страница №1
Виктор Павлович Кин. Записные книжки
-----------------------------------------------------------------------
Кин В. Избранное. - М.: "Советский писатель", 1965, 392 стр.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 5 января 2004 года
-----------------------------------------------------------------------
В эту книгу вошли произведения известного советского писателя Виктора
Кина.
Роман "По ту сторону" был впервые опубликован в 1928 году. В нем
запечатлена героическая молодость наших отцов. Герои романа, молодые
коммунисты Безайс и Матвеев, до последней капли крови преданные делу
революции, давно полюбились самому широкому кругу читателей, особенно
молодежи. Изданный после девятнадцатилетнего перерыва, в 1956 году, роман
"По ту сторону" переведен на многие языки народов СССР и за рубежом.
Кроме романа "По ту сторону", в книгу включены фельетоны, с которыми
В.Кин выступал в свое время в "Комсомольской правде", и записные книжки
писателя.
Написанные давно, произведения В.Кина воспринимаются как созданные
сейчас, в наши дни. В них отчетливо видна глубина творческой мысли
художника, широта его кругозора. И главное - страстная партийность
убежденного революционера-ленинца.
СОДЕРЖАНИЕ
Записи 1921-1922 годов
Записи 1925-1930 годов
Из незаконченного романа
Записи 1931-1937 годов
Автобиография (отрывок)
Мой отъезд на польский фронт (отрывок)
Лилль
ЗАПИСИ 1921-1922 ГОДОВ
Лиски, 2/XI-1921 (Кин едет из Борисоглебска в Москву, откуда вскоре
должен отправиться на Дальний Восток, запись сделана в поезде).
"Со мной до Москвы... едет Ярополк. О нем следует сказать несколько
слов. Он, безусловно, фигура любопытная, но любопытен он не оригинальностью
своих мыслей и переживаний, не степенью своей духовной жизни, а просто так,
как интересна была бы зеленая лошадь или трехгорбый верблюд. Некогда его
фигура была вполне законна, он был трафаретен. Но его время прошло и он
потерял права гражданства. Это - законченный тип буржуазного юноши. Лощеный,
выхоленный, он представляет из себя фигуру какого-то давно вымершего зверя.
Для него самое характерное, как и для всех них, это - претензия на
интеллигентность. Он знаком с философией по афоризмам Шопенгауэра, с этикой,
вероятно, по Хвостову, с литературой - по изданиям Универсальной библиотеки.
Но это вовсе не мешает ему спорить хотя бы о марксизме. Это удивительно
забавное зрелище. Его класс умер, он жил в период его умирания, поэтому
классового самосознания у него нет и не было. Остались жалкие огрызки
ходячих истин, банальных взглядов, годных более для парадоксов, нежели для
серьезных целей. Он - одно из тех порожних мест, которые мы должны занять".
3/XI-21.
Суд над беспартийным студентом
"Ноября 3 дня 1921 г. гр. ..., родившийся в 1900 г. в гор. Балашове,
Саратовской губ., студент, обвиняется в нижеследующих преступлениях: "1. В
индиферентном отношении к пролетарской революции; 2. В неоднократном
саботаже в советских учреждениях; 3. В спекуляции содой, солью, маслом и
другими продуктами в период тяжелых продовольственных кризисов".
22/XI. Где-то около Тюмени.
Три дня тому назад, 19-го я выехал из Москвы. У меня нет ни сожаления,
ни раздумий о том, что я бросил спокойную сытую жизнь в Москве и еду
неизвестно куда, за тысячи верст, где люди ходят, закутанные в шкуры, где
трещат сорокаградусные морозы.
27/XI. Между Красноярском и Канском.
Впервые увидел действительно сибирскую природу: сопки, поросшие сосной
и лиственницей. Может быть, это зависит от новизны, но они произвели на меня
неотразимое впечатление.
Хочу есть. Чай с салом, жареным пшеном и молоком.
После распада колчаковской армии страшно развился тиф. Центром эпидемии
был Н.-Николаевск, где умерло 300000 человек, из которых 60000 лежали
неубранными. Было сформировано два полка на борьбу с тифом. Трупы жгли в
особых печах. На станции Чулым (около Н.-Николаевска) при отступлении
Колчака им были спущены под откос 67 паровозов. Между Омском и
Н.-Николаевском на двух путях непрерывно тянулись эшелоны с обмундированием
и продовольствием. Они были сожжены при отступлении колчаковской армии. В
Сибири было взорвано 358 мостов.
5/XII. Между В.-Удинском и Читой.
Чертовски надоела дорога. Я отчаянно далеко заехал. В В.-Удинске я и
Антонов вычислили, что разница во времени между Москвой и Читой - 5 час. 10
мин.
Чита, 10/XII-21.
Эти два последних дня я чувствую себя скверно, вернее - я даже болею.
Но хуже всего то, что у меня отвратительное состояние духа. Это происходит
оттого, что я задумываюсь о своем положении, не о теперешнем, а о своем
положении вообще. В моей личной жизни есть одно событие, как ножом
разрезающее ее на два периода. Это - фронт. До фронта я много читал, думал,
спорил, но, в общем, ничего не делал. На фронте и после фронта я меньше
читал, меньше думал, но зато много делал в области практической работы.
Одинаково плохо и то и другое. Для первого кризис был - фронт. Для второго
должен быть, я это чувствую. Больше того, частично он уже был.
В Союз я вступил политическим невеждой. Сейчас, через три года, я еще
недоросль - обрывки знаний, практических сведений и большой запас веры в
социальную революцию еще нельзя назвать марксизмом.
(Позднее - Нерчинск 20.XII. На этой записи, сделанной карандашом, в
углу, как резолюция, чернилами написано следующее: "Одно из тех колебаний,
которые у меня бывают довольно редко. Все это - чушь. Борьба дает больше,
чем учеба. Я учусь лучшему и большему, что мне может дать современность, -
революции").
Молчание - путь для дурака казаться умным, для умного - прослыть
дураком.
В.Кин
Нерчинск, 24/XII-21.
Чаще ставь свою жизнь на карту: только тогда узнаешь ее действительную
цену и ценность.
В.Кин
Нерчинск, 29/XII-21.
В Забайк. Обл. Ком. РКСМ
от секретаря Нерчинского
укома В.Суровикина
Заявление
В связи с семеновскими победами в Нерчинске организуются два
партизанских отряда. Прошу Облком отпустить меня в отряд и прислать мне
заместителя.
В.Суровикин.
