений в Техасе и Калифорнии. Кемаль
хорошо запомнил их первое знакомство в аэропорту. Они ждали вдвоем с
Намиком Аббасом, когда в салоне для особо важных гостей появился, наконец,
их родственник.
С радостным криком Намик Аббас бросился к брату. Тот, довольно спокойно
обняв младшего брата, повернулся к Кемалю. Блеснули стекла очков, и он
холодно спросил:
- Это и есть наш племянник?
- Он, он, - радостно подтолкнул Кемаля Намик Аббас. Его старший брат
протянул руку.
- Я рад, что ты наконец, вернулся к нам, - просто сказал он.
Так состоялось их первое рукопожатие. Нужно сказать, что и в будущем
Юсеф Аббас никогда не проявлял излишних эмоций. Кемаль так и не увидел его
ни смеющимся, ни улыбающимся. Лишь иногда он бывал довольным и в таких
случаях тер указательным пальцем правой руки подбородок. Это было его
единственным проявлением эмоций. В машине Намика Аббаса они ехали
вчетвером. Впереди сидели водитель и Кемаль. Оба брата о чем-то говорили
на заднем сиденье, когда вдруг Юсеф спросил:
- Кемаль, как ты себя сейчас чувствуешь?
- Как будто хорошо, - не поняв вопроса ответил "племянник", - врачи
говорят, что уже нет никакой опасности.
- В любом случае тебя нужно будет показать хорошим врачам во Франции
или у нас в Америке, - спокойно сказал Юсеф, от чего Кемаль весь сжался.
Подготовить "врача" за такой короткий срок советская разведка могла не
успеть. А это было равносильно провалу. Но он, лишь кивнув, снова
повернулся вперед.
Вечером они ужинали в доме Намика Аббаса и радушный хозяин позвал на
торжественный ужин в честь приезда старшего брата всех своих друзей и
родных, своих дочерей, их мужей и родителей. Веселье продолжалось уже
довольно долго, когда Кемаль, вышедший на балкон чуть передохнуть от
обильных яств, подаваемых на стол, вдруг обнаружил рядом с собой дядю
Юсефа, задумчиво смотревшего вперед. В руках у старшего дяди была
традиционная сигарета. Он курил только "Мальборо" и не признавал других,
причем свои сигареты он возил с собой, считая, что местные явно уступают
по качеству производимым в Америке. Дядя смотрел на раскинувшийся внизу
город и молчал. Долго молчал. Потом наконец, спросил по-английски:
- Ты помнишь своего отца?
- Не очень хорошо, - ответил Кемаль, - мне ведь было всего пять лет.
Помню, как мы переезжали в новый дом в Филадельфии и я поранил себе руку.
- Да, действительно, - кивнул Юсеф Аббас, - ты тогда сильно плакал и я
подарил тебе игрушку. Такого смешного "медвежонка.
- Это была моя любимая игрушка, - улыбнулся Кемаль.
- Ты ее помнишь? - кажется, удивился дядя.
- Простите меня. Вы разрешите мне удалиться на одну минуту? Я хочу вам
кое-что показать, - сказал вдруг Кемаль.
Дядя молча кивнул головой. Он поспешил к себе в комнату, бегом поднялся
на второй этаж и, быстро достав плюшевого медвежонка, спустился вниз. Дядя
по-прежнему стоял один на балконе и дымил уже новой сигаретой. Он вообще
много курил, отметил Кемаль. Ничего не говоря, он протянул медвежонка
дяде. Тот, сначала не поняв, взял игрушку и, только рассмотрев ее
внимательно, вскинул голову.
- Та самая? - спросил, поняв, какую именно игрушку принес его
племянник.
Тот улыбнулся.
- Вы ее узнали?
- Ты привез ее с собой в Турцию? - в голосе Юсефа Аббаса впервые
послышались какие-то теплые нотки.
- Да. Она всегда была со мной. Я помнил, что вы ее мне подарили, -
решил добавить чуточку импровизации Кемаль, - это была моя любимая
игрушка.
