Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Преображение России. Бурная весна
страница №2
...а два года войны?.. Кому из нас не хотелось быотдохнуть, а, скажите?.. Однако отдых - это... это только временный
отпуск... а совсем не отставка!
Он достал платок, как-то очень крепко надавил им, скомканным, на один
глаз и на другой, провел по щекам, полузаросшим бородою, по бороде и ждал,
что скажет Брусилов, ждал с видимым интересом и даже нетерпеливо.
- Если не эти ваши жалобы причина, то я теряюсь в догадках, - сказал
наконец вполне искренне Брусилов, но Иванов подхватил живо и даже зло:
- Теряетесь в догадках?.. А разгадка очень простая!.. Разгадка эта -
ваше поведение, Алексей Алексеевич!
- Мое поведение? - удивился и даже слегка приподнялся на месте от
удивления Брусилов. - В каком же смысле я должен это понять?.. Я против вас
никому не говорил ни слова.
- Нет, именно против меня... говорили! - тихо, но упрямо сказал Иванов.
- Когда же, кому и что именно? - еще больше удивился Брусилов.
- Разве вы не говорили, что можете наступать?
- Ах, вот что-о! - протянул облегченно Брусилов и сел на диване плотно.
- Да, это я говорил, потому что так именно думал. И сейчас я то же самое
думаю.
- Может быть... Все возможно... Может быть, вы были уверены в своей
восьмой армии. А в седьмой? А в девятой? А в одиннадцатой?.. Ведь у меня
перед глазами был весь фронт, а не одна ваша армия! Весь фронт... как теперь
вот он будет перед вами. Генерал Лечицкий болен крупозным воспалением
легких, - едва ли выживет, - с кем же будет вести наступление его девятая
армия?
- Я по приезде сюда узнал уже, что болен Лечицкий, - ответил Брусилов.
- Очень огорчен этим, конечно, но думаю, что временно его мог бы заменить
генерал Крымов.
- Крымов?.. Он ведь моложе по производству другого корпусного командира
в той же девятой армии! - возразил с живейшим интересом к этому вопросу
Иванов, так что Брусилов даже слегка улыбнулся, когда сказал на это:
- Совершенно не важно, кто из них старше, кто моложе!
Улыбка была слабая, еле заметная, но Иванов был ею уколот в больное
место, и в тоне его появилась горячность, когда он заговорил, теперь уже
более плавно:
- Нет, как хотите, а наступать мы все-таки не можем! Живое
доказательство этому - наступление Западного фронта, которое провалилось. А
кто же, как не я, предсказывал этот провал? Я говорил об этом Алексееву, я
предостерегал от этого шага его величество! Однако меня не послушали, и вот
- поплатились за это жестоко!.. Так что же вы, Алексей Алексеевич, хотите
повторить неудачу генерала Эверта?
- Напротив, Николай Иудович, совершенно напротив. Я уверен в полной
удаче! - всячески стараясь сдерживаться, не слишком тревожить так тяжело
раненного отставкой и в то же время не противоречить и себе самому, ответил
Брусилов, но этой уверенностью только разбередил рану.
Трудно было и представить, конечно, чтобы так в корне не согласны между
собой были два главнокомандующих - старый и новый, казалось бы, одинаково
хорошо знавшие свой фронт. Но Иванов говорил, признавая только за собой
знание всего фронта:
- Вы уверены в удаче, но какие же основания для этого имеете, - вот
вопрос!.. Вы получаете девятую армию - и что же? Лечицкий безнадежно болен,
а Крымов... ошибетесь вы в Крымове, ошибетесь, я вас предупреждаю!.. Нет у
нас генералов!.. Вы получаете седьмую армию во главе с генералом Щербачевым,
а что такое оказался этот Щербачев? Были и у меня на него надежды, когда он
прибыл ко мне на фронт... Вот, думал я, не кто-нибудь, а сам начальник
генерального штаба, и не из старых теоретиков, а из молодых, из протестантов
против рутины, - заставил ведь опыт японской кампании изучать, а не поход
Аннибала на Рим... Мне, участнику японской кампании, это говорило, конечно,
много... Молодой еще сравнительно с другими, не ожиревший, а скорее даже к
чахотке склонный, и государь к нему был так расположен, и все прочее, - а
что же вышло на деле, а? Что вышло из его наступления, я вас спрашиваю?
- Вышел конфуз, разумеется, но я думаю, что он зато приобрел опыт, -
спокойно сказал Брусилов, тщательно взвешивая слова. - Как теоретик, он,
конечно, сильнее очень многих, но вот опыта в современном ведении боя ему не
хватило. Этот пробел его теперь, я полагаю, заполнен.
Говоря это, Брусилов представлял и высокого, действительно плохо
упитанного Щербачева, присланного из Петербурга командовать сразу целой
армией "особого назначения", названной потом седьмою, и неудачное
наступление на Буковину, которое он вел в декабре и которое обошлось почти в
пятьдесят тысяч человек, но не дало никаких результатов.
- Вы полагаете, - иронически произнес Иванов. - А вот я слышал, что
генерал Клембовский, ваш же теперь начальник штаба, отказался принять бывшую
вашу восьмую армию. Почему это, а?
- Он говорит, что не имеет военного счастья.
- Вот видите, видите, чего не имеет? - Военного счастья!.. А почему вы
уверены, что Щербачев или, скажем, Сахаров, командующий вашей одиннадцатой
армией, это военное счастье имеют, хотел бы я знать?
- Да ведь в конце-то концов, имеют или не имеют они военное счастье,
они будут исполнять мои приказания, Николай Иудович, я и буду нести главную
ответственность за неудачу, в случае, если она нас постигнет... Наконец роль
армий Юго-западного фронта будет, насколько меня известил Алексеев, только
подсобная, а главные роли будут в руках Эверта и Куропаткина, - сказал
Брусилов уверенным тоном, но Иванов очень живо возразил:
- О нет, нет!.. Я весьма сомневаюсь, весьма сомневаюсь!.. Эверт и
Куропаткин, - они не так... самонадеянны, чтобы брать на себя главные роли!
- Если им прикажет государь, то возьмут, конечно, - примирительно, не
повышая голоса, отозвался Брусилов.
Он считал жестоким спорить с разбитым нравственно стариком, который
худо ли, хорошо ли все-таки двадцать месяцев без отдыха работал на фронте.