Нерчинск, 29/XII-21.
В Амурский Облком РКСМ
от секретаря Бочкаревского Укома РКСМ
Заявление
Прошу Облком снять меня с работы и отправить на фронт в случае, если
Япония объявит войну. Заместителем останется Власов.
В.Суровикин.
Мест. Александровское.
7/VI-22.
Удостоверение
Дано сие удостоверение т.Суровикину Виктору Павловичу о том, что он
действительно:
В ноябре 1921 года был командирован ЦК РКСМ в ДК РКСМ. В декабре 21
года был командирован в Нерчинский Уком РКСМ, Забайкальской области, где и
работал в качестве секретаря до января 1922 г. В январе 22 г. был
командирован в Амурскую область, в Свободненский Уком РКСМ в качестве
секретаря. В феврале был командирован в Бочкаревский Уком РКСМ, где и
работал в качестве секретаря Укома до мая м-ца.
Будучи избран в Амур. Облком РКСМ, работал в нем в качестве зав полит,
просвета с 5 мая по 10 сентября. В сентябре по постановлению ДК РКСМ был
откомандирован в Приморскую область для союзной работы.
Изложенное подписями и приложением печати удостоверяет Амурский обл.
к-тет РКСМ.
Отв. секретарь Облкома РКСМ:
Члены Бюро:
В дневниках 1922 года, без точной даты
"Я родился в 1903 году, 1 января. Некто в сером зажег свою свечу ровно
в час ночи. Родственники проявили бурную радость по этому случаю, что не
помешало им, однако, совершить надо мной религиозное насилие с помощью
наемного клерикала, несмотря на категорический протест с моей стороны.
Относительно моего появления на свет ходило много легенд: некоторые
утверждали, что меня принес аист, другие, что меня нашли в чемодане, но это
версии очень спорные, стоящие под большим вопросом. Когда я впоследствии
обращался за разъяснениями к моим родителям, эти последние вели себя
загадочно и неопределенно".
Мих. Вас. Корнев*
1922
______________
* Подпольная кличка Кина.
Никольск-Уссурийский
Участь моя решена.
Я направляюсь в Кондратеевку в райбюро, оттуда в Никольск, а затем,
если Ипполит вызовет, - во Владивосток.
Никогда, кажется, мои мечты не оправдывались в такой полноте и
близости, как сейчас. Соблазнительные образы подпольной работы буквально не
давали мне покоя.
Ежедневно утром приходит Виктор и еще более возбуждает меня своими
рассказами. Виктор очень характерный парень. Длинноногий, длинноволосый, с
носом, распухшим сверх всякого приличия, он входит в комнату и в несколько
минут ставит ее вверх дном.
Он очень любит неожиданные эффекты и категорические заявления. Говорит
отрывисто.
Сейчас он ничего не делает.
Утром он является, спорит или ругается со мной или с Глебом, начинается
возня, и мрачный Антон материт и проклинает нас своим хриплым голосом.
"Вы выйдете из Анучино, - объясняет мне Виктор мою дорогу, - пройдете
Н.Варваровку, ночуете и Ст.Варваровке. Утром идете на заставу (она на
корейских фанзах), а оттуда - через тайгу на Кленовку. По тайге 45 верст. 46
переправ - вброд. В тайге много тигров - смотрите в оба!"
"Тигра - что, это ничего", - вставляет реплику наш хозяин, толстый,
патриархального вида старик. - А вот двуногие тигры - это хуже!"
"О, да! - подхватывает Виктор. - На Кленовской тропе много перебили
народу. Начальника корейского отряда... залпом. Врача убили..."
Эти рассказы приводят меня буквально в экстаз.
Вечером, ложась спать, Антон рассказал мне одну историю.
Трое наших ребят шли вечером по дороге. Дело было в Приханкайском крае,
в местности, часто посещаемой и партизанами и каппелями.
Внезапно они видят двух всадников. Двое из них бросаются в кусты, один,
растерявшись, остался на дороге.
Всадники захватили его. На другой день он был найден зарубленный
шашками на берегу реки.
Оказалось впоследствии, что всадники были партизаны и убили его потому,
что тот, не веря им, молчал на все расспросы.
12-го я ушел из Анучино.
Я пожал руку Антону и Ногайцеву и двинулся в путь, одушевленный мыслью
о тиграх, медведях и 46-ти переправах.
Но...
Пройдя Н.Варваровку, я начал приходить к выводу, что на мне, во-первых,
не улы, а сапоги, и, во-вторых, не китайские, а испанские, имевшие широкое
употребление в доброе старое время в обиходе испанской инквизиции. Несмотря
на все мое уважение к старине, я начал морщиться и стонать, сопровождая
каждый свой шаг ругательствами и проклятиями, которые шокировали бы даже
флегматичную лошадь Антона.
С самыми мрачными мыслями я вошел в Ст.Варваровку, проклиная все
Облбюро в целом и каждого по отдельности за то, что ими был упущен случай
достать мне ичиги.
Когда я снял улы, я ужаснулся. Портянки были в крови, ноги в ранах, а
большой ноготь левой ноги стремился к сепаратизму, как сказал бы Глеб.
Из Ст.Варваровки я вышел с рассветом.
Грудастая баба напоила меня молоком (не подумайте дурного: из кувшина).
Свежий воздух и красоты природы настроили меня на самый бесшабашный лад.
Ноги были приведены в относительный порядок, и китайские улы не слишком
проявляли свои национальные особенности.
Шел я долго. На начерченном Виктором плане значилось, что я встречу
заставу. Я наивно полагал, что на обязанностях заставы лежит встречать всех
проходящих. Позднее я убедился, что нужно обладать исключительными
способностями, чтобы разыскивать здешние заставы.
Повторяю, шел долго - верст восемь.
Внезапно дорогу пересекает река.
Решив, что это первая из 46-ти переправ, я храбро влезаю в воду, мокну
по пояс и направляюсь дальше, орошая дорогу обильными потоками воды.
Несмотря на прелесть новизны, нахожу, что ощущение отвратительное.
По дороге встречаю корейцев.
- Эта дорога идет в Кленовку?
Утвердительно кивают головами.
- Далеко до заставы?
К моему ужасу, объясняют, что заставы здесь нет, а дальше будет русская
деревня - Виноградовка.
Волосы заерзали у меня на голове.
- Так это дорога на Сучан?!
Радостные кивки головами.
Я разражаюсь проклятиями.
- Клинока - туда ходи!
Опять лезу в реку, решая, что у меня будет 48 переправ.
