Константин Михайлович Станюкович. Похождения одного благонамеренного
страница №3
..., довольно... Читайте-ка Филарета...Я начал читать проповеди...
- Ах, как вы сегодня читаете!.. Ничего не слышно...
Я стал читать громче.
- Да нельзя так, молодой человек (с некоторых пор она перестала
называть меня мосье Пьером), или вы смеетесь над больной старухой?.. Вы
слишком громко читаете...
Я понизил голос...
- Оставьте пока Филарета в покое... - опять закапризничала старуха. -
Давайте что-нибудь полегче...
Я развернул наудачу "Вестник Европы". Смотрю: рассказ Золя.
- Угодно вам прослушать новый рассказ Золя?..
Она мотнула головой, и я начал...
Рассказ был несколько скабрезен, но старушка внимательно слушала... Я
читал так с четверть часа. Тем временем Марья Васильевна, по обыкновению,
ушла из комнаты... Прошло еще с полчаса... Я взглянул на старуху... Она
моргала глазами... Я стал читать тише... Вижу, она дремлет... В комнате
тишина. Свет от свечей чуть-чуть освещал дряхлое, старческое лицо... Я опять
взглянул... глаз было не видно, а рот полураскрыт... Нижняя губа совсем
отвисла... Безобразное лицо! Я опустил глаза на книгу.
Я замолчал и взглянул опять на старуху... Она не шевелилась. В комнате
было совсем тихо и полутемно... Мне стало вдруг страшно... Я снова начал
читать, сперва тихо, потом громче и громче; взглянул опять на старуху, она
все-таки не шевелилась...
"Уж не умерла ли она? - подумал я, продолжая чтение... - Ведь вот лежит
теперь, быть может, мертвая, а ты все читай... читай до девяти часов... Хоть
бы кто-нибудь пришел сюда..."
Прошло еще с четверть часа... Никто не приходил, а она все не открывала
глаз...
Мне сделалось жутко... Я опять перестал читать и тихонько вышел в
гостиную. Там никого не было. Я прислушался, не раздастся ли где голоса...
Везде тишина... Марья Васильевна, очевидно, ушла в дальние комнаты... Я
снова вернулся в будуар, взглянул в лицо старухи, и показалось мне, будто
она в самом деле мертвая...
Я струсил. Не мертвой струсил, а в голову мне закралась страшная мысль:
я оставался один в комнате, при старухе могли быть деньги.
От этой мысли у меня пробежали по телу мурашки, и я решился идти в
соседнюю комнату, откуда часто выходила внучка. Я сперва постучал - ответа
не было. Тогда я осторожно открыл двери и очутился в небольшой проходной
комнате, откуда дверь вела в другую.
Я тихо отворил двери и остановился у порога.
В ярко освещенной большой комнате, по стенам которой висели картины, а
по углам стояли бюсты, невдалеке от рояля, за мольбертом сидела Екатерина
Александровна и серьезно разглядывала какую-то картину. Свет падал на
девушку сбоку. Я видел ее вполоборота. Она до того увлечена была созерцанием
картины, что не шелохнулась при легком скрипе дверей и продолжала
разглядывать картину, подправляя ее кое-где мазком.
Она была в черном шерстяном платье, обливавшем ее стройный стан. Черные
волосы падали на белый благородный лоб. Глаза были оживлены и блестели
одушевлением. Она разглядывала картину и, по-видимому, была ею довольна.
Я замер на месте. Эта блестящая комната с артистической обстановкой, с
изящной мебелью, картинами, цветами, щекотала нервы. И в этом уютном,
роскошном гнездышке молодая девушка казалась какою-то чарующей богиней. Я
вспомнил свою убогую квартиру, вспомнил, как жили мы с отцом, и чувство
зависти закралось невольно в сердце...
Вот как надо жить! Вот как живут люди!
И я уж мечтал, что эта красавица моя жена. Я вхожу в комнату не как
вор, а как повелитель. Неужели я не могу этого достичь? Стоит только
захотеть! И я хотел в эту минуту, хотел всеми нервами моего существа быть
богатым во что бы то ни стало.
Она вдруг поднялась и отошла в сторону, а я все стоял и совсем забыл о
старухе. Я жадно глядел на красавицу, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить
очарования.
Но вот она повернула голову в мою сторону. Я пошел к ней.
Она чуть-чуть вскрикнула от неожиданности, задернула мольберт зеленым
чехлом, сделала несколько шагов мне навстречу и остановилась. Мне
показалось, что она немножко испугалась; губы ее вздрагивали, взгляд был
испуганный. Она скоро оправилась и холодно спросила:
- Что вам угодно? Как вы попали сюда?
- Извините, я никого не нашел в гостиной. Ваша бабушка задремала и не
просыпается. Я испугался, шел сказать кому-нибудь и... и очутился в этой
комнате.
- Благодарю вас!.. Пойдемте.
С этими словами мы быстро вышли из комнаты. На ходу она тревожно
спросила:
- Давно бабушка спит?
- С полчаса.
Мы вошли в комнату. Старуха не просыпалась. Екатерина Александровна
подошла к ней и тихо проговорила "Бабушка!"
Старуха открыла глаза, но не могла прийти в себя.
- Читайте, читайте! - пролепетала она каким-то шепелявым голосом. - Я
слушаю.
- Бабушка, проснитесь, это я!
Екатерина Александровна придавила пуговку от электрического звонка и
поднесла старухе под нос флакон.
- Ты что это, Катя? - очнулась наконец старуха.
- Ничего, бабушка. Как вы себя чувствуете?
- Хорошо, хорошо, моя родная. Я чуть-чуть вздремнула. Марья Васильевна,
где вы? Платок!
Марья Васильевна подала платок и юлила.
- А молодой человек здесь? Он сегодня скверно читал. И бог знает что
читал. Что вы это читали? Разве так можно читать? Я не люблю, когда так
читают.
Екатерина Александровна взглянула на меня таким добрым взглядом, словно
бы прося извинения за слова старухи, что я изумился. Она успокоила старуху и
тихо передала Марье Васильевне приказание послать за доктором.
- Вы, молодой человек... Где же он? Отчего он не читает? Пусть он
читает! Ах, что вы со мной делаете? Вы, кажется, уморить меня хотите.
Она захныкала и заплакала.
- Послали за доктором? - тихо шепнула Екатерина Александровна.
- Доктор сейчас будет! - отвечала Марья Васильевна, возвращаясь через
несколько минут в комнату.
А старуха опять впала в какую-то сонливость и только лепетала:
- Читайте же.
Екатерина Александровна умоляющим тоном просила меня читать.
Я раскрыл книгу наудачу и начал читать. Вероятно, под влиянием чтения
старуха снова заснула.