Другой подобный старый генерал-от-кавалерии фон Плеве, командовавший
Северо-западным фронтом, не выдержал и нескольких месяцев, заболел нервным
расстройством, и были слухи, что он теперь лежит при смерти в одной из
лечебниц Петрограда.
Дальше разговор велся уже более вяло - заметив, что Брусилов отвечает
ему неохотно, Иванов стал делать большие паузы и вздыхать, а когда один из
его адъютантов явился доложить, что в салон-вагоне рядом приготовлен ужин,
поднялся с места с не меньшим облегчением, чем и Брусилов.
Свита Иванова почтительно выстроилась перед новым главнокомандующим для
представления ему. Каждый в ней, от генерала до обер-офицера, был озабочен
мыслью, оставит ли его Брусилов или отчислит от штаба. Чтобы никого не
огорчить, Брусилов счел нужным тут же заявить, что он не намерен никого из
них заменять какими бы то ни было "своими" людьми, которые были бы новыми на
новом для них месте, поэтому мало пригодными для дела.
Ему не хотелось, чтобы первое знакомство со своим штабом прошло
натянуто, он хотел видеть живых, непринужденно беседующих с ним помощников,
но Иванов как бы оледенил всех полной молчаливостью и крайне насупленным
видом.
Брусилов с трудом досидел до конца и ушел в свой поезд, поставленный
рядом с поездом Иванова.
II
Обыкновенно Брусилов, втянувшийся уже за двадцать месяцев войны в
боевую обстановку, и засыпал и вставал в одни и те же часы. Иначе было
нельзя: сложная обстановка войны требовала от командующего армией большой
мозговой работы, которую можно было вести только с ясной головою. Бывали
дни, когда приходилось прочитывать тысячи телеграмм, и телеграммы эти
присылались для того, чтобы дать по ним то или иное заключение. Строгий
режим в распорядке суток диктовался необходимостью: ни одна минута не могла,
не имела права пропасть праздно; поэтому вошло в привычку засыпать тут же,
как можно было для этого лечь.
Однако здесь, на путях станции Бердичев, Брусилов долго не мог заснуть:
рыдающий, как ребенок, генерал-от-артиллерии, генерал-адъютант, член
Государственного совета, "состоящий при особе его императорского
величества", Николай Иудович Иванов неотступно стоял перед глазами.
Как можно сурово судить человека, способного так рыдать? Этот вопрос
решал и не мог решить Брусилов. Не обладает военными талантами, необходимыми
для такой во всех отношениях новой войны, однако несомненно честен, если
даже и заблуждается в главном, что русские не в состоянии наступать... Не
изменник, как бывший военный министр Сухомлинов, не беспечен в отношении
судеб своей родины и оскорблен до глубины души только тем, что отставлен,
чем иной генерал в его положении был бы только обрадован, пожалуй: сам царь
дает возможность умыть руки ввиду поражения России, которое, по мнению
многих, было неизбежно.
И поднимался другой вопрос: "А что же я, занявший место отставленного?
Не слишком ли самонадеян, что было бы непростительно в таком почтенном
возрасте, как шестьдесят два года с лишним, не слишком ли мало сведущ в
общем положении как фронта, так и тыла?" Ведь только теперь он должен был
как следует познакомиться не только с генералами Щербачевым, Сахаровым,
Лечицким, если он не умрет, но и с командирами корпусов их армий, и с
состоянием их позиций, и со снабжением, как оно у них налажено, и с
состоянием всех двенадцати губерний, входящих в Киевский и Одесский военные
округа.
Перед войною он был знаком больше с Варшавским округом, во главе
которого стоял генерал Скалон, - немец, убежденный в том, что Германия
должна была командовать Россией. Будучи назначен помощником Скалона,
Брусилов оказался окруженным немцами - высшими чиновниками Варшавского
генерал-губернаторства. Конечно, это были все русские немцы, из
прибалтийских, но тем не менее, часто переходя в разговорах между собою на
немецкую речь, они создавали впечатление, будто весь этот выдавшийся на
запад округ уже завоеван немцами мирным, дипломатическим путем. Впрочем, все
эти Тизенгаузены, фон Минцловы, Грессеры, Утгофы, Тиздели, Эгельстромы и
прочие уверяли, что они - подлинные русские патриоты.
С легким сердцем он уехал от этих "патриотов" в Подольскую губернию, в
город Винницу, когда был назначен командиром корпуса. Это было ровно за год
до войны. Тогда, на маневрах, он впервые познакомился с генералом Ивановым,
занимавшим в Киеве такое же положение, какое было у Скалона в Варшаве.
Даже и трех лет не прошло с того времени, - и какая разительная
перемена! Кто бы мог думать тогда, что так будет рыдать теперь этот важного
вида бородатый старик, руководивший маневрами в то лето?
Он же руководил и действиями восьмой армии, действиями его, Брусилова,
путем телеграмм из довольно глубокого тыла, откуда было мало что видно! На
фронте его не видели даже и во время длительного затишья. Распоряжения его
всегда являлись или совершенно неосуществимыми, или запоздалыми, или
нуждались в таких существенных поправках, которые сводили их на нет. Чаще
всего приходилось командующим армиями обращаться к нему за разрешением
занять такую-то позицию, туда-то передвинуть войска, и он разрешал. Но
больше всего, конечно, сыпалось к нему просьб о подкреплении, и Брусилов
теперь с горечью вспоминал, что именно его просьбы такого рода чаще всего
оставлялись Ивановым без исполнения. "Ничего, - говорил он, - Брусилов
как-нибудь вывернется!" Это "как-нибудь" означало, конечно, что понесет
большие потери, так как восьмая армия была приучена защищать свои позиции
путем наступления на позиции австро-венгров и немцев.
Так было в начале войны, когда она брала Миколаев, Галич, штурмовала
Перемышль, так было потом, когда боевые действия велись в Карпатах, в особо
трудных условиях. Так было и совсем недавно, зимою, когда коротким ударом по
хорошо защищенным позициям немцев части его армии взяли город Чарторыйск,
разбили наголову 14-ю германскую дивизию, захватили много пленных и между
ними почти целый "полк кронпринца".
Это последнее дело восьмой армии, когда немцы, хотя и не так далеко и в
одном только месте, были отброшены на запад, происходило тогда, когда Иванов
был занят постройкой нескольких мостов через Днепр и нескольких укрепленных
линий в сотни верст длиною, причем первая из них проходила в окрестностях
Киева, а прочие были предназначены защищать более отдаленные подступы к
нему.