Дядя еще целых полминуты, разглядывал медвежонка и затем вернул его
племяннику.
- Как странно, - сказал он, - я думал, что ты давно уже ее потерял.
Кемаль снова улыбнулся.
Теперь дядя смотрел на него.
- Ты хорошо говоришь по-английски, - сказал он уже на турецком, - у
тебя правильное произношение. Значит, не забыл, это очень хорошо.
- Некоторые слова я вспоминаю с трудом, - признался Кемаль.
- Слушай, Кемаль, - сказал он, - тебе нравится здесь в Турции, в
Измире?
- Очень нравится, - поспешил сказать Кемаль. Он знал, что нельзя
форсировать события.
- Это хорошо. Здесь наша Родина, наши корни. Но ты бы не хотел
навестить меня в Америке? Намик хочет летом приехать ко мне, ты бы мог
прилететь вместе с ним.
- Если он меня возьмет, - неуверенно произнес Кемаль.
- Возьмет, - властно сказал Юсеф. - Давай вернемся в дом. - Он
повернулся, собираясь идти в дом, когда вдруг посмотрел на Кемаля и
попросил. - Отдай мне эту игрушку, Кемаль.
- Игрушку? - удивился Кемаль. - Зачем он вам, дядя?
- Будем считать, что это мой каприз. Я верну ее тебе сразу, как только
ты приедешь в Америку. Не беспокойся, с ней ничего не случится.
- Берите, - протянул он игрушку, не понимая почему Юсеф Аббас стал
вдруг таким сентиментальным.
Дядя, забрав игрушку, поспешил в дом.
Следующие три дня они были вместе. Ездили то морю, обедали в
ресторанах, гуляли по бульвару Измира. Дядя много и долго расспрашивал
Кемаля с его взглядах на современную Америку, о его жизни в Болгарии, о
матери, об учебе в институте. Он обращал внимание на ошибки племянника,
терпеливо поправляя его, если тот сбивался и не совсем правильно говорил
некоторые слова по-английски. И всегда сохранял при этом обычно спокойный,
деловой тон ничем не высказывая своих эмоций. Словно сам Кемаль волновал
его меньше всего.
Юсеф не был никогда в Болгарии. К тому времени, когда овдовевшая семья
его брата переехала в Болгарию, он остался в Америке, а между Болгарией, с
одной стороны, и Турцией с Америкой - с другой, опустился железный занавес
и не только поездки, но даже телефонные разговоры стали практически
невозможными. И потому Кемаль мог спокойно беседовать со своим "дядей", не
опасаясь проговориться или ошибиться в малозначительных деталях. Его
болгарская легенда была сработана на совесть.
В последний день Намик Аббас дал привычный банкет в честь брата, собрав
огромное количество гостей. Старший брат сидел на банкете по-прежнему
холодный и несколько замкнутый. А потом братья уединились и о чем-то долго
говорили. Кемаль обратил внимание на глаза выходившего из комнаты старшего
брата Намика Аббаса. Они были красными и опухшими, словно тот плакал.
На следующее утро они поехали в аэропорт провожать Юсефа, улетавшего в
Стамбул, откуда он должен был лететь в Нью-Йорк с посадкой в Брюсселе, а
затем перелетать в свой Хьюстон. С Кемалем дядя попрощался, протянув ему
руку и холодно пожав ее, словно из было всех этих встреч и бесед. А вот
Намик Аббас, которому старший брат тоже протянул руку, внезапно не
выдержал и, обняв брата, снова прослезился, словно узнал некую тайну, так
взволновавшую его. Юсеф Аббас позволил брату обнять себя, но, по привычке
сохраняя спокойствие, лишь кивнул младшему брату и поспешил к самолету.
Домой они возвращались вдвоем, на этот раз сам Кемаль сидел за рулем, а
обычно разговорчивый и веселый дядя всю дорогу тяжело молчал. И лишь когда
они подъехали к дому, сказал:
- Летом мы полетим с тобой в Хьюстон, Кемаль. Тебе нужно будет помогать
дяде в его делах в Америке.