- Благодарю вас... очень благодарю вас, - горячо сказала Екатерина
Александровна, пожимая мне руку. - Вы устали... теперь не надо читать...
Довольно... А на бабушку вы не сердитесь. Она ведь совсем больная... Вы не
сердитесь... Вы придете завтра?.. Она привыкла к вашему чтению и сожалела,
что вас не было... Вы, кажется, были больны?
- Я простудился...
- А плечо не болело... нет?..
Я покраснел.
- Нет, не болело!.. - ответил я.
Она чуть заметно улыбнулась, но улыбка была добрая, хорошая улыбка.
- Не сердитесь и вы на меня! - прошептал я, кланяясь.
- Я?.. за что?.. Я была виновата, а не вы... Вы были вправе сказать мне
то, что сказали... Но только вы не так поняли... Впрочем, об этом
когда-нибудь после...
Она ласково кивнула мне головой, и я ушел торжествующий, что наконец
эта гордая девушка заговорила со мною по-человечески и даже созналась, что
была виновата.
Начало было сделано. А там - кто знает, что будет дальше.
Я возвращался весело домой и всю дорогу припоминал роскошь комнаты и
красоту этой загадочной девушки.
Вот как люди живут!..
И вспомнилась мне Лена... Смешная! Она все ищет, верно, какой-то
"правды" в нашем захолустье... И она мне в это время показалась такой
смешной, а наше захолустье таким мизерным!
Я шел теперь твердым шагом по бойким улицам и смотрел кругом с
уверенностью. Что-то говорило мне, что я не пропаду здесь, не погибну, а
пробью себе дорогу и буду пользоваться жизнью полно, широко... Когда я
пробьюсь, тогда и о правде можно будет подумать... Тогда и Леночка будет
меня уважать... А теперь?.. Теперь и она, пожалуй, презирает меня...
Несчастных все презирают... Лучше же быть молотом, чем наковальней.
Наковальней?.. Избави бог!
XI
Наступил май месяц.
Однажды, когда я пришел к Николаю Николаевичу, он объявил, что
рекомендовал меня Рязанову и что тот просил на днях у него побывать. Генерал
снова выразил уверенность, что господину Рязанову я понравлюсь.
- Вот Рязановой понравиться трудней... Она... взбалмошная бабенка, и
муж ее чересчур балует... Сумейте и ей понравиться... Ну, тогда вы выйдете
победителем...
Сам генерал уезжал на днях в деревню.
Я поблагодарил Николая Николаевича, и мы простились друзьями. Он
облобызал меня, благословил, советовал ходить в церковь и просил осенью
непременно побывать у него...
- Опять вместе будем работать... Ну, до свидания, мой молодой друг! -
торжественно проговорил Николай Николаевич, осеняя меня крестом. - Да
напишите мне, как вы покончите с Рязановым... Я просил за вас, и он обещал
вас принять под свое покровительство. Сумейте только понравиться им.
Особенно жене...
"Херувим" тоже благословил меня, за что я поцеловал ее руку, пальцы
которой, по обыкновению, были замараны в чернилах. С племянницей обменялись
рукопожатиями.
- Не забывайте же нас!.. - крикнул вдогонку Остроумов. - Осенью еще,
быть может, придется вам заработать хорошие деньги... Сами знаете, я труд
ценить умею.
Я про себя улыбнулся и еще раз простился с генералом. Не думал я тогда,
что впоследствии нам придется встречаться при совершенно других
обстоятельствах.
Вечером я, по обыкновению, шел к старухе. Приходилось дочитывать
последние три дня. Неделю тому назад она мне объявила, что скоро уезжает.
Эти дни я не видал внучки или видал ее мельком. Она снова сторонилась от
меня и не удостоивала вниманием. Пройдет, кивнет, и хоть бы слово!
"А когда нужно было успокоить бабушку, тогда откуда ласковость
бралась!.. Эгоисты они... все эгоисты!" - мысленно бранил я ее.
Подхожу. Швейцар останавливает меня.
- Напрасно подниметесь...
- А что?
- Княгиня в ночь приказала долго жить...
- Ну?
- Верно... Теперь наверху родственников... родственников...
- А очень она была богата?
- Страсть... Сказывают, миллион у нее... Да только родственники
напрасно. Она все внучке отказала... барышне... Барышня славная!
- Екатерине Александровне?
- Ей самой... Хорошая барышня!..
Грустно отошел я от подъезда и тихо поплелся домой. Вот тебе и раз!..
Теперь я никогда не увижу Екатерины Александровны... никогда!.. А я еще,
дурак, мечтал черт знает о чем!..
Новость эта меня поразила... Хотя я и должен был скоро прекратить
чтение, но оставалось еще три дня, и я рассчитывал в эти дни как-нибудь
вызвать на разговор молодую девушку и высказать все... все, что накипело у
меня на душе... Быть может, она поняла бы меня, оценила!..
"Берегись!" - раздалось около меня. Пролетела пролетка, и меня
забрызгали грязью... Я только сжал кулаки и послал вслед ругательства...
А дома Софья Петровна встретила меня какая-то грустная... Она последнее
время заметно изменилась... Куда девалась ее веселость?.. Точно что-то
мучило ее... Она несколько раз заговаривала о лете, но я избегал разговоров
об этом, говоря, что еще время впереди есть... Надо было покончить сперва с
Рязановыми, а там видно будет... Не киснуть же мне в самом деле с ней вдвоем
на Екатерининском канале!.. Она все соблазняла меня по воскресеньям на
острова, но я более отмалчивался...
- Послушай, Петя (она все-таки меня звала "Петей"). Послушай, Петя, -
начала она за обедом. - Так как же летом?
- Надо, Соня, работы искать... Сама знаешь, я без занятий...
- Лето-то отдохни... Право, отдохни... Мы будем вместе на острова
ездить...
- Работать надо...
- Ах ты какой... Ну, слушай... впрочем, нет... (Она вдруг вся
зарделась.) Я тебе после скажу... радость скажу... Нас обоих касается...
Она с каким-то особенным выражением посмотрела на меня.
- Говори теперь...
- Нет... нет... не скажу... после...
Я не настаивал.
После обеда посыльный подал мне письмо. Я вскрыл его. В нем было
тридцать рублей и письмо следующего содержания:
"Милостивый государь,
Петр Антонович!
Вы, вероятно, уже слышали, что бабушка моя вчера скончалась. Позвольте
мне еще раз поблагодарить вас за ту доброту, с которой вы прощали капризы
больной старушки, и еще раз напомнить вам, что покойница всегда выражала
признательность за ваш труд.