На это тратились Ивановым громадные средства, и он был уверен, что
обладает даром предвидения, что все затраты эти необходимы ввиду того, что
весною, как немцы об этом и пишут в своих газетах, начнется "колоссальное"
наступление их армий на востоке.
Раньше, когда Брусилов слышал об этом, он временами думал, что Иванову
издали, может быть, виднее и общая обстановка на фронте и общая картина
разрухи в тылу, а его личная самоуверенность происходит исключительно от
незнания.
Теперь он видел, что на постройку мостов через Днепр и укреплений около
Киева толкали бывшего главнокомандующего фронтом чересчур расстроенные нервы
и рыдал он два-три часа назад только потому, что ему не удалось довести до
конца того, что он задумал. Так мог бы рыдать и маленький мальчуган,
которого нянька взяла под мышки и оттащила от его сооружения из сырого
песка.
Однако не мог ведь сказать и он, Брусилов, что армии, стоящие на
Юго-западном фронте, даже теперь, после долгого зимнего отдыха, таковы, как
всем бы в России хотелось. Совсем напротив: эти армии по сравнению с теми,
какие начинали войну, были очень слабы в смысле их людского состава.
Почти совершенно не оставалось уже в них ни кадровых младших офицеров,
ни унтер-офицеров, ни солдат. Прибывавшие на фронт пополнения приходилось
учить всему, начиная со стрельбы из винтовок. Для снабжения частей
унтер-офицерами пришлось ввести во всех полках учебные команды. Наконец,
очень энергично пришлось бороться и с пораженчеством, так как случалось, что
во время сражения кто-нибудь из солдат начинал вдруг кричать: "Что же это,
братцы, на убой, что ли, нас сюда пригнали? Давай сдаваться!" - и целые
роты, а иногда и батальоны нанизывали белые платки на свои штыки и шли в
плен.
Он припомнил свой же приказ по восьмой армии в июне 15-го года, когда
русские войска откатывались на восток под нажимом войск Макензена,
прорвавшего жиденький фронт третьей армии на Карпатах:
"Пора остановиться и посчитаться наконец с врагом как следует,
совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии,
превосходстве сил, неутомимости, непобедимости и тому подобное, а потому
приказываю: для малодушных, оставляющих строй или сдающихся в плен, не
должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и
пушечный, и орудийный огонь, хотя бы даже и с прекращением огня по
неприятелю; на отходящих или бегущих действовать таким же способом, а при
нужде не останавливаться также и перед поголовным расстрелом... Глубоко
убежден, - писал он дальше в том же приказе, - что восьмая армия, в течение
первых восьми месяцев войны прославившаяся несокрушимой стойкостью, не
допустит померкнуть заслуженной ею столь тяжкими трудами и пролитой кровью
боевой славе и приложит все усилия, чтобы побороть врага, который более
нашего утомлен и ряды которого очень ослабли. Слабодушным же нет места между
нами, и они должны быть истреблены!"
Восьмая армия первой на всем Юго-западном фронте остановилась тогда и
остановила натиск немцев, что дало возможность оправиться и другим армиям.
Сравнение себя самого с рыдающим - потому что "оставлен при особе
государя" - Ивановым заставило Брусилова вспомнить и то, как он, первый во
всей вообще армии, доброжелательно отнесся к действиям у себя организаций
городского и земского союза.
Он отлично знал, что эти организации едва терпит царь, делая только
необходимую уступку общественности, выступившей на помощь фронту; он знал и
то, как стремятся дуть в дудку царя другие командующие армиями и всячески
пытаются выказывать им свое нерасположение. Он же лично исходил из того, что
войну ведет не только армия, а вся Россия в целом.
Так ли думал царь, которого он должен был встречать через два дня в
Каменец-Подольске, и, вообще, что он думал, - этот вопрос тоже долго не
давал заснуть Брусилову, и забылся он только под утро.
III
На другой день он знакомился с делами штаба, а также и со всеми своими
новыми сотрудниками - генералами и полковниками, академистами, между тем как
сам он не был в Академии.
Он давно уже замечал, что академисты держались в армии как избранная,
высшая каста; он знал, что и в Петрограде все успехи предводимой им восьмой
армии всячески снижались и брались под подозрение только потому, что сам он
не изучал так тщательно, как академисты, походов Карла V или Фридриха II.
Эта подозрительность к нему отражалась и на тех, кого он представлял к
наградам: они или получали их с большим опозданием или не получали совсем.
Они же настраивали и царя не в пользу Брусилова, который давно бы уже мог
получить главнокомандующего фронтом если не Юго-западным, то другим. Иванов
относился совершенно безучастно к сдаче дел фронта, - это делали его
начальник штаба генерал Клембовский, генерал-квартирмейстер штаба фронта
Дидерихе и начальник снабжения - генерал Маврин. Иванов же только просил у
него разрешения остаться при штабе фронта еще на несколько дней и снова при
этом пролил слезу. Вид у него был поистине жалкий.
Прежде чем представлять царю девятую армию, надо было, конечно,
познакомиться с нею самому, и Брусилов, приняв дела, отправился в Каменец.
Винница, в которой пришлось жить Брусилову три года назад, небольшой,
но чистенький городок, очень нравилась ему смесью культурности с простотою:
там были шестиэтажные дома с лифтами и рядом - одноэтажные домики,
окруженные садами, - в общем же это был город-сад с тихо протекавшей жизнью.
Совсем не то оказался Каменец-Подольск, красиво расположенный на берегах
речки Смотрич, старинный город, бывший некогда под властью и турок и
поляков.
Турки оставили тут память в виде старой крепости, называемой турецким
замком и бывшей до войны тюрьмою. Часть города вблизи этого замка так и
называлась Подзамчье. Поляков жило здесь и теперь много в самом городе и в
пригороде, носившем название "Польские фольварки". В городе было несколько
польских костелов, между ними и кафедральный. По крутым берегам Смотрича там
и тут поднимались каменные лестницы, все дома в городе были каменные, все
улицы были вымощены булыжным камнем, - город вполне оправдывал свое
название.
У генерала Лечицкого болезнь приближалась к кризису. Брусилов тут же по
приезде заехал к нему на квартиру. Дежуривший при нем врач высказал
уверенность в том, что больной поправится, и это обрадовало Брусилова, так
как он знал Лечицкого еще до войны с самой лучшей стороны, - таким же
оставался он и во время войны.