- Странно, - ответил Кемаль, - почему ничего не сказал сам дядя Юсеф?
Он говорил, что хотел бы, чтобы мы прилетели туда вместе.
- Он и не скажет, - всхлипнул вдруг Намик Аббас, - он очень болен,
Кемаль. Врачи считают, что ему осталось не так много жить. И он хочет,
чтобы ты прилетел в Америку.
- Неужели советская разведка знала и это? - ошеломленно подумал Кемаль,
в полной мере вдруг осознавая степень подготовленности этой операции и ее
масштабы.
19
В Нью-Йорк он вернулся точно по расписанию. Они договорились с Сандрой,
что она прилетит к нему через две недели в Нью-Йорк и остановится в одном
из небольших отелей, которые можно найти в городе, не привлекая внимания
остальных гостей. Правда Кемаль предлагал снять квартиру или встречаться у
него дома, но Сандра отказалась наотрез. Ей казалось постыдным заниматься
любовью на супружеской постели Кемаля, в его спальне, куда заходила Марта,
пусть даже и не спавшая на этой кровати. А снятые частные квартиры просто
вызывали у нее отвращение. Они хороши для девочек по вызову, гневно
заявила Сандра и они больше не обсуждали этой темы.
Вернувшись в город, он снова встал перед нелегкой дилеммой выбора.
Нужно либо было согласиться с мнением Тома и проводить исключительно
рискованную операцию безо всяких шансов на успех, либо ждать, послав
запрос по каналам чрезвычайного сообщения в Канаду. Помощь в этом случае
могла придти не раньше чем через два-три месяца, раньше руководство ПГУ
могло просто не успеть. А за это время окопавшийся в КГБ "крот" мог
принести много вреда. Нужно было принимать меры, и как можно быстрее.
Значит, придется соглашаться на вариант Тома. Альтернативы они просто не
имели.
Но звонить Тому он не хотел. Отправив сообщение в Канаду с просьбой
срочно выйти на связь, он три дня обдумывал сложившуюся ситуацию, пока ему
не позвонил сам Том.
- Вы виделись с нашими друзьями? - спросил его связной. Они давно уже
говорили на особом языке, понятном только им двоим.
- Нет, к сожалению не удалось. У них неприятность. Умер их поставщик, -
коротко сообщил он.
- Интересно, - сразу все понял Том, - как все это сложно, Кемаль. Вам
не кажется, что нужно что-то делать?
- Конечно, нужно, - согласился он, - но я не могу решить, как
правильнее поступить в этой ситуации.
- Я к вам приеду, - решительным тоном сказан Том, - нам нужно вместе
обсудить проблему.
- Хорошо, - обреченно согласился Кемаль, - я буду ждать вас завтра у
себя в офисе.
На следующий день Том прилетел. Они встретились недалеко от
Центрального парка, на восьмидесятой стрит, почти рядом со знаменитым на
весь мир музеем "Метрополитен Арт", известным многочисленными шедеврами,
собранными в его стенах. Музей располагался в южной части Центрального
парка между восьмидесятой и восемьдесят четвертой стрит и, кроме всех
своих достоинств внутри здания, выделялся и величественной архитектурой,
вобравшей в себя лучшие достижения американского зодчества конца
девятнадцатого века. Здание музея затем неоднократно перестраивалось, и
стеклянная крыша над мощной колоннадой "Метрополитена" должна была
символизировать новые веяния в архитектуре и создавала необходимый простор
и большое пространство для экспонатов музея. По предложению Кемаля они
пошли в музей, где решили спокойно поговорить.
Он любил бывать здесь. Этот музей был зримым свидетельством
человеческой славы. Входивший в число самых крупных музеев мира, он
потерял право называться только музеем даже такой великой и богатой
страны, как Соединенные Штаты. Подобно Лувру или Эрмитажу, он был
достоянием всего человечества. И в полной мере осознавая себя этим
достоянием, он помогал любому пришедшему сюда посетителю ощутить мощь и
разум человеческой мысли, помогал выстоять и победить столь тщедушному
существу, как человек, казалось обреченный с самого рождения на смерть и
забвение, но попирающий века и тысячелетия своим гением и трудом.