Благодарю вас и смею уверить, что я всегда к вашим услугам, если только
мои услуги могут быть вам полезны.
Уважающая вас Екатерина Нирская.
При сем прилагаю следуемые вам за месяц тридцать рублей".
Я несколько раз прочел эти строки, написанные изящным английским
почерком. Меня задел за живое тон письма, особенно последние его строки: "Я
всегда к вашим услугам, если услуги мои могут быть вам полезны"! Ясно, она
смотрит на меня с высоты своего величия, эта гордая барышня, и допускает
знакомство только в качестве благодетельницы бедного чтеца, лишившегося
занятий.
- Тебя огорчило письмо... От кого это? - спросила Софья Петровна.
- От богатой наследницы.
- Можно прочесть? - как-то робко продолжала молодая женщина.
Я бросил ей письмо.
Она прочитала его и с сердцем заметила:
- Чего она лезет с письмами!
- Как же, нельзя! Надо порисоваться! Я, мол, не прочь порекомендовать
вас, молодой человек. Вы хорошо читали сумасшедшей старухе, и, если хотите,
я вам еще такую старуху подыщу.
- Да ты не сердись так! Ты ужасно обидчив, Петя. Стоит ли так
сердиться? Плюнь ты на нее, разорви письмо, и дело с концом!
- Нет. Их за это надо обрывать. Я отвечу ей.
- К чему? Ну, разве тебе не все равно, что она пишет?
- Ты этого не понимаешь, - резко ответил я.
И Софья Петровна, по обыкновению, тотчас же покорно замолчала.
Я написал Екатерине Александровне ответ (досадно только, что не было у
меня бумаги с вензелем), в котором благодарил за желание быть мне полезной и
надеялся, что мне не придется возобновлять с ней наше "случайное" знакомство
именно с этой целью. Письмо было короткое и сухое.
Я перечитал свой ответ и отправил письмо.
- Пусть прочтет!.. Пусть знает, с кем она имела дело!..
Я спрятал записку Екатерины Александровны, и, признаться, грустно мне
было, что наше знакомство прервалось так быстро.
Задумчивый, сидел я у себя в комнате и не слышал, как вошла Софья
Петровна.
- Петя! - тихо произнесла она.
Я поднял голову. Софья Петровна стояла передо мной печальная.
- Ты, кажется, и не интересуешься тем, что я обещала сказать тебе?
- Ах, да... Что это за новость?
- Это новость очень серьезная.
- Ну?..
Она обвила руками мою шею и, наклонившись надо мною, произнесла
шепотом:
- Я беременна, Петя...
В первый момент известие это не произвело на меня впечатления, но затем
мне сделалось очень досадно и скверно.
- Ты молчишь. Ты не рад?
Я пожал руку Софьи Петровны. Бедная женщина была совсем смущена.
- Чему же радоваться, Соня? - нежно проговорил я. - Только одни заботы!
- Только?
Она совсем печально глядела на меня.
- Нам, бедным людям, дорога такая роскошь.
- Как ты говоришь - роскошь? - повторила она.
- Еще бы!.. Нам надо самим пробиваться, а тут еще...
- Замолчи, замолчи, пожалуйста, - перебила она и вышла из комнаты.
Я пошел к ней. Она сидела на диване и тихо плакала.
- Послушай, Соня... Надо быть благоразумной, а ты все плачешь... Разве
я обидел тебя?..
Она молчала.
- Ну, рассуди сама... Можно ли радоваться твоему сюрпризу?
И я стал ей доказывать, что радоваться нечему.
Она слушала очень внимательно. Когда я кончил, она поднялась с места,
подошла ко мне и пытливо заглянула мне в глаза... В это время лицо ее было
серьезно, очень серьезно.
- Ты недоволен?.. - тихо проговорила она.
- Большой радости нет.
- И пожалуй, посоветуешь мне отдать ребенка в воспитательный дом?
Наконец она сама произнесла слово, которое давно вертелось у нее на
языке. Должно быть, на лице моем она прочла одобрение, потому что вдруг
побледнела, зашаталась и как сноп повалилась ко мне на руки.
"Скорей, скорей надо покончить с этим! - думалось мне, пока я приводил
ее в чувство. - Не связать же себя навеки ради того, что глупый случай вдруг
сделал меня отцом!" Из-за такой случайности я не намерен был откапываться от
своих планов и смолоду закабалить себя.
Софья Петровна открыла глаза. Я стоял подле и утешал ее.
- Ты меня не любишь, - были первые ее слова.
Я успокоивал ее, говоря, что напрасно она так думает, что я люблю, но
что есть положения, при которых человеку нельзя приносить все в жертву
любви.
Она выслушала и вдруг бросилась мне на шею. Покрывая меня поцелуями,
Соня проговорила:
- Да разве я прошу жертв? Ничего, ничего не прошу... Только люби
меня... люби! Ведь я тебя люблю, как никого и никогда не любила!
Она рыдала и в то же время улыбалась.
- Ведь ты... ты честный человек? Ты не стал бы обманывать меня?.. Это
было бы... Прости... Я бог знает что говорю...
И она снова обнимала меня. А я молча стоял и думал, как бы лучше выйти
из глупого положения, в которое поставила меня связь, и в то же время не
слишком огорчить эту добрую женщину.
XII
На другой день, в десятом часу утра, я занялся туалетом с особенною
тщательностью, потом зашел к парикмахеру постричься и, скромно причесанный,
как следовало молодому человеку в моем положении, отправился к господину
Рязанову на Васильевский остров.
Петербургская жизнь научила меня, как надо ладить со швейцарами домов,
в которых живут более или менее важные люди, и я без затруднений подымался
по широкой, устланной красным ковром лестнице во второй этаж, получивши
предварительно от швейцара сведения, что "генерал принимает, и у них никого
нет". Я отдал свою карточку презентабельному на вид лакею и через минуту был
введен в большой кабинет, уставленный шкафами с книгами и изящной мебелью,
обитой зеленым сафьяном. За письменным столом, стоявшим среди комнаты, сидел
господин Рязанов, небольшого роста, некрасивый, коротко остриженный брюнет
лет сорока, в утреннем сером костюме. При моем появлении он отложил в
сторону перо, отодвинул лист исписанной бумаги и поднял на меня небольшие
черные глаза, зорко и умно глядевшие из-под очков. Проницательный взгляд
этих глаз скрадывал некрасивость лица, придавая ему умное выражение.
- Очень рад видеть вас, господин Брызгунов! - проговорил он, чуть-чуть
привставая и протягивая руку. - Садитесь, пожалуйста!
Я сел в кресло у стола и приготовился слушать.