Порядок, заведенный им в штабе, конечно, был одобрен Брусиловым. Тут
все готовились к царскому смотру, о чем предупредил штаб армии Алексеев;
поэтому Брусилову оставалось только навестить ближайший к Каменцу участок
фронта, что он и сделал.
Придирчиво осматривал он окопы одной из дивизий армии Лечицкого, желая
найти основания полной безнадежности Иванова, но, к радости своей, увидел,
что и окопы эти и люди в них ничем не хуже людей и окопов его бывшей армии.
Это укрепило его в мысли, что Юго-западный фронт вполне может и будет хорошо
защищаться, как бы старательно ни было подготовлено весеннее наступление
немцев.
Об этом ему пришлось говорить с царем, когда тот прибыл в Каменец
вечером, уже затемно, и, только приняв его рапорт, обошел выставленный на
станции почетный караул и пригласил нового главнокомандующего к себе в
вагон.
Бывали короли и императоры, которые если даже и не имели природных
внешних данных для представительства, не были "в каждом вершке" владыками
государств, так хотя бы старались путем долгой тренировки привить себе
кое-что показное, производящее благоприятное впечатление на массы, более или
менее удачно играли роль королей, императоров.
Владыка огромнейшей империи в мире - Николай II изумлял Брусилова и
раньше, но особенно изумил теперь тем, что "не имел виду".
Толстый и короткий нос - картошка; длинные рыжие брови над
невыразительными свинцовыми глазками; еще более длинные и еще более рыжие
толстые усы, которые он совсем по-унтерски утюжил пальцами левой руки;
какая-то, неопрятного вида, клочковатая, рано начавшая седеть рыжая борода,
- все это, при его низком росте и каких-то опустившихся манерах, производило
тягостное впечатление.
При первом же на него взгляде он чем-то неуловимым напомнил ему
Иванова, и первое, что он услышал от него, когда вошел вслед за ним в вагон,
было как раз об Иванове.
- Какие-такие недоразумения произошли у вас с генералом Ивановым? -
спросил Николай.
- Насколько я знаю и помню, не было никаких недоразумений, ваше
величество, - удивившись, ответил Брусилов.
- Как же так не было?.. Мне доложили, что у вас было с ним какое-то
столкновение, вследствие чего и получилось разногласие в распоряжениях,
какие вы получили от генерала Алексеева и от графа Фредерикса... э-э...
касательно смены генерала Иванова.
- Ваше величество! - с виду спокойно, но глубоко пряча раздражение от
этих слов, начал Брусилов. - Я получил распоряжение только от начальника
штаба ставки, но не от графа Фредерикса! Никаких вообще распоряжений от
графа Фредерикса я не получил и осмеливаюсь думать, что и получать не буду,
поскольку дела чисто военные, дела фронта, так мне кажется, имеют прямое
касательство только к ставке, а не к графу Фредериксу.
Договорив это, Брусилов почувствовал, что выразился как будто несколько
не по-придворному, но он никогда и не был придворным, а вопрос царя не то
чтобы объяснил ему поведение Иванова, затянувшего сдачу фронта, но, по
крайней мере, навел на это объяснение. Для него несомненным стало и то, что
Иванов не хотел уезжать из Бердичева, все еще надеясь остаться. Словом,
оправдывались доходившие до него стороною слухи, что его назначение нельзя
еще считать окончательным.
Он видел, что его фраза о Фредериксе не понравилась царю, хотя тот и
постарался скрыть это, и ждал наконец разъяснения, точно ли бесповоротно
назначен он главнокомандующим, или придется ему все сдавать Иванову и
возвращаться в штаб-квартиру своей восьмой армии.
Царь довольно долго был занят своими усами, внимательно приглядываясь к
нему, и спросил вдруг совсем для него неожиданно:
- Что вы имеете мне доложить?
Брусилов не сразу понял, что имел в виду царь, задавая такой вопрос. О
чем именно должен он был докладывать? О "недоразумении" с Ивановым было уже
доложено все; что же еще могло интересовать царя?
Он медлил с ответом едва ли не больше, чем царь со своим весьма
неопределенным вопросом, и решил наконец связать то, что занимало так царя,
с тем, что наполняло его лично, особенно после объезда позиций девятой
армии.
- Имею очень серьезный доклад, ваше величество, - начал он, - в связи с
общим положением дел на Юго-западном фронте вообще, насколько я успел
познакомиться с ним за последние дни.
- Хорошо, говорите, - безразличным тоном отозвался царь, вынув
серебряный портсигар и вертя в худощавых пальцах папиросу.
- В штабе генерал-адъютанта Иванова при приеме мною дел мне подтвердили
то, что я слышал уже и раньше, - стараясь выбирать выражения, начал
Брусилов, - а именно, что мой предшественник, при всех положительных
качествах своих, отличался недоверием к войскам Юго-западного фронта, к их
боевым возможностям, к их подготовке, а общий вывод его был таков: армии
фронта наступательных действий вести не в состоянии, они могут только
защищаться и то не очень стойко. Словом, на них положиться нельзя. С этим
взглядом я в корне не согласен, ваше величество, о чем и считаю своим долгом
вам доложить.
- Это интересно, - тем же безразличным тоном заметил царь, закурил
папиросу и протянул ему свой портсигар.
- Мой предшественник, - продолжал Брусилов, взяв папиросу, но не
закуривая ее, - несомненно имел большой опыт в управлении фронтом, я же имею
довольно длительный боевой опыт, смею надеяться поэтому, что моя оценка
боеспособности войск, мне теперь врученных волей вашего величества, окажется
ближе к истине. Я до сего дня был вполне уверен в войсках только своей
бывшей армии и мог с полным знанием вопроса говорить только о ней, но,
приехав сюда, я успел уже несколько познакомиться с армией генерала
Лечицкого, который, к сожалению, тяжко болен...
- Как его здоровье? - перебил царь.
- Есть надежды, что он поправится, ваше величество, и, может быть, даже
примет участие в наступательных (Брусилов особенно подчеркнул это слово)
действиях нашего фронта. По совести могу сказать, что та дивизия его,
семьдесят четвертая, какую я сегодня видел на фронте, не хуже любой из моих
бывших дивизий. По этой дивизии можно, мне так кажется, судить и об
остальных в девятой армии. Я не успел познакомиться с седьмой и одиннадцатой
армиями, но зато я знаю командующих ими генералов Щербачева и Сахарова и
думаю, что положение дел у них не хуже, чем у Лечицкого...