Здесь было представлено все - от египетских пирамид и древних греков до
современного искусства. Лучшие полотна Рембрандта, Рафаэля, Босха,
Брейгеля казались несокрушимым гимном человеческим чувствам. Но больше
всего Кемаль любил творчество импрессионистов, столь блестяще
представленное в музее. Он поднимался на второй этаж, где были расположены
залы с картинами импрессионистов и снова и снова погружался в сладостный
мир искусства. Тулуз-Лотрек и Сезанн, Монэ и Гоген, Сера и Ренуар. Он мог
любоваться их мастерством вечно, такое наслаждение получал он от этого
совершенства.
Они поднимались по лестницам, после того как сдали свою верхнюю одежду,
купили билеты и прицепили к лацканам пиджаков фирменные значки музея.
Кемаль хотел провести Тома, никогда не бывавшего здесь, в залы
импрессионистов и потому так нетерпеливо проходил остальные, не давая
своему связному даже оглядеться, хотя Том и не собирался задерживаться.
Его мало волновали картины. Его больше интересовал сегодняшний разговор с
Кемалем. Он приехал в Америку, уже имея солидный стаж работы и практику за
рубежом. Он приобрел опыт, но потерял способность радоваться увиденному и
какую-то детскую познавательность. За все в этой жизни следовало платить.
Опытом люди часто называют устоявшуюся привычку, а выход из детского
возраста почему-то нарекли переходным периодом. Может, все гении
человечества счастливо избежали этого переходного периода, получив
уникальную возможность остаться в своем детстве и осознавать мир с
уникальной детской непосредственностью и радостью. Том был лишен этого. И
потому, он шел по залам, даже не обращая внимания на картины, лишь
сознавая, что место выбранное для встречи действительно удобно, так как в
этих залах трудно спрятаться человеку, решившему подслушать их разговор.
В отличие от него, Кемаль попал в Америку совсем молодым человеком, что
требовалось по легенде. И, несмотря на строгий отбор в КГБ и суровую
подготовку, сумел сохранить в душе удивительное чувство прекрасного. Попав
впервые в этот город, такой огромный и такой непонятный одновременно, он
поспешил в этот музей, чтобы увидеть воочию картины, о которых он мог лишь
слышать. И увиденное потрясло его.
- Ты пытался выйти на связь со своим связным? - спросил его Том, когда
они уже поднялись на второй этаж.
- Он умер. Нет, его не убили, - сразу поправился Кемаль, заметив
выражение лица помощника, - он действительно умер в больнице. И перед
смертью просил предупредить о предстоящей операции.
- Кого просил? - не понял Том.
- Свою соседку. Свое завещание на нее он переписал.
- И ты разговаривал с этой соседкой? - Том остановился в изумления.
- Не останавливайся, - попросил Кемаль, - я хочу показать тебе картины
импрессионистов. Идем дальше.
- О чем вы с ней говорили? Она сказала тебе пароль? - прошипел
рассерженный Том. Он отвечал и за безопасность Кемаля.
- Сказала. Только успокойся. Ничего страшного не произошло. Он сообщил
ей пароль с таким расчетом, чтобы она ничего не поняла. Она ничего и не
поняла. Просто рассказала мне о его болезни и смерти. По-настоящему он
герой, о котором никто никогда не узнает. И это очень обидно.
- Этот "герой" оставил нас без связи, - фыркнул Том, - что думаешь
делать?
- Пока не знаю. У меня есть канал чрезвычайной связи на самый крайний
случай. Но меня предупреждали, что в таком случае сообщение может дойти не
очень быстро. Этот канал был для исключительных случаев, если мне нужно,
не привлекая к себе внимания попросить новую связь или...
Он вдруг замолчал.
- Или... что?