Снова встречаю фанзу. На циновке лежит кореец и курит.
- Где дорога на Кленовку?
- Я снай! - улыбается кореец.
- Эта дорога на Кленовку?
Улыбка еще шире.
- Я снай!
- Да черт возьми! Кленовка - куда ходи?
Очевидно, он понял.
- Клинока - туда ходи!
Коричневая рука описывает в воздухе полукруг в 90 градусов.
Чувствуя, что мои симпатии к азиатам подвергаются слишком сильным
испытаниям, я повертываюсь и иду наугад обратно.
Что мне делать? Солнце уже высоко, прогулка в 16 верст порядком утомила
меня, а впереди еще 35 верст по тайге!
Наконец встречаю русского парня. Оказывается, заставу я прошел
давным-давно.
- Ты один идешь?
- Один. А что?
- А не боишься - тигра задавит?
Я внушительно кашляю и принимаю величественную позу, насколько это
возможно при моем ободранном, мокром костюме.
Тайга произвела на меня самое сильное впечатление.
Карабкаюсь по горам, мокну в реках, балансирую на бревнах.
Темнеет. Дохожу до разрушенной печки и решаю, что volens nolens, а мне
придется ночевать в тайге.
На недостаток стиля я не мог пожаловаться. Но мокрые брюки и пустой
желудок самым категорическим образом протестуют против прелестей такого
первобытного ночлега.
Но делать нечего. Вокруг окончательно темно. Я дохожу до переправы,
развожу костер, обсыхаю и закуриваю.
Маленькое развлечение: убиваю змею.
Я сидел у костра и дремал.
Внезапно вздрагиваю и оглядываюсь. В кустах, сажнях в пяти от меня
подозрительный шорох.
Сижу и слушаю. Шорох повторяется в правой стороне, ближе.
- Что за черт? Неужели тигры?
Я ничего не имел бы против встретить тигра днем. Но в темноте, когда
ничего не видно, встреча с тигром не обещала ничего хорошего.
Определенно кто-то ходит вокруг. Вспомнив рассказы Виктора о пугливости
тигров, я бросаю камень по направлению звуков и ору что-то страшное во всю
силу своих легких.
Несколько минут тихо.
И вдруг...
Самое настоящее рычание!
Правда, довольно тихое. Шорох удаляется, и все стихает.
Несмотря на стиль, эта сцена наводит меня на неутешительные
размышления. Стоит мне задремать, костер погаснет, и тигры меня слопают как
бутерброд.
А спать страшно хочется!
Первое время принимаю все предосторожности. Идя за хворостом, держу
винтовку наготове, оглядываюсь, опасаясь наступить на какого-нибудь
полосатого хищника. Потом снова начинаю дремать.
Опять! На этот раз шорох ближе, прямо напротив меня. Слышно, как
ломаются сухие ветки, шуршат листья; несколько минут тихо, а потом опять.
Я решил ретироваться на дерево. Если тигр, думал я, попробует прыгнуть,
то ему помешают ветки, если полезет на дерево, то при свете костра я без
труда застрелю его.
На дереве я сидел с полчаса. Сомнений не оставалось - это тигр. Я ясно
слышал по временам его мягкие шаги вокруг. Наконец я не выдержал.
Положив винтовку на ветку, я прицелился по направлению звуков и
выстрелил.
Сначала я ничего не слышал. Спустя минуту я услышал шум, но уже далеко,
сажнях в тридцати.
Я подождал, слез с дерева и просидел до рассвета у костра.
В Кленовку я пришел часов в 10 утра.
Остановился у какой-то добродушной старушки. Пообедав, я разулся и
завалился спать.
Часов через пять я почувствовал, что она меня расталкивает.
Дело в том, что отряд Топоркова ушел из деревни и у жителей сложилось
единодушное мнение, что в деревню войдут каппелевцы.
- Ты, хлопчик, пийдешь до заимок, - уговаривала меня хозяйка. - Там и
ночуй.
- Почтеннейшая, - убеждал я ее, - это плод вашего расстроенного
воображения. Каппелевцы не могут прийти в деревню.
Из долгого опыта я вывел заключение, что лучше всего можно переспорить
крестьян, говоря непонятным языком.
- Почему не придут?
- Потому что для оккупации деревни нужна соответствующая дислокация
частей противника.
Но на упрямую старуху ничего не действовало.
- Самы ж партизаны баяли, что придут белые. Дывысь: с сопцы застава
ушла.
Дыму на сопке, где у костра сидела застава, действительно не было.
Между тем старуха энергично принялась выживать меня из хаты. Видя, что
мне так или иначе, а придется выселяться, я решил шантажировать старицу
своим положением:
- Уйти, конечно, можно, но на дорогу надо, во-первых, хлеба, - начал я.
Старуха поняла мой ход.
- Прошлый раз як каппели наскочили... - с видом задумчивости
проговорила она.
- Да и пожрать на дорогу малость надо, - продолжал я, не обращая ни
малейшего внимания на ее ухищрения.
- ...так двоих хлопцив и забили...
Старуха долго еще устрашала меня каппелевскими зверствами, но я
разлегся с самым категорическим видом на лавке. В конечном счете она
накормила меня и дала хлеба.
Я едва мог стоять на ногах, до того они распухли. Несмотря на это, я
прошел еще 15 верст до заимки. На заимке меня встретили очень радушно,
накормили и уложили спать.
На другое утро я снова шел по тайге до Н.Хотуничей. По дороге встретил
трех владивостокских рабочих, убежавших от мобилизации Дитерикса.
Погода стояла все время великолепная. Я в изобилии находил кедровые
шишки.
Из Н.Хотуничей на следующее утро пошел опять по тайге на Кондратеевку.
Это 45 верст.
Ночевал на корейских фанзах. Мой хозяин, курчавый как негр, что очень
редко среди корейцев, любезно привел меня в фанзу, угостил табаком и
семечками и удалился.
Корейская фанза состоит из трех комнат. Первая, самая большая, является
кухней и помещением для младших членов семьи. Печка находится на уровне с
полом ("кан"), труба идет под всей фанзой и выходит не на крышу, а рядом с
фанзой. Это большое выдолбленное дерево, обычно выше фанзы.
Вторая комната - спальня. Там я не был. И третья, выстланная
циновками, - приемная, гостиная и кабинет хозяина. Обстановка ее заключается
в жаровне, служащей зажигалкой, пепельницей и плевательницей, и в нескольких
деревянных полукруглых чурбачках, заменяющих подушки. У этой комнаты
отдельный ход на улицу - решетчатая дверь, заклеенная бумагой. Интересно,
что зимой они живут с этими плохо затворяющимися дверями, не меняя их и не
обивая войлоком.