- Вас очень рекомендует Николай Николаевич Остроумов. Он в восторге от
ваших занятий и трудолюбия, а в особенности от ваших трезвых взглядов, столь
редких, к сожалению, среди нашей бедной молодежи, - прибавил господин
Рязанов тоном соболезнования.
Мне оставалось только поклониться.
- Вы, кажется, деятельно помогали Николаю Николаевичу в составлении
записок? - спросил Рязанов, и, показалось мне, в его глазах мелькнула
усмешка.
- Помогал.
- В составлении записки о среднеазиатской дороге вы, если не ошибаюсь,
тоже принимали участие?
- Да, под наблюдением Николая Николаевича.
- Так... так... Она недурно написана, очень недурно, хотя, впрочем,
сведения неверные...
Рязанов помолчал, оглядывая меня своим зорким взглядом, и наконец
продолжал:
- Остроумов, между прочим, говорил мне, что вы были бы не прочь ехать
на лето в деревню в качестве репетитора?
- Да, я ищу занятий.
- Вы занимались прежде репетиторством?
- Как же! И в гимназии, и по окончании курса я давал уроки.
- Вы прежде служили у мирового судьи письмоводителем?
- Да.
- И приехали сюда искать работы более подходящей?
- У меня на руках мать и сестра, а жалованье письмоводителя ничтожно.
- Так, так... Это я к слову... Мне все эти подробности сообщил Николай
Николаевич, рассказывая, как вы помогаете вашему семейству. Это такая
редкость нынче...
Я потупил скромно глаза, недоумевая, к чему он делает мне такой допрос.
- Сын мой, мальчик двенадцати лет, - продолжал Рязанов, - к сожалению
моему, несколько ленив и в пансионе не очень бойко учился, так что ему надо
хорошенько призаняться летом для поступления в гимназию.
- В классическую? - спросил я.
- Ну, разумеется! - заметил Рязанов, словно бы удивляясь вопросу. - Так
не угодно ли будет вам, господин Брызгунов, взять на себя труд призаняться с
мальчиком в течение лета?
Я, разумеется, согласился.
- Я слишком много слышал о вас хорошего, господин Брызгунов, и считаю
излишним пояснять, что только отличные рекомендации относительно вашего
направления заставляют меня поручить вам занятия с сыном. Надеюсь, им не
обижаетесь и понимаете меня, господин Брызгунов?
Он говорил отчетливо, словно бы произносил спич, глядя на меня своим
пронизывающим взором, и так отчеканивал "господин Брызгунов", что каждый раз
этот "господин Брызгунов" производил на меня отвратительное впечатление. Уж
слишком противной казалась моя фамилия в его отчетливом произношении.
Рязанов остановился в ожидании моего ответа и снова повторил:
- Надеюсь, вы не обижаетесь и понимаете меня, господин Брызгунов?
Я ответил, что "обижаться нечем" и что понимаю, как трудно найти
подходящего человека.
- Совершенно верно. Я ни за что бы не пригласил к сыну молодого
человека, особенно такого молодого, как вы, к которому бы не питал доверия.
Нередко молодые люди, быть может и совершенно искренно, бросают в головы
детей семена, которые впоследствии дадут печальные всходы. К несчастию,
многое в нашей жизни способствует этому и как бы подтверждает нелепицу,
которой пичкают непризванные учителя детские головки.
Господин Рязанов остановился на секунду, поправил очки и продолжал:
- Я, господин Брызгунов, очень люблю сына, и вы поймете, почему я
позволил себе обратить ваше внимание на те трудности, которыми обставлены
родители. Я буду просить вас, господ... (по счастию, взгляд Рязанова упал на
мою карточку, и он вместо "господин Брызгунов" произнес: Петр Антонович) я
буду просить вас, Петр Антонович, обо всех щекотливых вопросах, которые
может предложить мальчик, сообщать мне. Мой мальчик очень нервный, и с ним
надо быть осторожным. Мы общими силами будем отвечать ему на щекотливые его
вопросы. Мне бы хотелось, и, насколько в моих силах, я постараюсь достичь,
чтобы из мальчика вышел трезвый, разумный слуга отечеству, - продолжал
господин Рязанов взволнованно, - понимающий, что надо довольствоваться
возможным, а не стремиться к невозможному. Надо уметь делать уступки, чтобы
не остаться смешным донкихотом. В наше время, когда каждому приходится
пробивать себе дорогу горбом, донкихотство обходится очень дорого. Зерно
заключающейся в нем истины не стоит будущих разочарований. Надо жить, а не
питаться фантазиями.
Я слушал господина Рязанова с удовольствием. Его речь находила во мне
полный отклик. Он словно повторял все то, о чем я часто и много думал и что
заставляло меня идти, не сворачивая в сторону, по избранной мною дороге. Я
не знал еще в то время, как господни Рязанов добился своего положения, -
пробивал ли он свою дорогу, как он выразился, "горбом" или нет, но, во
всяком случае, он был тысячу раз прав, когда говорил, что "жить надо, а не
питаться фантазиями".
Я слушал, и передо мной промелькнул образ моей сестры. Как жаль, что,
сидя в захолустье, она не могла слушать таких умных речей! Тогда поняла бы
она, что все умные и порядочные люди думают так же, как я, и понимают, что
без борьбы, без уступок, без хитрости нельзя ни до чего добиться нашему
брату, у которого нет ни связей, ни денег, ни хорошего родства. Глупенькая!
Она все еще думала, что Петербург меня испортит, и все еще в письмах звала
назад, в захолустье. Как бы не так! Петербургская жизнь понравилась мне и
еще более укрепила мое решение во что бы то ни стало составить себе
приличную карьеру. Остаться проходимцем на всю жизнь и видеть одно презрение
со всех сторон я не желал.
Должно быть, господин Рязанов заметил благоприятное впечатление,
произведенное на меня его словами, потому что, окончив свою речь, он мягко
заметил:
- Ну, теперь поговорим об условиях, Петр Антонович!
На этом пункте мы скоро сошлись. Он предложил мне семьдесят пять рублей
в месяц.
- Вы, кажется, знакомы с моей женой? - заметил он, когда мы покончили с
условиями.
- Как же. Я имел удовольствие видеть вашу супругу у Остроумовых.
- А вот сейчас познакомитесь с сыном, - проговорил Рязанов и позвонил.
Через несколько минут в кабинет вошла пожилая гувернантка-англичанка и
привела с собой мальчика, лицом похожего на отца. То же некрасивое лицо и те
же умные, черные глаза, но только сложения он был нежного, и взгляд его был
какой-то задумчивый.
Рязанов с любовью поцеловал сына и, знакомя меня с ним, проговорил:
- Вот, Володя, твой учитель на лето, Петр Антонович. Он был так добр,
что согласился помочь тебе заниматься.