Брусилов понимал, что этот импровизированный доклад его в царском
вагоне может иметь большое значение для того, чем он жил в последнее время,
то есть для решительного выхода из пассивного ожидания удара со стороны
австро-германцев к активным действиям против их, пусть и очень сильно
укрепленных за долгую зиму, позиций, и старался не пропустить ни одного
довода в пользу этой своей мысли.
Он говорил обстоятельно и долго. Думал ли царь о том, что он говорил,
или о чем-нибудь еще, совершенно не относящемся к теме его доклада, но царь
молча курил, и этого было довольно; он не перебивал, не задавал отвлекающих
в сторону вопросов, он был терпелив, а это Брусилов считал хорошим знаком.
И действительно, когда доклад подошел к своему естественному концу и
Брусилов заключил его словами:
- Вот, в общих чертах, то, что хотелось мне доложить о состоянии
вверенного мне фронта, ваше величество, - царь, поднявшись и тем заставив
подняться его, протянул ему руку и сказал по виду благожелательно:
- Хорошо, вот первого апреля на совещании в ставке вы повторите, что
мне говорили сейчас, и другие главнокомандующие тоже выскажутся по этому
вопросу.
В этих словах царя Брусилову почудилось, что боеспособность
Юго-западного фронта все-таки берется под сомнение, что он не совсем
переубедил его, напичканного мнениями Иванова, поэтому Брусилов счел нужным
добавить:
- Прошу, ваше величество, предоставить мне в будущем наступлении
инициативу действий, равную другим главнокомандующим, в противном случае я
буду думать, что мое пребывание на посту главнокомандующего бесполезно, даже
вредно, почему и буду просить вас заменить меня другим лицом.
Царь при этих словах насупил брови так, что глаз его уже не было видно,
и сказал:
- Я думаю, что на совещании вы столкуетесь с другими главнокомандующими
и с начальником штаба. Покойной ночи!
Брусилов вышел из вагона царя, хотя и не совсем убежденный в том,
пробил ли он каменную стену его равнодушия, однако с чувством
удовлетворенности от того, что ему все-таки разрешено было высказать
откровенно все, что он думал. Но в следующем за царским вагоном был
Фредерикс, который ждал окончания беседы Брусилова с царем, чтобы...
заключить нового главнокомандующего Юго-западным фронтом в свои объятия!
Эта костлявая, старая, хитрая придворная лиса, неизвестно чем именно
жившая, однако весьма живучая, захотела замести следы своей интриги, через
камер-лакея пригласив Брусилова в свой вагон, едва только он покинул царя.
Длинный и узкий, с пушистыми белыми усами, Фредерикс весь так и
светился радостью, оттого что видит - наконец-то! - его, Алексея
Алексеевича, главнокомандующим.
- Давно пора, давно пора! - несколько раз повторил он, сияя. - И я
всегда, - верьте моему слову! - всегда считал своим долгом докладывать его
величеству о ваших заслугах, о том, что вы вполне достойны принять в свои
руки фронт... тот или иной, тот или иной... Вот, например, Северо-западный:
дважды ведь поднимался мною вопрос о вашем назначении туда, - однако...
находились люди... не будем же теперь говорить о них, дорогой мой Алексей
Алексеевич: все хорошо, что хорошо окончилось, - вот! Прошу вас иметь в
виду, что и на этот пост, какой вы получили, выдвигалось ведь несколько
кандидатов, но я-я-я... я всячески отстаивал вас!
- Благодарю вас, - отозвался на это Брусилов, чтобы сказать что-нибудь,
и тут же увидел, что эти два слова ожидались графом, чтобы перейти к самому
для него важному.
- Что же касается телеграммы моей генерал-адъютанту Иванову, о чем вы
извещены, конечно, - держа руку Брусилова в своей холодной руке, очень
оживленно продолжал граф, - то ведь эта телеграмма касалась совсем не того,
послушайте, - совсем не его смены, а вашего назначения на его место, - вот
что мне особенно хотелось вам сказать!
И он не только пожал руку Брусилова, но не выпустил ее и теперь,
ожидая, как и что ему тот ответит; и Брусилов ответил так, как счел нужным:
- Поверьте, граф, мне никто ничего не говорил ни о какой вашей
телеграмме Иванову!
- Не о чем, не о чем было и говорить, - подхватил Фредерикс, -
совершенно не о чем! И будьте уверены на будущее время, что если вам
что-нибудь понадобится передать непосредственно его величеству - я всегда к
вашим услугам!
Это покоробило наконец Брусилова, и он не удержался, чтобы не сказать в
ответ:
- Искательством, граф, я ведь никогда не занимался, - я исполнял свой
долг на всех постах раньше, буду исполнять и теперь, насколько буду в силах,
но ваши слова принимаю как доброе обо мне мнение и благодарю сердечно!
Фредерикс обнял его снова, и, расцеловавшись, они расстались, по виду
очень довольные друг другом.
На следующий день с утра начался смотр войск одновременно и царем и
самим Брусиловым, и если царь обращал внимание только на выправку солдат, на
их умение ходить церемониальным маршем, то в глазах Брусилова эти новые для
него войска - сначала 3-я Заамурская пехотная дивизия, потом 9-й армейский
корпус - держали строгий экзамен на право вести наступление через месяц и
выдержали его с честью.
Царь вел себя на смотру, как обычно: тупо смотрел на ряды солдат,
державших винтовки "на кра-ул", запаздывая поздороваться с ними; тупо
смотрел, как они шагали, выворачивая в его сторону глаза и лица, - и только.
Ни с малейшим задушевным словом он не обращался к тем, которые должны были
проливать кровь и класть свои головы за него прежде, чем за родину: не было
у него за душою подобных слов.
На Каменец-Подольск довольно часто налетали неприятельские самолеты,
так как был он недалеко от фронта. В городе мало было целых стекол в домах и
часто попадались развалины и кучи мусора на месте бывших построек. Конечно,
воздушные разведчики дали знать на ближайший аэродром противника о скоплении
большой массы русских войск, выстроенных для смотра, и над 9-м корпусом
закружилось до двух десятков аэропланов.