Я лег и закурил. На дворе стоял такой визг, как будто бы где-то
неподалеку шайка бандитов вырезала многочисленное семейство. Это корейцы
возили снопы на своих повозках, запряженных быками. Быкам вставляется в
ноздри кольцо и надевают намордник. Возница сидит не в повозке, а на быке.
Когда стемнело, меня позвали ужинать. Главе семейства подали отдельно,
в его "кабинет", ужин на маленьком круглом столике.
Я уселся, как и все прочие, на пол, вооружился двумя палочками и
корейской ложкой с ручкой длиной в фут и почти плоской.
Начались... ужасы корейской кухни.
Каша из чумизы, картофель без соли, какой-то едкий соус или суп,
длинные шкурки не то огурцов, не то картофеля и еще целый ряд медных чашек с
совершенно загадочным содержимым. Едят все это сразу.
Утром я пришел в Кондратеевку, никого там не нашел.
Я сделал 180 верст.
ЗАПИСИ 1925-1930 ГОДОВ
Я размахнулся и вонзил остроту в его рыхлое тело.
Я взвешиваю остроту, пробую ее лезвие о ноготь.
Она улыбнулась, как реклама зубной пасты.
Драка: человек с корнем вырывает галстук.
Томность: качаясь, как цветок на невидимом стебле, я сказал...
Телефонная трубка ругалась, как сапожник. Она почти жестикулировала.
Кровь становится горячей. Чувствую, как мой жилет начинает дымиться.
Лицо, похожее на сжатый кулак.
Моя правая рука, посиневшая и страшная, как голый пьяница.
Щелк! Это я выключил свое правое ухо и начинаю слушать левым.
Вмешался вечер.
Зубные врачи бледнеют, когда я улыбаюсь.
Волосы отказались расти на его голове.
События, от которых лысый может поседеть.
Мертвецки трезв - трезв, как стелька.
Это не аэроплан, а тачка.
О бутылке, надетой на палец.
Сказала она тем неестественным тоном, каким телефонная барышня говорит:
позвонила!
Мы были чем-то вроде кроликов: нам прививали науку, как новую, еще не
известную болезнь, и следили за нашими конвульсиями.
Я гудел от напряжения, как телеграфный столб. (Он работал как машина и
даже немного гудел.)
Врачи резали его кусок за куском, как колбасу.
Желчная секта критиков.
Ученый - исчадие анекдота.
Мигрень тихо пожирала половину головы.
Глядя на него, вы думаете: вот человек, с которым я не хотел бы жить в
одной комнате...
Я надеюсь, что преждевременная смерть похитит его из наших рядов.
Скрип его ботинок доносился до звезд. Это был вызов небесам.
Политфанты с поцелуями... имели шумный успех.
Будем жаловаться Луначарскому.
Я предлагаю дачным массам протестовать.
Вы знаете, как растет хлеб?
Правда земли.
Не хорошо или плохо, а правильно или неправильно.
Человек неряшливый и... как продавленный диван.
Смеющийся комод (инвентарь).
Постепенно нагонять возбуждение.
Если я женюсь, и если у меня будет сын, и если он скажет, что
Маяковский - глуп, я его разложу и высеку.
Выражения фельетониста:
Сейте разумное, доброе, вечное.
Докладчик в простых и понятных выражениях...
Год спустя - как бывает в кино.
Рассказы своими словами.
Здания из стекла и алюминия.
Сделал гнусное предложение честной женщине.
Надо бить канделябром.
Это не еда для мужчин.
Два конца - два кольца, посередине гвоздик.
Книга пачкает пальцы.
После этой книги у меня вкус сена во рту.
Ах, попалась, птичка, стой...
Он имеет право сказать, что ему не повезло в жизни.
Я его знал вот таким...
Было такое ощущение, точно царапают ногтем по стеклу (при чтении
книги).
Прыгает как коза - корова бедняка.
Свинья - крестьянская копилка.
Сам себе агроном, сейте корнеплоды.
Девичьи мечты.
Все вместе смешать и принимать через час по столовой ложке.
У него манеры фининспектора.
Он хотел бы, чтобы ему прислали деньги на дом в конверте, опрысканном
одеколоном.
К фельетонисту приходят и предлагают: напиши фельетон. Предлагают
мелочные факты.
Тип провинциального объявления - журнал кривой улыбки и дьявольского
хохота (Дуболом).
Остановись, безумный! Ты позабыл, что существуют гильзы Катыка!
В пивных цена пива поднимается, как температура чахоточного по вечерам.
Давайте агитировать честно.
Это не игра.
Под ногами становится горячо.
...- Что ты уклонист, невежда и что твоя тетка с штабс-капитаном
убежала.
- Верите ли вы в роковую любовь?
Он был битком набит угрызениями совести.
Он так смутился, что у него развязались завязки на ботинках.
- Бросьте играть в папу и маму.
Рано или поздно каждый находит свою агитпропшу.
Такая здоровая, что если дашь ей рубль, потом и не отымешь...
Собака проглотила серебряный рубль...
Когда я кончу роман, я куплю шляпу и надену ее на затылок (звенеть
полтинниками в карманах).
У рыб собачья жизнь. Они влачат жалкое существование.
(Теперь допускаются такие выражения... В неприятных фельетонах. Там
царит свобода речи.)
Горсть запятых.
Вегетарианская газета.
У этой передовой детская логика. Пятью пять - двадцать пять. Шестью
шесть - тридцать шесть...
Это не фельетон, а жеваная бумага.
Пожевал-пожевал и бросил.
"Цена не высока. Бумага удовлетворительна".
Газета для некурящих.
Смял человека, как ненужную бумагу.
- Сто тысяч разве выиграть?
- Я стреляю на пустяках - на библиографии.
Это темные деньги. Я стану скорее продавать пудру Коти.
Она забрала его себе и поставила на нем свое клеймо, как ставят буквы
на галошах.
Я заметил, что призовые борцы, фельетонисты и... импонируют людям.
- Хотите смеяться как сумасшедший?
Читайте фельетоны Виктора Кина.
Он блестел и лоснился от хамства.
Что это за рукоделье? Из чего оно? (о фельетоне).
Я видел смешные вещи - как роняли решето с яйцами или как докладчик
уселся на липкий лист для мух, но это было гораздо лучше.