Володя протянул худенькую руку, взглянул на меня своим задумчивым
взором и ничего не сказал.
С гувернанткой мы раскланялись.
- Мама встала? - спросил отец.
- Нет, спит еще, - отвечал Володя.
Володя был сыном от первой жены Рязанова. От второй жены, той красивой
барыни, которую я встречал у Остроумовых, детей не было. Мальчик скоро вышел
из кабинета с гувернанткой, и Рязанов проговорил:
- Володя, как вы, вероятно, заметили, слабого здоровья. Кроме того, он
очень нервный мальчик. Впрочем, вы сами это увидите. Так уж, пожалуйста,
Петр Антонович, берегите его и не позволяйте ему слишком много заниматься.
Да пишите мне, как он учится. Я в деревню теперь не поеду; месяц или два вы
проживете без меня. Я могу приехать только в августе. Жена собирается через
неделю. Вы можете быть готовы к отъезду к этому времени?
- Могу.
- Ну, отлично, а сегодня милости просим к нам обедать в пять часов.
Кстати, вы покороче познакомитесь с женой, и затем мы окончательно решим
день отъезда.
Когда я снова пришел к пяти часам к Рязановым, госпожа Рязанова
встретила меня довольно приветливо и, оглядывая меня, казалось, осталась
довольна, что у них в доме будет учитель, приличный на вид.
Она сказала несколько любезных слов, выразила надежду, что я не буду
скучать в деревне, и, как кажется, ничего не имела против выбора мужа. Это
была женщина лет двадцати шести или семи, красивая, статная, видная
брюнетка, с бойкими карими глазами и изящными манерами, в которых
проглядывала избалованность капризной женщины, привыкшей к поклонению.
За обедом господин Рязанов казался совсем не таким, каким был в
кабинете. Перед женой он как-то притихал, бросая на нее беспокойные взгляды,
полные любви и нежности. А она как будто не замечала их и капризно делала
мины, когда господин Рязанов в чем-нибудь не соглашался с ней. Нельзя было
не заметить тотчас же, что эта барыня - избалованное существо и в доме
играет первую роль. С мужем она была снисходительно-любезна и, казалось мне,
холодна. За обедом она два раза меняла дни отъезда и наконец решила, что
уезжает через восемь дней.
- Это решение, надеюсь, последнее? - ласково пошутил Рязанов.
Рязанова сделала недовольную гримасу и ответила:
- Последнее!
Володя кинул на мачеху быстрый взгляд, в котором нельзя было заметить
привязанности.
Предстояло объявить о моем отъезде Софье Петровне. Я рассчитывал
проститься с ней навсегда, хотя, разумеется, не думал говорить ей об этом,
чтобы не расстраивать понапрасну бедную женщину, привязавшуюся ко мне.
Возвратившись от Рязановых, я прошел к ней в комнату. Она сидела на диване
печальная, с заплаканными глазами. При входе моем она вытерла глаза и
радостно улыбнулась.
- Ты что это... плачешь, Соня?..
- Нет... нет... ничего... Так взгрустнулось...
- А я на лето работу нашел, Соня! - проговорил я, обнимая ее.
Она вся встрепенулась и быстро спросила:
- Здесь... в городе?..
- Нет, какая летом в городе работа! Я еду в деревню приготовлять одного
птенца в гимназию... на три месяца! - поспешил я прибавить, заметив, как
Соня бледнеет.
- Так ты, значит, оставляешь меня теперь, когда я... в таком положении!
- Соня... Соня! Ведь мне нельзя сидеть сложа руки, ты знаешь...
Но разве женщина понимает резоны?
- На лето!.. Лето ты мог бы отдохнуть... Наконец, и говорила тебе: не
стесняйся, у меня есть деньги...
- Я на чужой счет жить не привык!
- На чужой счет? Разве ты со мной считаешься?..
- Ты сама, Соня, не богачка, чтобы с тобой не считаться... И наконец, я
должен помогать матери... Бросим лучше этот разговор! - твердо сказал я. - Я
приехал и Петербург работать, а не сидеть сложа руки. Надеюсь, ты не
захочешь стать мне поперек дороги, если действительно любишь меня... У меня,
Соня, впереди дорога широкая...
Она слушала, взглядывая на меня во все глаза, покачала головой и
грустно усмехнулась.
- Люблю ли я?.. И тебе не стыдно сомневаться?
- Так если любишь - не удерживай и не делай сцен. А сцен не люблю!
Тогда Соня, по своему обыкновению, от упреков перешла к извинениям. Она
склонила голову на мою грудь и, нервно рыдая, просила прощения.
- Ты прав, ты прав, Петя, - прерывая слова всхлипываниями, говорила
она. - Я гадкая женщина... я эгоистка... и мешаю тебе... Поезжай, милый мой,
поезжай... Как ни тяжело мне будет прожить без тебя три месяца, но я
вытерплю, все вытерплю...
Она уверена была, что я вернусь.
- И когда ты вернешься, Петя, - продолжала она, улыбаясь сквозь слезы,
- когда вернешься, ты увидишь, какая у тебя будет комната! Я отделаю тебе
большую комнату, в которой теперь живет генерал... Я его попрошу выехать...
У тебя будет превосходный кабинет... Я поставлю туда новую мебель... Ты
какую хочешь обивку... зеленую или синюю?.. Что же ты молчишь?..
- Все равно...
- Ну нет, не все равно... Синюю лучше... Я куплю хорошего репсу, и к
твоему приезду все будет готово... Обои тоже новые, под цвет мебели...
Гардины, знаешь, с узорами... Ты увидишь, как будет хорошо.
Я не мешал ее веселой болтовне и не спешил разрушать ее надежд. А она,
раз попавши на любимого своего конька, продолжала на ту же тему,
рассказывала, как можно летом выгодно купить подержанную мебель и всякие
вещи, и рисовала одну за другой светленькие картинки нашей будущей жизни.
Она не отдаст ребенка, но он не будет меня стеснять... Кормить она будет
сама, а как ребенок подрастет, мы непременно поедем на дачу на Крестовский
остров.
- Ты непременно полюбишь его! - говорила она, краснея, в каком-то
волнении. - Ты ведь добрый.
Глупая! Она и не понимала, как резала мое ухо эта болтовня о дешевой
мебели, светленьких обоях и даче на Крестовском! Она с восторгом
рассказывала обо всем этом, думая, вероятно, что я всю жизнь просижу на
мебели из Апраксина двора и что дача на Крестовском составляет для меня
недосягаемую прелесть. Впрочем, и то: я беден, так как же мне не мечтать о
дешевой мебели и светленьких обоях?