Впрочем, этого уже ждали и приготовили для встречи их свои самолеты, а
также зенитные батареи, так что перед смотром корпуса произошло небольшое
сражение: разрывались высоко в воздухе снаряды, летели вниз дистанционные
трубки, осколки, шрапнельные стаканы, - наконец поднялись свои машины, и
налетчики ушли ни с чем, хотя и без потерь в своем строю.
Разумеется, на Брусилова ложилась обязанность предупредить царя об
опасности не только смотра, но и вообще пребывания его в Каменце: всегда
можно было ожидать налета врагов даже и на царский поезд, который не так
трудно было рассмотреть среди кирпично-красных и отдаленно поставленных
обычных прифронтовых поездов.
Но царь ни одним словом не отозвался на эту о нем заботу и не уехал из
Каменца, пока не закончил того, зачем приехал, - то есть смотра всех
расположенных тут в окрестности частей войск.
Сам склонный к мистике, Брусилов приписал было такое равнодушие царя к
опасности фатализму, но, приглядываясь в тот день к своему верховному вождю
пристальнее, решил наконец, что это только равнодушие к жизни.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
НОВЫЙ ПОЛК
I
Поезд с одним классным вагоном, в котором вместе с другими офицерами
ехал на фронт прапорщик Ливенцев, не подходил к тому участку фронта, какой
ему был нужен: от станции, где он вышел вместе с Обидиным, оставалось до
расположения их полка, по словам знающих людей, не менее пятидесяти верст.
Эти пятьдесят верст предоставлялось осилить или на грузовой машине,
если бы такая попалась, или на крестьянской подводе, или, наконец, пешком.
Комендант станции, какой-то зеленолицый, явно больной подпоручик, говорил
это без улыбки, как привычное, повторяемое им ежедневно.
- А шоссе тут как, очень грязное? - спросил Ливенцев.
- Ну еще бы вы захотели, чтоб не было грязное в марте! - почти
рассерженно ответил подпоручик и добавил еще злее: - Да оно тут идет
недалеко, а там дальше проселок, - колеса засасывает! - повернулся и отошел,
а Ливенцев сказал Обидину:
- Для начала недурно, как говорится в каком-то анекдоте. Такая же
грязь, конечно, будет и на фронте, и это совсем не анекдот.
Станция между тем оказалась хоть и небольшая, а бойкая: так как здесь
осели склады, питающие порядочный участок фронта, здесь шла выгрузка из
вагонов и продовольствия и боевых припасов, а также нагрузка их на машины и
подводы - интендантские, пехотных полков, артиллерийских парков и другие.
Около станции у ее заднего двора была ожесточенная крикливая толчея, в
которой с первого взгляда совершенно невозможно было разобраться. Однако
разбирались солдаты в заляпанных по уши сапогах и мокрых и грязных шинелях,
только Ливенцев, сколько ни спрашивал здесь, нет ли машины или подвод от его
полка, ничего не добился.
Кучка баб, притащивших к поезду откуда-то поблизости молоко в бутылках
и сморщенные соленые огурцы в мисках, уже все распродала, когда к ней
подошли Ливенцев с Обидиным в поисках попутной подводы.
Подвод у баб не водилось, - они даже как будто обиделись, что их
заподозрили в такой роскоши. Одна из них, очень дебелая, добротная,
оказалась почему-то русская среди украинок и говорила врастяжку на
орловско-курском, родном Ливенцеву наречии. Она сосредоточенно жевала
соленый, мягкий с виду, огурец, отламывая к нему хлеба от паляницы.
- Скоро новые огурцы уж сажать будете, - сказал, глядя на нее,
Ливенцев.
- А чего их сажать! - отозвалась баба, грустно жуя.
- Как чего? Чтоб посолить на зиму, - объяснил бабе Ливенцев, но та
сказала на это весьма неопределенно:
- Только и звания, что цвет дают, а посмотреть плети - плоховязы, и
пчел поблизу не держат.
- Капусту посадите, - вспомнил и другую огородину Ливенцев, но баба с
грустным лицом флегматично сказала:
- Капуста, она когда ще голову начнет завивать? До того время спалишь
дров беремя.
- Вы у ней поняли что-нибудь? - спросил, отходя, Ливенцев у Обидина.
Обидин подумал и ответил:
- Черт их поймет, этих баб! Они и капусту готовы тащить в
парикмахерскую.
Неудача с машинами и подводами его раздражала, - это видел Ливенцев -
и, чтобы успокоить его, он заметил, улыбаясь:
- Погодите, доберемся когда-нибудь до своего полка, и вот там-то вы уж
действительно ничего не поймете!
Они пробыли на этой станции целые сутки, ночевали в совершенно грязном
"зале 3-го класса", с неотмывно заслеженным полом, и спали, сидя рядом на
своих чемоданах и прикорнув один к другому.
Только на другой день в обед как-то посчастливилось им натолкнуться на
расхлябанный грузовик их полка, прибывший за "битым" мясом. На этом
грузовике они и устроились, не без того, конечно, чтобы не дать за это на
чай шоферу и артельщикам, хотя те и были солдаты.
- Вот видите, - говорил Обидину Ливенцев. - Вам может показаться
непонятным и то, что мясо называется "битым". По-вашему, пожалуй, этого
добавлять не надо: мясо - и все. Однако каждая воинская часть заинтересована
бывает в том, чтобы мясо ей доставлялось "живое", то есть просто убойный
скот. На этом могут быть "безгрешные" доходы, а на "битом" мясе что
выгадаешь? Ничего, если только не прогадаешь.
Казалось бы, пятьдесят верст можно было проехать засветло, но грузовик
был старый, очень раздерганный, дорога тяжелая, - часто на ней застревали и
тратили много усилий, чтобы как-нибудь сдвинуться с места.
Десятки раз проклинал Обидин и грузовик, и дорогу, и мясные туши,
которые не были привязаны и все время стремились, как он говорил, бежать в
поле пастись, но Ливенцев успокаивал его или, по крайней мере, пытался
успокоить тем, что это - совершенно райский способ передвижения в
непосредственной близости к фронту.
Когда сначала не очень разборчиво, а чем дальше, все внятнее стал
доноситься разговор орудий, Обидин насторожился и спросил:
- Это что же такое? Значит, мы прямо с приезда - в бой?
Ливенцев ответил тоном бывалого вояки:
- Ну, какой же это бой! Это только: милые бранятся, - просто тешатся.
Это вы ежедневно в те или иные часы будете теперь слышать - весна. Это вроде
глухариного токованья.