После выпивки они разъезжаются по домам. В трамвае Н. берет билет и
горячо благодарит кондуктора.
Он был смелый человек и ничего не боялся, кроме щекотки.
Он его выхолостил. Это не фельетон, а мерин.
И ребенок рос красивый и крепкий, как алюминиевая посуда.
Литературный самосуд.
Кто-нибудь угрешился или скамья скрипнула, а они испугались...
Он взял тему, изжевал и бросил.
Это сильное ощущение. Оно напоминает, как мне в детстве рвали зуб.
Я генерал своего дела.
- Суета сует, - как сказал Соломон, этот старый одессит.
Гусь будет некрасив, но симпатичен.
Левый художник рисовал концовки, которые метранпаж ставил вверх ногами.
Если кошку бить, она научится... Вот и я сейчас учусь огурцы есть.
В балете близорукому человеку рассказывают, кто мужчина и кто женщина.
Хрупкий организм... от этого люди гибнут, как мухи...
Почему "незатейливые крестьянские письма"? Поставим "затейливые".
Пошел туда и устроил там землетрясение...
Человек я, или я каторжный?
Пришли люди с толстой кожей и острым, звериным нюхом.
На сером фоне легче блестеть.
Придет стекла бить.
Глубоко врезался.
А где держат надежду? В груди?
Она, подобно евангельскому герою, удовлетворила целую толпу одной рыбой
и пятью хлебами.
Рассказывая неприличные анекдоты, она просила потушить огонь.
Он родился телеграфистом.
Наглость робкого человека.
Табак - лучший друг человека.
Смотрите - он мечет икру.
Сильно глупый.
Кто он - честный сумасшедший или жулик?
Держа в одной руке папиросу, а в другой жену.
И давай разводить Крылатый Эрос.
Дикий рубль. Дикорастущий рубль.
Фельетон смеется и показывает все тридцать два зуба.
...И тут входит мораль под руку с агентом из угрозыска.
- Читайте классиков. - Пейте рыбий жир.
Я найду тучное пастбище (подножный корм). Мир лежит перед нами, как
зеленый луг.
Вот я и дожил до своей судьбы.
Как писать заметки. Пример: как человек рассказывает о смерти брата.
Чесать в затылке - наш национальный жест.
У него не бритва, а какая-то сенокосилка.
Я наполовину сплю и вижу сны. Сейчас одним глазом я вижу вас, а
другим - как я получаю гонорар в пятницу.
Пьет коньяк и болтает пошлости у револьвера.
Сидишь себе и разлагаешься...
Как приходит первая мысль о контрабасе.
Ну что у вас там нового, на том свете?
Я согласился бы скорее жить с привидением, чем с ним.
Он умер в 21 году и теперь лежит в Хабаровске мертвый.
Книга, способная вызвать озноб у здорового человека.
Жалкий клочок жизни.
Половинки слов.
Папироса, отравленная благоразумием.
Беспомощный, как кошка перед таблицей умножения.
Никогда не плавал по глубокой воде.
Это была невеселая лотерея, но он рассчитывал все-таки вытащить
счастливый номер.
Он научился пить наедине - это серьезный вид пьянства.
Как воскликнул какой-то поэт, осуждая грех глупости: она съела кусок
мяса, он ее убил!
Это все равно, что отнять чашку у слепого.
Он жевал художественную литературу, как бык жует фиалку.
Большое слово.
Револьвер, черный, как сама смерть.
Он сел и закрыл лицо руками, потом открыл один глаз.
- Целы вы, идиот? - спросил он слабым голосом.
О женщинах у него были самые избитые представления (дать их).
История с деньгами - в конце концов покупает книгу.
Моров обижается на ее ноги...
Какую змею они отогрели на своей груди.
Его жизнь была скучная - он никогда не находил набитых деньгами
бумажников, не выигрывал велосипеда на лотереях и не спасал от разбойников
прекрасных женщин.
Вещи слушались его, как преданная собака.
- Если тебе недостаточно одной оплеухи, то позови меня. Я всегда ношу
их с собой несколько штук.
Роман выходит из меня углом.
Надо быть верным в дружбе, постоянным в любви и беспощадным в
ненависти.
- Извините, кто вы такой? Я с вами незнаком.
Ходят без брюк и не читают вечерок.
Жеманная критика: нахал, оставьте!
К младенцам надо привыкать исподволь, как к алкоголю.
Ему было 17 лет и ни на секунду больше.
Сказал он в злобном унынии.
Супружеский подвиг.
Это его не убило.
Нарисовал красную условность с зелеными пятнами.
Он окоченел от глупости.
Забылась до того, что увидела во сне курицу.
Этот скелет был славный малый с простодушным черепом и подкупающей
улыбкой.
О насекомых (проводили время пренеприятным образом).
Он возвышался между ними, как дуб среди капусты.
Многие виды искусства достигли теперь совершенства...
История с граммофоном.
Человек с ясной головой и горячим сердцем.
Укокали.
Моветон.
Ишь, куда метнул!
Он локтями расталкивал дорогу к успеху.
Меня разбирал истерический смех при мысли...
А я воспользовался случаем, чтобы дать залп с другого борта.
А комната так наполнилась воздушными замками, что стало тесно.
Похоже, как мама на неужели...
В такой комнате можно изобрести вечный двигатель или написать
гениальный роман - но писать фельетон в ней нельзя.
...Где никто не будет мешать ему считать себя увядающим в неизвестности
гением...
Она женщина - это недостаток неисправимый.
Заголовок в хронике: "Не надо было браться за оружие" (несчастный
выстрел).
Воняйте, мой дорогой, воняйте, как старый сыр: со слезой и
доброкачественно.
Господь даром дал тебе силу, которую я покупаю за деньги (размышления
попа).
Он выращивал бороду, как выращивают стихи.
Я всегда попадал в меньший процент...
Пока что все это не роман, а дикое мясо. Методичность ножниц и
равнодушие корзины - вот что мне помогает.
Он считал себя несчастным (после разрыва с девицей), но он никогда не
умел страдать.
Женщина с бородой.
"Родился маленький ребенок" (у детей есть закоренелая привычка
рождаться маленькими).
Слухи о нем доходили и до меня.
Скрижали рецензента.
Тихий мальчик.
История с просьбой не называть на "ты".
А. Хорошие описания людей.
Честертон "Ченстейский викарий".
В. Здания.
Форш "Одеты камнем".
Рысаки тетушки Елагиной.
Толстой. Рукопись, найденная под кроватью.