Бедная женщина с обычной своей аккуратностью собирала меня в дорогу и,
утирая набегавшие слезы, укладывала в чемодан платье, белье и несколько
книг. Она непременно хотела меня проводить на железную дорогу, и мне стоило
немалых трудов отговорить ее от этого, доказывая, что присутствие такой
"хорошенькой" женщины, как она, может уронить меня в глазах Рязанова.
- Ты скажи, что я твоя сестра, - настаивала она.
- Он знает, что здесь у меня сестры нет.
Она наконец согласилась на мои доводы.
Накануне отъезда Соня целый день плакала и ничего не ела, и только
вечером, когда я приласкал ее, она повеселела и стала душить меня горячими
поцелуями. Словно бы предчувствуя, что в последний раз целует меня, она с
какой-то страстью отчаяния обнимала меня, беспокойно заглядывая в глаза. Она
то и дело спрашивала: люблю ли я ее, и, получая утвердительный ответ,
смеялась и плакала в одно время, прижимаясь ко мне, как испуганная голубка.
Когда наконец наступил час разлуки, она повисла на шее и, судорожно рыдая,
шепнула:
- Смотри же, пиши и возвращайся... Ты ведь вернешься, не обманешь?
- Вернусь, вернусь, - отвечал я.
- Смотри же, а то... будет стыдно бросить так человека... Ведь я тебя
люблю!
Я вышел расстроенный. Мне все-таки жаль было Соню, с которой я
расставался навсегда.
Еще раз она крепко поцеловала меня, и... я вышел из своей маленькой
конуры с тем, чтобы никогда больше в нее не возвращаться.
XIII
Приехав на Николаевский вокзал, я уже застал там все семейство
Рязановых: мужа, жену, сестру жены - пожилую даму, племянницу господина
Рязанова - девушку лет шестнадцати, англичанку-гувернантку и Володю.
Рязанова оглядывала публику в pince-nez, которое придавало ее лицу
необыкновенно пикантный вид, Рязанов был какой-то сумрачный и недовольный.
Он сидел около жены и что-то говорил ей, но она, казалось, не очень-то
внимательно его слушала и продолжала разглядывать публику.
Когда я подошел к группе, Рязанова оглядела меня с ног до головы,
кивнула головкой и сухо проговорила:
- Наконец-то! Мы думали, что вы опоздаете.
Рязанов любезно протянул свою руку и сказал:
- Напрасно ты конфузишь, Helene, молодого человека: еще полчаса времени
до отхода поезда.
Затем он представил меня своей свояченице и племяннице и, отводя в
сторону, проговорил:
- Смотрите же, Петр Антонович, пишите мне, как занимается Володя.
Пишите чаще, - обронил он.
Я обещал писать о сыне, и мы подошли к группе.
Рязанова пристально взглянула на меня, отвела взгляд и как-то странно
пожала плечами, взглядывая на своего осоловевшего мужа.
Пора было садиться в вагоны. Рязанова поднялась с места, а за нею вся
остальная компания с мешками, баулами и сумками. Мне тоже дали нести
маленький саквояж. Муж и жена пошли вместе и оживленно заговорили. Я шел
недалеко от них, и до меня доносились звонкий смех Рязановой и веселый голос
мужа. На платформе Рязанов не имел уже мрачного вида. Напротив, он был
доволен и весел и не отходил от жены. Как видно, она умела по своему желанию
менять его настроение. Недаром Остроумов предупреждал меня, что Рязанова
взбалмошная бабенка и держит мужа в руках. По всему было видно, что он
говорил правду.
Для семейства Рязанова было отведено особое купе (Рязанов был
директором железнодорожного общества. Он занимал несколько должностей), в
котором и разместилась дамская компания. Рязанова, однако, находила, что
тесно, и сделала гримасу, так что муж беспокойно взглянул на нее. Впрочем,
когда поставили к месту все мешки, чемоданы и баулы, то оказалось, что
"ничего себе".
Мое место было в соседнем вагоне I класса. Я занял место у окна и вышел
из вагона наблюдать за Рязановыми, к которым бросила меня судьба. Рязанов
мне очень нравился, а сама она казалась капризной и избалованной женщиной,
которой, пожалуй, трудно будет понравиться. Я помнил совет Остроумова:
"Постарайтесь понравиться ей".
- Уж вы, Петр Антонович, будьте так добры, навещайте изредка дам и
вообще не оставляйте их в дороге! - любезно просил меня Рязанов,
оборачиваясь ко мне.
- Непременно.
- Не пугайтесь просьбы мужа! - вставила Рязанова. - Вам не придется
очень хлопотать с нами. Мы привыкли путешествовать.
Я взглянул на барыню. Она была необыкновенно изящна в сером коротком
дорожном платье, плотно облегавшем красивый ее стан и не скрывавшем
маленьких ножек, обутых в ботинки на толстой подошве, с сумкой через плечо и
в крошечной соломенной шляпке, надетой почти на затылок. Она была такая
свежая, красивая, статная. Все на ней было изящно и просто. Тонкая струйка
душистого аромата приятно щекотала нервы, когда она стояла близко. На
подвижном лице ее играла приветливая, довольная улыбка выхоленной женщины,
сознающей свою красоту и силу. Теперь она отвечала ласковым взглядом на
взгляды, полные любви, бросаемые на нее мужем. Он, казалось, сам расцветал
под ее взглядом, тихо разговаривая с ней.
Пробил второй звонок.
Рязанов поцеловал женину руку, потом поцеловался с ней три раза и
перекрестил ее. Сына он горячо обнял и тоже перекрестил.
- Смотри, Леонид, скорей приезжай! - говорила Рязанова из вагона.
- Ты знаешь, Helene, как бы я хотел скорей быть с вами!.. Быть может, в
конце июля вырвусь...
- Приезжай, папа! - крикнул сын.
- Приеду, приеду. Кланяйся, Володя, Никите... Твой пони ждет тебя! Ты,
Helene, пожалуйста, не рискуй... Не садись на Орлика, пока его не выездят...
С кем ты будешь ездить? С Андреем? Да скажи, пожалуйста, Никите, чтобы он
написал мне... Ну, Христос с вами... Прощайте! Прощай, Helene, до свидания,
Володя... Поправляйтесь, Marie... Не шали, Верочка!.. Прощайте, мисс
Купер!..
Пробил третий звонок.
Рязанов приветливо махал шляпой, махнул и в мою сторону. Поезд тихо
двинулся.