- Вы сказали "весна", - вскинулся Обидин. - Может быть, это оно и
начинается, о чем говорят и пишут, - весеннее наступление немцев?
- Не думаю. Сейчас еще грязно. Куда же наступать немцам по таким
дорогам? Дайте хоть земле подсохнуть, а то орудий не вытащишь.
Один из солдат-артельщиков слушал прапорщиков, переглядывался с другим
артельщиком, наконец спросил Ливенцева:
- Неужто, ваше благородие, немец скоро пойдет на нас, как в прошлом
годе? А у нас болтают обратно, будто мы на него пойдем.
- Как все эти туши съедим, то непременно пойдем, - отшутился Ливенцев,
но Обидину подмигнул, добавив: - Вот видите, какие на фронте слухи ходят?
Так и знайте на будущее время: панику любят разводить в тылу, а на фронте
люди сидят себе - не унывают. Просто некогда этим тут заниматься.
II
Уже смерклось, когда наконец дотащился грузовик до деревни Дидичи, где
был штаб полка. Однако вместо штаба полка попали оба прапорщика тут же, с
приезда, в блиндаж командира третьего батальона. Это вышло не совсем обычно
даже для Ливенцева.
- Что, мясо привезли? - спросил артельщиков около остановившейся машины
какой-то казак в щегольской черкеске, и артельщики почтительно взяли под
козырек, и один из них, старший, ответил:
- Так точно, мясо... а вот также их благородий к нам в полк.
- К нам в полк? Вот как! Это, значит, ко мне в батальон, - у меня
недокомплект офицеров, - обрадованно сказал казак, повернувшись лицом к
Ливенцеву, причем тот, несмотря на сумерки, не мог не заметить, что белое
круглое лицо казака совершенно лишено растительности, так что он даже
подумал: "Только что побрился и даже усы сбрил". Кроме того, Ливенцев не
понял, почему командир батальона в пехотном полку оказался казак, но тот не
дал ему времени на размышление: он просто подал руку ему и Обидину и добавил
к такому, отнюдь не начальническому жесту:
- Эта балочка не простреливается противником, - здесь можно ходить во
весь рост. Пойдемте в блиндаж, поговорим там за чашкой чая.
Гостеприимство пришлось как нельзя более кстати после нескольких часов
тряской и грязной дороги, а блиндаж оказался не очень далеко, так что казак
не успел разговориться; он только заботливо предупреждал, голосом
басовито-рассыпчатым, где тут грязь по щиколотку, а где по колено.
Блиндаж, в который спустились прапорщики, был на редкость
благоустроенным, что очень удивило Ливенцева, помнившего зимние блиндажи и
окопы возле селения Коссув. Главное - в него натащили каких-то драпировок,
ковров, которые при свете вполне приличной лампы, стоявшей на столе,
покрытом чистой скатертью, заставляли даже и забывать, что это - всего
только боевой блиндаж. И пахло в этом убежище, предохраняющем от свинца и
стали, духами больше, чем табаком.
Командира батальона, - обыкновенного пехотного, в достаточной степени
старого, потому что взятого из отставки, - увидел Ливенцев здесь, в
блиндаже, и тут же представился ему, по неписанным правилам стукнув при этом
каблуком о каблук; то же сделал и Обидин.
Однако казак сказал тоном, не допускающим возражений, обращаясь к
подполковнику:
- Я думаю, одного из них, который постарше, - в девятую роту, другого -
в двенадцатую. Завтра же могут от заурядов принять и роты.
- Да, разумеется, что ж... раз оба прапорщики, то, конечно... имеют
преимущество по службе, - пробормотал подполковник, улыбаясь не то радостно,
не то сконфуженно, и добавил вдруг совершенно неожиданно и несколько
отвернувшись: - Я никакой глупости не говорю.
Только после этой неожиданной фразы он выпрямился и назвал свой чин и
фамилию:
- Командир батальона, подполковник Капитанов! - Потом он сделал жест в
сторону казака, сказал торжественно: - Моя жена! - и снова сконфузился. -
Впрочем, вы ведь уже успели с ней познакомиться, - я это упустил из виду.
Только теперь понял безусость казака Ливенцев и то, почему здесь драпри
и ковры и пахнет духами, но когда он поглядел на жену батальонного, то
встретил суровый, по-настоящему начальнический взгляд, обращенный, однако,
не к нему, а к батальонному. Так только дрессировщик львов глядит на своего
обучаемого зверя, которому вздумалось вдруг, хотя бы и на два-три момента,
выйти из повиновения и гривастой головой тряхнуть с оттенком упрямства.
Голова подполковника Капитанова, впрочем, меньше всего напоминала
львиную: она была гола и глянцевита, что, при небольших ее размерах,
создавало впечатление какой-то ее беспомощности. Да и весь с головы до ног
подполковник был хиловат, - вот-вот закашляется затяжным заливистым кашлем,
так что и не дождешься, когда он кончит, - сбежишь.
В блиндаже было тепло - топилась железная печка. Подполковница сняла
папаху и черкеску, - бешмет ее тоже оказался щегольским, а русые волосы
подстрижены в кружок, как это принято у донских казаков.
Чайник с водою был уже поставлен на печку до ее прихода и теперь кипел,
стуча крышкой. Денщик батальонного подоспел как раз вовремя спуститься в
блиндаж, чтобы расставить на столе стаканы и уйти, повесив перед тем на
вешалку снятые с прапорщиков шинели, леденцы к чаю и даже печенье достала
откуда-то сама подполковница, и тогда началась за столом первая в этом
участке для Ливенцева и первая вообще для Обидина беседа на фронте.
- Вы, значит, в штабе полка уже были, и это там вас направили в наш
батальон? - спросил Капитанов, переводя тусклые глаза в дряблых мешках с
Ливенцева на Обидина и обратно.
- Нет, мы только что с машины, - с говяжьей машины, - попали к вам...
благодаря вот вашей супруге, - сказал Ливенцев.
- Так это вы как же так, позвольте! - всполошился Капитанов. - Может
быть, вы оба совсем и не в наш батальон, а в четвертый!.. Ведь теперь,
знаете что? Теперь ведь четвертые батальоны в полках устраивают и даже...
даже еще две роты по пятьсот человек в каждой должны явиться, - это особо,
это для укомплектований на случай потерь больших. А ведь в эти роты тоже
должны потребоваться офицеры.
- Ну что же, - я прапорщиков оставлю в своем батальоне, а заурядов
пусть берут в четвертый или куда там хотят, - решительно сказала дама в
казачьем бешмете.