Человек. Шарль из "Уб. Ант. Риво".
Выпускающий-скептик.
Рак, величиной с... гитару.
Как сюжетная завязка неплох долг перед мертвым.
Может быть, что-нибудь вроде "Тайны И"? Амброз Бирс? (Убийство
раненого.)
Хороший сюжет - "Оливковый сад", Мопассан.
Базаров - любовь и смерть.
Джеффри* - подлог, любовь и смерть.
______________
* Герой романа английского писателя У.Локка.
"Свет погас"* - слепота и любовь и смерть.
______________
* Роман Киплинга.
"М.Иден" - крушение любви и надежд и смерть.
Непременно достать "Приключения Якова Претта".
Как Пинкертон знакомится с Милли.
Как Достоевский подготовляет решение Раскольникова убить старуху.
Певец, вошедший в комнату (в тюрьме) и выпрыгнувший в окно, заметив,
что оно открыто, - сразу, молча и без колебаний (к вопросу о типе).
Как человек сидит в холодной комнате и читает рассказ о замерзающем
человеке. "Он чуть было не схватил воспаление легких".
Раб многих незначительных обязанностей.
Но вот чего я не понимаю, братишки! Мне наплевать на внешний вид
коридоров, студентов, на разговоры и на психологию. По крайней мере я сам в
жизни никогда на эту ерунду внимания не обращал. Почему, однако, в книге
надо надоедать читателю всем этим вздором?
Жаркое было похоже на еретика.
Читать журналы! Торжествовать и неистовствовать. Салат из Нового Мира.
Веселый неудачник: надо рисковать
надо быть энтузиастом
надо мечтать.
Ему все давали советы, но никто не хотел ему помочь.
Позавчера ко мне пришел новый человек.
Это был молодой, 18-ти лет юноша, черный, в очках.
- Моя фамилия Сапожников, - сказал он. - Не узнаешь?
Я обратился к воспоминаниям. Из сонма Сапожниковых, раздвигая их
знакомые и полузабытые ряды, я выбрал наконец одного, из самого заднего
ряда, - мальчика, сосавшего палец. Воспоминание, как инвентарный номер,
указывало мне, что это - пионер, корреспондент газеты "На смену", которую я
редактировал лет шесть тому назад.
Я разглядел три или четыре длинных, извивающихся волоса, выросших на
губе, - новый, еще не удачный проект усов.
- Да-да, Сапожников. И ему уже восемнадцать лет? А тогда ему было
двенадцать?
И пока я пододвигал ему стул, садился сам, вынимал папиросу и стучал ею
о коробку, со мной совершались перемены, я ощутил свой возраст. Мои 27 лет
усугубились. На моем бритом подбородке проступила борода - сначала
обозначилась неясной тенью, потом вдруг, шурша, устремилась вниз, к поясу,
веником. Я стал многозначителен и медлителен, - года, знаете ли.
Первые минуты прошли в сравнениях. Я сличал эти два экземпляра
Сапожниковых, находил различия и сходства. Существующий Сапожников меня
чем-то не удовлетворял. Он не обладал определенностью. Его загорелое лицо,
очки, завитки волос не давали никакого простора для умозаключений. Нельзя
было сказать с уверенностью: он мечтает о необычайной женщине или подбирает
рифмы. Нельзя было сказать: это веселый человек, я хотел бы иметь его
товарищем по комнате.
Поэтому я сказал:
- Ну, как дела? Что делаешь?
(1930)
Вот конфликт литературы: человечность и классовость.
Счастье гонится за ним и наступает ему на пятки.
Не сошлись характерами (бьет по лицу).
Ты слишком развит для своих лет.
15 минут в день для здоровья.
Имел через нее большое удовольствие... Мне через него плохо.
...Дурак густо пошел.
(Когда в романах человек получает рану или тонет и перед глазами у него
мелькают круги и искры, то можно быть уверенным, что рана не смертельна.)
Для статьи. Вообще-то неприятно выступать в роли репетитора. Но что
поделаешь, если наши противники совершенно невинны в элементарных вопросах и
т.д.
Безайс и девушки
В первом варианте романа Варя (В.В.) была комсомолкой.
Приведенный ниже отрывок - один из вариантов разговора Матвеева и
Безайса в лесу, о Варе и о девушках вообще. Некоторые фразы
("глаза в женщине - это, брат, самое главное...") вошли в
окончательный текст*.
______________
* Примечание редакции.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
- Шикарная девочка, а? - продолжал Безайс небрежно.
- Вот именно.
- Все на месте, - сказал Безайс, отламывая сухую ветку. - Заметил,
какие у нее глаза? Глаза в женщине - это, брат, самое главное. Веснушки ее
ничуть не портят, даже наоборот. И ко всему этому комсомолка. Заметил ты,
что комсомолки редко бывают красивыми? У меня в горорганизации было тридцать
процентов девушек и все были некрасивы, как смертный грех. Отчего это?
- Ну, не все конечно, - возразил Матвеев, любивший точность. - Бывают и
красивые.
- Да, бывают. Это мне приводит на ум одну штуку. У меня в Москве
осталась девочка. Я познакомился с ней случайно, у ребят в общежитии.
Тоненькая, брюнетка, со стрижеными волосами, Оля.
- Комсомолка? - безучастно спросил Матвеев.
- Не стану же я связываться с беспартийной.
- Почему же она не провожала тебя на вокзал?
- Она начала плакать за неделю до отъезда. Красиво было бы, если бы она
пришла плакать на вокзал. Надо тебе сказать, что я не выношу женских слез.
Матвеев тоже сказал что-то нелестное для женских слез, хотя сам он
видел женские слезы только раз в жизни, когда отколотил свою девятилетнюю
сестру за донос об украденном сахаре. Он сделал еще несколько вопросов о
покинутой Безайсом брюнетке, но Безайс отвечал ему неохотно, и Матвеев
должен был удовлетворить свое любопытство категорическим заявлением, что это
была "чертовски хорошенькая девчонка".
Безайс молча отошел в сторону и принялся собирать хворост. Он был
недоволен собой и теперь несколько сожалел, что пустился на такую интимную
откровенность. Оля действительно существовала в природе и действительно
занимала место в сердце Безайса. Может быть даже, что Оля и плакала бы при
разлуке с Безайсом, если бы не одно препятствие, о котором он не стал
рассказывать Матвееву.