Дорогой я изредка подходил к Елене Александровне, осведомляясь, не могу
ли я быть чем-нибудь ей полезен, но она любезно благодарила и говорила, что
ей не нужно ничего. В Москве мы остановились на сутки и затем поехали дальше
по Рязанской дороге. На третий день вечером мы вышли на маленькой станции,
где два экипажа ожидали нас, чтобы везти в деревню. Елена Александровна была
не в духе. Она суетилась и жаловалась на усталость. Совершенно напрасно она
сделала замечание Володе, распекла горничную и, обратившись ко мне,
раздражительно сказала:
- Пожалуйста, поскорей, Петр Антонович... Да что ж вещи?..
Распорядитесь, чтобы скорей их несли!
Я ни слова не ответил на ее выходку... Да и что сказать? Ясно, она
глядела на меня, как на "учителя", который, по ее понятиям, почти
приравнивался к слуге.
Мне пришлось ехать в экипаже вместе с гувернанткой, Володей и
горничной. Всю дорогу я молчал и злился.
XIV
Прелестный уголок был Засижье, куда мы приехали. Огромный старинный дом
стоял в тенистом саду с вековыми липами, кленами и дубами. Сад тянулся к
маленькой быстрой речке, шумевшей по камням... За речкой шли поля с
черневшими крестьянскими избами.
Усадьба была отлично устроена. Дом содержался в порядке и чистоте. Мне
отвели прекрасную комнату во втором этаже с балконом в сад. Классная комната
была внизу.
С следующего же дня я начал занятия с мальчиком. Он занимался недурно,
но был рассеян. Задумчиво глядел он большими черными глазами во время уроков
и вздрагивал, когда я обращался к нему с вопросами. Со мной он был ласков,
но, казалось, я ему не особенно нравился; он никогда не рассказывал мне, что
волнует его ребячью голову и о чем он так задумывается; никаких щекотливых
вопросов не задавал.
Жизнь в деревне потекла однообразно, правильным порядком. Я рано
вставал и ходил гулять, потом пил кофе у себя в комнате, затем часа два мы
занимались с мальчиком; остальное время было в полном моем распоряжении.
Завтракали и обедали по звонку. Я спускался к завтраку и обеду и скоро
уходил наверх. Меня не удерживали внизу и не стесняли. Я держал себя в
стороне, обмениваясь короткими фразами с членами семейства.
Елена Александровна в деревне казалась еще красивее, чем в городе.
Румянец играл на ее щеках, и она, всегда изящно одетая, свежая, веселая,
вела в деревне деятельную жизнь. По утрам беседовала с приказчиком Никитой,
умным, плутоватым мужиком, читала, а после обеда устраивала общие прогулки и
катания. Меня никогда не приглашали принять в них участие, и я, признаться,
был очень рад этому, так как Рязанова продолжала держать себя со мной с
любезной сухостью и, казалось, боялась допустить меня стать с членами
семейства на равную ногу. Меня, очевидно, третировали как учителя, бедного
молодого человека совсем другого круга, которому место не в порядочном
обществе. Все члены семейства смотрели Елене Александровне в глаза. Когда
она бывала в духе за обедом, все весело шутили и смеялись; но чуть Елена
Александровна капризно поджимала губки, хмурила брови и пожимала плечами -
все притихали. Старшая ее сестра, немолодая и болезненная женщина,
беспокойно взглядывала на нее, подросточек-племянница, бойкая гимназистка,
опускала свои быстрые глазки на тарелку, а мисс Купер, аккуратная
англичанка, еще более вытягивалась и сидела, точно проглотила аршин. Один
только пасынок не разделял общего поклонения. Он очень сдержанно относился к
мачехе и, по-видимому, не очень-то ее любил. И она не выказывала большой
привязанности к нему, была с ним ласкова, ровна, но между ними теплых
отношений не было... Общее поклонение, которым окружали эту барыню, она
принимала как нечто должное... Избалованная вниманием, она, казалось, и не
могла подумать, чтобы к ней могли относиться иначе. За обедом, отлично
сервированным, обильным и вкусным, она изредка обращалась ко мне с
двумя-тремя фразами, как бы желая осчастливить учителя, и часто, не
дожидаясь ответов, обращалась к другим, не обращая на меня ни малейшего
внимания. Понятно, это оскорбляло меня, но я не показывал вида и держал себя
сдержанно и скромно, не вмешиваясь в разговор и отвечая короткими фразами,
если со мной заговаривали.
Первое время Рязанова была весела. Каждый вечер до меня доносились из
сада веселый ее смех и болтовня. Она ежедневно каталась верхом и,
возвратившись, вечером садилась за рояль и пела. У нее был приятный
контральтовый голос, и я нередко, сидя один на балконе, заслушивался ее
пением. В такие вечера мне делалось тоскливо... Злоба и тоска подступали к
сердцу, и я особенно чувствовал, как нехорошо быть бедным и незначительным
человеком... Посмотрел бы я, так ли со мною обращались, если бы я не был
скромным молодым человеком, нанятым в качестве учителя! Прошло две недели, и
Рязанова стала хандрить, капризничать и раздражаться. Все было не по ней. За
обедом она придиралась к сестре, к племяннице, распекала лакеев и делала
замечания Володе, нисколько не стесняясь моим присутствием. Все сидели молча
и с трепетом ждали, когда Елена Александровна успокоится. Меня смешил этот
трепет, особенно смешила сестра Рязановой, которая глядела на свою младшую
сестру с благоговейным восторгом. Однажды во время обеда, когда Елена
Александровна особенно капризничала, я взглянул на нее и улыбнулся... Она
поймала мой взгляд и изумилась, так-таки просто изумилась. Прошло мгновение.
В глазах ее мелькнула злая улыбка, но она перестала капризничать и до конца
обеда просидела молча.
"Черт меня дернул смеяться! - думал я, досадуя на себя, что так
опростоволосился. - Пожалуй, она мне не простит улыбки, напишет мужу и...
прощай мои надежды..."
Но, к удивлению моему, на другой день она была со мной гораздо любезнее
и после обеда, когда, по обыкновению, я хотел уходить, заметила:
- Ну, что, довольны вы своим учеником?
- Доволен.
- И писали об его занятиях мужу? - спросила она с едва заметной
улыбкой.
- Нет, еще не писал.
- Вы напишите. Леонид Григорьевич так любит Володю, что отчет об его
занятиях обрадует его. Ну, а сами вы довольны деревенской жизнью?..
- Очень.
- И не скучаете?
- Нет.
- А мне все казалось, что вам должно быть скучно. Вы все сидите у себя
наверху и никогда не гуляете.
- Я гуляю.
Разговор не завязывался. Она пристально взглянула на меня и вдруг
как-то странно улыбнулась, точно красивую ее головку осенила внезапная
мысль.
- Куда же вы? Мы сейчас едем кататься. Хотите? - проговорила она.