- Или если я почувствую, что не могу больше тебе доверять, - честно
ответил Кемаль.
- В честной игре наших шефов нельзя упрекнуть, - вздохнул Том, - они
всегда придумают какую-нибудь пакость. Ты уже отправил сообщение?
- Конечно. Как только прилетел в Нью-Йорк. Мы уже пришли. Посмотри,
какая прелесть. Это "Две таитянки" Гогена.
Том равнодушно пожал плечами.
- Ничего особенного. Просто некрасивые бабы с грудями. Я такие вещи
совсем не понимаю. Ну, что интересного в этих мордастых и грудастых
женщинах?
- Ты с ума сошел, Том, - воскликнул пораженный Кемаль, - нам же читали
лекции по эстетике, по мировой культуре.
- А я на них всегда спал. Меня это как-то не очень интересовало, -
признался Том, - ты думаешь, эта соседка не была подставкой американцев?
- Не была, я проверял, - успокоил его Кемаль, - ты лучше посмотри сюда.
Это Тулуз-Лотрек. Его знаменитый "Флирт". Портрет называется - Англичанин
господин Уорнер в "Мулен Руж".
- Нам лучше выяснить про другого англичанина, - многозначительно сказал
Том, даже не посмотрев на картину.
- Ты опять за свое - нахмурился Кемаль, отходя от картины. - Это
слишком рискованно, Том.
- У тебя есть другое предложение? - спросил Том. - Раз они вышли на
Сюндома, значит, знают и про Матвеева. Мы должны рискнуть, постараться
передать им дезинформацию. И проследить путь этого сообщения. Только таким
образом мы сможем узнать, почему у нас были столь явные провалы по Англии.
И почему, наконец, они вышли на моего шведа.
- Наверное, ты прав, - расстроенно ответил Кемаль, автоматически
подходя к другой картине. Это было полотно Ренуара "На лугу".
- Интересная картина, - сказал на этот раз сам Том, - чем-то напоминает
наших живописцев. Шишкина, например.
- Господи, - взмолился Кемаль, - раз ничего не понимаешь, хотя бы
молчи. Идем лучше направо. Там мой любимый Клод Монэ. Может, это тебе
больше понравится.
- К чему такая экзальтация, - пробормотал Том, - вот уж не думал, что
ты такой поклонник живописи. Ты часто ходишь в этот музей?
- Часто. Посмотри, какая красота, - показал на картины Монэ Кемаль.
Том огляделся. Буйное цветение красок, парад цветов на картинах вызвали
у него смешанные чувства. Как разумный человек, он понимал красоту. Но
понимал лишь разумом. Чувства его оставались невосприимчивыми к подобным
пиршествам духа. Кемаль огорченно махнул рукой.
- Давай уйдем отсюда. Ты все равно не хочешь смотреть.
- Почему, - возразил Том, - вон там интересная картина. Художник,
кажется, рисовал ее точечками.
- Хорошо, что тебя никто не слышит, - улыбнулся Кемаль.
- Дело в том, - спокойно произнес вдруг Том, - что я прекрасно знаю,
кто эти мастера и могу отличать почерк любого из них. И даже рассказать
тебе о любом. Но мне эти картины сейчас не нужны. Они только отвлекают.
Когда мне будет нужно, я вспомню и Сезанна и, даже, чем отличается Клод
Монэ от Эдгара Манэ. И, наконец, узнаю характерный стиль вон той
"точечной" картины, принадлежащей "неоимпрессионисту" Жоржу Сера.
- Негодяй, - воскликнул рассерженный Кемаль, - значит, ты все это время
притворялся.
- Ничего подобного, - возразил Том, - я действительно считаю, что все
это сейчас нам не нужно. Вот когда мы решим наши проблемы, тогда ты можешь
снова ходить сюда на импрессионистов. А если откровенно, то я
действительно не понимаю, почему грудастые бабы Тициана или Ренуара,
по-разному грудастые, согласен, вызывают такой восторг. Я уже не говорю о
совершенно бредовых вещах Гоген...