Это препятствие заключалось в том, что у Безайса никогда не хватало
смелости на объяснение в любви. Все его романы развивались в полном согласии
с его намерениями, но когда дело доходило до этого ответственного момента -
мужество покидало Безайса. Он не мог заставить себя наклониться к розовому
от смущения уху девушки, сжать влажную, мягкую руку и шепнуть три несложных,
коротких слова:
- Я - тебя - люблю...
Его робость была несчастьем, почти болезнью, и только один Безайс знал,
чего она ему стоила. Сколько раз он повторял про себя и вслух эти слова,
стараясь приучить себя к звуку собственного голоса. У дверей общежития,
прощаясь и всматриваясь в черные, блестящие глаза Олечки Юрьевой, глядевшие
на него с некоторым нетерпением, он заставлял, приказывал себе сказать эту
заветную фразу, но вместо того он говорил, небрежно покачиваясь на каблуках,
о топливном кризисе, о способе приготовления чернил из химического
карандаша, о корнеплодах и еще черт знает о чем.
Он обладал той стыдливостью, которая свободно уживалась с внешней
развязностью, позволявшей ему легко отзываться о любви и девушках, благодаря
чему он приобрел в кругу товарищей завидную, но незаслуженную славу "теплого
парня".
У Безайса было очень просторное сердце, и в нем, кроме Оли, легко
уместилась и некая Женя Постоева, и некая Сарра, причем последняя, к
сожалению Безайса, была уже женой завполитпросвета Укома Мотьки Бермана. Но
Безайс влюблялся с такой стремительностью, что у него не хватало времени
разбирать, кто и чья жена. Оля просто была последней из них, - с ней он
познакомился в Москве, перед отъездом, в ожидании бумаг, денег и билета на
дорогу. Он так и уехал, увозя с собой ее носовой платок и не сказав ей ни
слова о своей любви. Робость была его врожденным несчастьем, и Безайс имел
право сказать, что на свете, пожалуй, есть вещи похуже женских слез.
ИЗ НЕЗАКОНЧЕННОГО РОМАНА
I. Экзамены
1
Когда в двадцать третьем году Безайс приехал в Москву, на него разом
обрушились неприятности. Прежде всего у него украли вещи. Вор был суровый,
деловитый мужчина с большой бородой; он ограбил Безайса грубо, с наглой
откровенностью, даже не пытаясь смягчить свое поведение. Неторопливо, почти
задумчиво, он взял полосатый, из матрасной материи сшитый мешок и вдруг
мелкой рысью побежал в ворота, пренебрежительно поглядывая через плечо на
Безайса. Около забора он задержался, перекинул мешок, а потом полез сам,
перевалившись животом и показывая толстые ноги в пошлых зеленых носках.
Безайс постоял, ожидая чего-то, потом подошел к забору и сквозь щель с
недоумением разглядывал широкую спину убегавшего вора; полосатый мешок
мелькал между грудами ржавого, порванного железа и кирпичного дома. Вышел
дворник, подошел к Безайсу и строго сказал, что смотреть тут нельзя и
смотреть нечего.
- Неужели? - обиделся вдруг Безайс, сердито сдвигая фуражку на
затылок. - Нельзя даже посмотреть, как вор уносит твои собственные вещи?
Но потом он что-то вспомнил.
- Это хорошая примета, - пробормотал он беспечно, выходя из ворот на
знойную, в рыжей солнечной пыли колеблющуюся улицу.
Август катил над Москвой круглые, подрумяненные с краев облака. Воздух
густо дымился от раскаленного камня, около тротуаров с тележек продавали
полосатые арбузы и янтарно-желтые яблоки. Разморенные жарой грузовики тяжко
рычали на людей, сгоняя их с дороги, и уносились, клубя пыль. Безайс
втиснулся в переполненный трамвай и, раскачиваясь на ремне, задумчиво
вспоминал свой мешок, вора и его грузные ноги, поднятые к небу в наглом
торжестве. Была давка, сзади напирали, ругались, наступая на каблуки,
спереди все закрывала тяжелая, в меловых пятнах спина, а когда Безайс
наконец сел, какому-то неврастенику с песочными волосами показалось, что
Безайс занимает слишком много места. Он тихо, но злобно толкал Безайса
локтем, яростно окидывал взглядом бесцветных глаз и шептал что-то. Безайс
приглядывался к нему со спокойным любопытством, но потом это надоело. Он
вышел из трамвая, отыскал на бульваре свободную скамейку и сел. Все равно,
где ни сидеть, - ехать ему было некуда. Сначала он хотел было доехать до
реки, куда его влек темный безошибочный инстинкт всех бездельников,
приходящих к реке, чтобы плевать с моста в воду. В этом занятии есть что-то
успокоительное, наводящее на ровные размышления. Для человека, который не
знает, что с собой делать, трудно найти лучшее место. Но и на бульваре было
неплохо. Безайса никто не ждал, никто не беспокоился о его судьбе, и не все
ли равно, как убивать время.
На бульваре было тоже жарко, и Безайс снял свою солдатскую шинель. Тень
от листьев лежала на песке зелеными пятнами. Перед скамьей возник крошечный
мальчик в надвинутой на круглые уши бескозырке; он жевал какую-то гадость и
пускал слюну на запачканный лифчик. Безайс рассматривал его, стараясь
убедить себя, что он любит детей, пробовал даже щелкать пальцами, улыбаться
и поощрительно мычать. Подошел и сел грузный мужчина с пятнистым бульдогом
на ремне. Пес протянул свою странно похожую на лицо морду и обнюхал Безайса
влажным носом, втягивая незнакомый запах костра, хвои и далекой земли;
потом, натянув ремень, зарычал, как на чужого. Это правда. Безайс был чужой.
Он уехал отсюда два года назад, в двадцать первом году, когда город
шумел другой жизнью, и теперь не узнавал ничего - ни улиц, ни домов, ни
людей.
Вечерело, внизу легли влажные тени и только вершины деревьев золотились
в последнем свете, когда Безайс увидел Михайлова. Он шел, твердо ступая
своими большими ногами, поводя головой с добродушным самодовольством, шею
стискивал галстук невероятного, режущего глаза цвета, новые ботинки
вызывающе скрипели на весь бульвар. Он оглядывался, посматривая на женщин с
той грустной томностью, которая на них не производит никакого впечатления.
Таков он был всегда - большой, веселый и немного смешной.
- Михайлов! - позвал Безайс.
Михайлов обернулся и на несколько секунд остолбенел. Потом бросился к
Безайсу, топая, как сорвавшийся с привязи конь.