Я вспыхнул от этого неожиданного приглашения. Она взглянула на меня,
уверенная, что осчастливила несчастного учителя. Явился каприз пригласить
его, и он, бедненький, смутился от восторга.
- Благодарю вас, но я бы лучше остался дома. Я хотел пешком идти в лес.
- Не хотите?.. - изумилась Елена Александровна. - Как хотите!
Она повернулась и ушла на балкон.
Дурное расположение ее продолжалось. Елена Александровна хандрила.
Гостей никого не было, а если бывали, то не интересные - какой-то допотопный
помещик с женой и дальние родственники Рязановой. Рязанова, видимо, скучала.
Она по целым вечерам каталась верхом и, возвратившись усталая, одевала
капот, распускала волосы и лениво прилегала на оттоманку, заставляя
подростка играть Шопена.
- Ах, Верочка, ты не так играешь! - доносился снизу ее голос. - Разве
можно так барабанить Шопена?
Она садилась за рояль, и рояль начинал петь под ее пальцами. Капризные,
страстные звуки доносились до меня. Я выходил на балкон и жадно слушал.
Обыкновенно она скоро переставала, уходила в сад, и долго в тени
густого сада мелькал ее белый капот.
Со мной она стала любезней, оставляла меня после обеда "посидеть" и
иногда спускалась до шутки.
Барыня, видно, со скуки не прочь была даже пококетничать с учителем.
Это я очень хорошо видел и держал себя настороже. Ей забава, а мне может
кончиться плохо. С одной стороны - капризная барыня, а с другой - ревнивый
муж.
О ревности его я уже догадывался из разговоров, которые вели иногда
между собою сестры, смеясь, что они живут в деревне, запертые "Синей
бородой".
Наступил июль.
Я не просиживал уже букой наверху, а проводил большую часть времени
внизу с дамами, гулял вместе, читал им журналы, ездил иногда верхом вместе с
Еленой Александровной и держал себя с почтительной скромностью тайно
вздыхающего по ней молодого человека. Это, заметил я, Рязановой нравилось. Я
робко иногда взглядывал на молодую женщину и, когда она вскидывала на меня
взор, тотчас же опускал глаза, как бы смущенный, что она заметила.
Приютившись где-нибудь в уголке, когда Рязанова играла на фортепиано, я
задумывался, и, когда она спрашивала о причинах моей задумчивости, я
вздрагивал и отвечал, как будто застигнутый врасплох. А она как-то весело
усмехалась и, казалось, принимала мое почтительное ухаживание
снисходительно, как маленькое развлечение от деревенской скуки, тем более
что она не допускала и мысли, чтобы скромный учитель смел когда-нибудь
обнаружить чувства, волнующие его.
Меня интересовала эта игра, я с затаенной улыбкой смотрел, как эта
капризная, избалованная женщина, самоуверенная, гордящаяся своей красотой,
снисходила к скромному молодому человеку, уверенная, что он тайно влюблен в
нее и что достаточно одного ласкового слова с ее стороны, чтобы осчастливить
его. И Рязанова иногда дарила меня этим счастьем! Она бросила прежний тон и
сделалась ровна, ласкова, покровительственно-ласкова. Ей, кажется, было
забавно и весело видеть молчаливого и застенчивого учителя (она считала меня
застенчивым), робко поднимающего на нее глаза и как-то осторожно
отодвигающегося от нее, когда она удостоивала присесть рядом. Она продолжала
свою забаву, вполне уверенная, что в ней нет никакой опасности. Ей и в
голову, конечно, не могло прийти, чтобы из этого могло выйти что-нибудь
серьезное; она иногда брала меня с собой верхом, и мы носились как бешеные
вдвоем по лесу.
Сестра Елены Александровны, познакомившись со мной поближе, была
необыкновенно ласкова. Эта добрая, больная женщина, вечно с удушливым
кашлем, жалела "молодого человека, разлученного с семьей", расспрашивала о
матери и сестре с женским участием и за завтраком и обедом хлопотала, чтобы
я больше ел, и по нескольку раз приказывала подавать мне блюда. Все
принимали меня за скромного тихоню, и я, разумеется, не стал разуверять их.
Мисс Купер, пожилая англичанка, очень чопорная и щекотливая, и та находила,
что я благовоспитанный молодой человек, и однажды вызвалась похлопотать за
меня о месте гувернера в каком-нибудь "вполне приличном" доме. Только
подросток-гимназистка да Володя как-то сухо относились ко мне и редко со
мной разговаривали; ну, да это меня не заботило. Мальчик занимался очень
хорошо; я написал два письма Рязанову об его успехах и получил от него в
ответ благодарственное письмо. После оказалось, что Елена Александровна
написала обо мне лестный отзыв, как о скромном молодом человеке, не похожем
на обыкновенных учителей-студентов.
От Софьи Петровны я получал письма по два раза в неделю. Письма ее
заключали в себе одни любовные излияния и скрытную ревность. Я читал их,
рвал и изредка отвечал, отговариваясь занятиями. Несколько раз хотел я
написать Соне, что между нами все кончено, но как-то не решался. Лучше,
думал я, исподволь приготовить бедную женщину и написать ей после лета, что
я уезжаю на Кавказ, что ли, и не скоро вернусь.
Ко мне в Засижье мало-помалу так привыкли, что, когда я после обеда
долго засиживался наверху, за мной посылали, и Елена Александровна капризно
спрашивала:
- Что вы там делаете, Петр Антонович? Мы ждем вас, хотим читать!
Я садился за чтение, в то время как дамы работали, а Верочка вертелась
на стуле, вызывая строгие взгляды тетки.
XV
Был чудный июльский вечер. Дневная жара только что спала. В воздухе
потянуло приятной свежестью и ароматом цветов и зелени. Все ушли гулять.
Елена Александровна осталась дома; ей нездоровилось, и она просила меня
почитать ей.
Она сидела на балконе, в капоте, с распущенными волосами, протянув ноги
на подушки, и слушала повесть, в которой описывалась какая-то добродетельная
женщина, не любившая мужа, но верная своему долгу и не поддавшаяся искушению
любви. Когда я кончил, Елена Александровна задумчиво глядела в сад, играя
махровой розой.
Я встал, чтобы уйти, но она остановила меня:
- Куда вы? Посидите.
Мы молчали несколько минут. Я смотрел на нее. Она заметила мой взгляд и
улыбнулась.
- Нравится вам повесть? - спросила она.
- Нет, - ответил я. - Мне кажется, автор выбрал неестественное
положение.
- Чье?
- Жены. Если она не любила мужа, кто же мешал ей...
- Оставить его?.. - перебила она.
- Нет. Сказать ему об этом.
Она усмехнулась.
...