- Ты? - орал он, тиская руку Безайса своей огромной лапой. - Здесь?
Давно приехал? Почему ты не зашел ко мне? А другие ребята? Идем немедленно
ко мне, это здесь, близко. Постой, ты обедал? А где твои вещи?
- Вещи сперли, - ответил Безайс, ошеломленный его криком.
- Кто спер?
- Кто? Какой-то дядя.
- Где? Надо немедленно заявить в ГПУ. Завтра побегу и все сделаю.
Негодяй будет пойман. Но чего ты сидишь? Идем!
- Куда?
- Ко мне. Почему ты сразу не пришел?
- Я не знал даже, что ты в Москве.
- Идем!
Он схватил Безайса, как узел с вещами, и потащил за собой. Круглые
лампы бросали неверный свет на густую толпу гуляющих; где-то в конце
бульвара бродячий музыкант играл на скрипке избитый мотивчик. Они свернули в
боковую аллею, где ветки чернели над головой тяжелой массой, и пошли,
взявшись за руки, под скрип неистовых Михайловских ботинок.
- Меня как будто толкнуло, - говорил он. - Кто это? Неужели товарищ
отделенный третьего эскадрона, старина Безайс? Ты, значит, решил перековать
меч на орало? Отлично! С твоей головой тебе давно надо было в Москву. Ты что
думаешь делать? Стихи писать?
Безайс смущенно засмеялся.
- Ни за что. Я убедился, что у меня ничего не выходит.
- Да что ты говоришь? - воскликнул Михайлов, и в его голосе прозвучал
священный ужас. - У тебя не выходит? Чепуха! Помнишь, что делалось на
дивизионном вечере, когда я прочел твой "Крик в будущее"? Как это? "Зеленая
земля, товарищ хлеб!.."
- Михайлов, замолчи, - взмолился Безайс. - Это самая ужасная мазня,
которая только появилась на бумаге. Просто я был ослом тогда, и вы все тоже.
Такие стихи разве слонам читать или каким-нибудь бегемотам. Мне страшно
вспомнить, что я там напутал, - и птицы, и факелы, и бомбы, и розы. Помнишь,
у меня лошадь пала, рыжая, Микадо? Вы все говорили, что она опилась, -
ничего подобного. Как-то подошла к окну и с подоконника нажралась моих
стихов, это и подорвало ее здоровье.
Он помолчал.
- Дивизионный вечер! Вот вы мне и запутали голову. Вам все нравилось. А
помнишь, когда эскадронный Ванька Хлыстов в подштанниках по сцене бегал,
изображая, как буржуазия от восставших рабочих спасается, как вы орали?
После этого он первый человек в полку был, ему во Владивостоке ребята на
прощание серебряные часы купили.
- Я ничего не понимаю. Но почему же нам всем твои стихи так нравились?
- Почему? Очень просто. Жили мы в тайге, как звери, изголодались по
красивому слову. Я думал, меня в эскадроне засмеют: поэт, мол, подумаешь!
Однако нет, нянчились со мной, как со стеклянным. Просто лучшего ничего не
было. Партизаны в лесу сидели годами, деревья опротивели, вот им и
нравилось. Брось, Михайлов, ерунда!
Михайлов думал, наморщив свой крупный лоб. Перед ним рушились
авторитеты, незыблемые истины, а он нелегко отказывался от своих мнений.
- Нет, - сказал он наконец. - Тебя слушали бойцы, обстрелянные ребята,
они понимают. Ты привез свою поэму?
- "Горячий ветер"?
- Да.
- Привез.
- Прекрасно. Мы покажем ее профессорам. Самым шикарным, каких только
найдем. О, ты увидишь! У тебя эту поэму вырвут из рук.
Безайс снял фуражку и беззаботно помахал в воздухе.
- Ее уже вырвали, - сказал он, доставая папиросу, - около вокзала. Она
была у меня в мешке вместе с остальными вещами. Бессмертная поэма погибла
для человечества! Может быть, растроганный вор сейчас где-нибудь рыдает над
страницами "Горячего ветра", но разве он выпустит из рук такое сокровище? Но
еще раз: брось об этом говорить. Ты мне лучше скажи, как твои дела.
- Мои? Я, брат, по старой специальности. Работаю у станка.
- На фабрике?
- Нет, не удалось устроиться. Пробовал, ничего не вышло. Нанялся к
частнику. Крошечная конура, слесарная мастерская. Чиню примусы, какие-то
кастрюли, а позавчера так ходил колбасную машину исправлять. И что ж ты
думаешь - поправил.
- Много зарабатываешь?
- Рублей шестьдесят. А вот и мой особняк.
Это был невысокий, бледно-желтого цвета дом на Плющихе, в три этажа. На
улицу выходили нижний, полуподвальный, и средний этажи, верхний смотрел
низкими окнами во двор. Тут стоял когда-то порядок монастырских домов старой
аляповатой постройки, с крылечками, слуховыми окнами, винтовыми лестницами,
тупиками и крытыми переходами. В каждой комнате стояли большие кафельные
печи с лежанками, окна были низкие, квадратные, без единой форточки. Строено
все было надолго, для покойной и теплой жизни, из выдержанного, железной
прочности дуба. Часть домов погорела, осталось три особняка. Монахинь оттуда
выселили и поделили квартиры на комнаты, но еще и теперь сохранился в
коридорах неуловимый запах старого, чужого жилья, и по-прежнему заливались
за обоями монастырского завода сверчки.
Во дворе стояла голубятня и темными шелестящими тенями чернели буйные
сиреневые кусты. Старый, пятнадцатилетний пес, тоже оставшийся еще от
монахинь, вытянул свою седую морду и раздраженно, с кашлем заворчал на
Безайса. Михайлов пошел по темным переходам вверх и вниз, потом опять вверх,
мимоходом ругая строителей: "Навертели, идиоты, какие-то лестницы, без
всякого смысла, пять штук лестниц!" - потом открыл ключом дверь и зажег
свет.
Михайлов жил легко, без усилий и тайн, и был весь как раскрытая книга.
По вечерам, валяясь на кровати, Безайс разглядывал его жизнь кусок за куском
с веселым любопытством, точно сборник картин: "Михайлов, убирающий
комнату", - бушующая, неистовая стихия, опустошительный бич, разбивающий
посуду, опрокидывающий мебель, изрыгающий ужасные проклятия, - и все это
только для того, чтобы снять с потолка крошечную паутинку; "Михайлов,
завязывающий галстук", - тщеславие, извивающееся перед з...