Теперь при свете лампы, которая, кстати, была без колпака, Ливенцев
присмотрелся к ней внимательней и нашел, что она не очень молода, - лет
тридцати пяти, - и не то чтобы красива: круглое лицо ее было одутловато, а
серые глаза едва ли когда-нибудь и в девичестве знали, что такое женская
ласковость, мягкость, нежность. Будь она актрисой даже и попадись ей роль, в
которой хотя бы на пять минут нужно было бы ей к кому-нибудь приласкаться,
она бы ее непременно провалила, - так думал Ливенцев и отказывался понять,
какими чарами приворожила она Капитанова в свое время. Впрочем, он охотно
допускал, что между ними обошлось без чар.
- Вы сказали нам поразительную новость, господин полковник, - удивленно
отозвался между тем на слова Капитанова Обидин.
- Да, да-а! Теперь та-ак! - очень живо подхватил Капитанов, видимо,
довольный, что замечание жены можно обойти стороной. - Теперь дивизия
пехотная будет считаться в двадцать две тысячи человек - вот какая! Почти в
два раза больше, чем прежняя была, трехбатальонная.
- Это что же, в видах наступления, что ли? - спросил Ливенцев. -
Конечно, на нас ли будут наступать австрийцы, мы ли начнем наступать на них,
мы должны быть прочнее.
- Затеи Брусилова! - презрительно бросила подполковница, разливая чай
по стаканам в серебряных подстаканниках.
- Что именно "затеи Брусилова"? - не понял ее Обидин.
- Все эти четвертые батальоны и какие-то роты там пополнения! -
небрежно объяснила она. - Было желание выслужиться, ну, вот и добился своего
- теперь главнокомандующим.
- Вам, значит, он не нравится? - догадался Ливенцев.
- А кому же он нравится? - быстро и даже сердито спросила она, так что
Ливенцев счел за благо, принимая от нее стакан, сказать не то, что он думал:
- Приходилось иногда слышать в дороге, что, может быть, он будет лучше
Иванова.
- А чем же был плох Иванов, - что эти болваны вам говорили? - совсем
уже грозно посмотрела на него она.
Хлебнув было прямо из стакана и чуть не обварив язык, Ливенцев не сразу
ответил:
- Все обвинения их сводились только к тому, что Иванов будто бы
предлагал стоять на месте.
- А как же иначе? Наступать, как тут под шумок готовится сделать
Брусилов? Мы наступать не можем! - решительно заявила подполковница и
посмотрела при этом на своего мужа откровенно-яростно, точно он тоже был
сторонником наступления, чего и предположить по всему его виду было никак
нельзя.
Ливенцев понял подполковницу, как хозяйственную женщину, устроившую
себе тут, на Волыни, в деревне Дидичи, вполне сносный "домашний очаг", а к
таким "очагам" женщины привыкают, как кошки, и поди-ка попробуй выкинь ее из
привычного уклада жизни в рискованное неведомое, - глаза выдерет.
Так думая, Ливенцев заговорил, однако, о другом:
- Что вы - героическая женщина, это для меня несомненно. Женщины в тылу
обыкновенно держатся назубок заученного ими правила: наплюй на все и береги
свое здоровье. А вы вот - на фронте, куда вам не так легко и просто было
попасть, я полагаю. Каждый день вы под обстрелом, и если бы к вам отнеслись,
как к царю, который пробыл два часа на линии фронта и получил за это от
генерала Иванова георгиевский крест, то и вам могли бы дать, в пример
другим, хотя бы медаль на георгиевской ленте.
- Ей и должны будут дать, должны, непременно! - поспешно и тараща глаза
из прихотливых складок коричневых мешков, постарался поддержать его
Капитанов.
Однако подполковница в бешмете презрительно фыркнула на мужа:
- Ме-даль! Поду-маешь!
Ливенцев увидел, что он дал промах: она, не желавшая наступать, считала
несомненным, что ее объемистый бюст будет украшен белым крестом, а не
какою-то тривиальной медалью. Но он промолчал, а батальонный совершенно
излишне, теребя вышитую салфетку и глядя при этом куда-то под стол,
бормотнул:
- Что ж, я ведь никакой глупости не говорю...
Очевидно, у него уже была неискоренимая привычка говорить так в
присутствии жены.
- Неприятельские окопы далеко ли отсюда? - спросил Ливенцев, чтобы
затушевать неловкость.
- От наших окопов только пятьсот шагов, - ответила на это подполковница
вполне по-деловому, как на вполне деловой вопрос.
- Пять-сот ша-гов? - удивился Обидин и даже на Ливенцева посмотрел, -
не шутка ли это.
Ливенцев сказал спокойно:
- Расстояние приличное. Давно уж оно не нарушалось?
Вместо прямого ответа на вопрос, обращенный к лысому Капитанову, ответ
получился косвенный от его супруги:
- В том-то и дело, что против нас сидят не такие уж отпетые дураки! Они
нас не очень беспокоят, и мы их тоже.
- Значит, полная взаимность. Но перестрелка все-таки ежедневная? -
спросил Ливенцев теперь уже подполковницу, и та ответила, наливая ему новый
стакан чаю:
- Разумеется, а как же иначе!
Тут же после чаю она распорядилась, чтобы денщик - по фамилии Коханчик,
белобрысый, молодой еще малый торопливых движений, развел новых ротных
командиров по их ротам.
- Как же все-таки без разрешения командира полка... - попробовал было
заикнуться батальонный, но она так крикнула на него: "Не твое дело!", что он
тут же умолк.
Зато чуть только из уютного блиндажа Ливенцев вышел в ночь и грязь, он
сказал Обидину:
- Конечно, мы сейчас должны идти к командиру полка.
- Как сейчас? Ночью? - возразил Обидин.
- Ночью только и ходить в таких гиблых местах.
- А почему же не в свои роты?
- В какие "свои"? От кого вы их получили?
И Коханчику, который остановился в нескольких шагах от блиндажа,
Ливенцев приказал:
- Веди-ка нас, братец, к командиру полка.
Однако он тут же увидел, что не на того напал. Коханчик, еле различимый
в темноте, отозвался на это твердо:
- Велено развести господ офицеров по ротам: кого в девятую, так это
сюдою иттить, а кого в двенадцатую - тудою.
И он махнул руками в одну сторону и в другую, находясь в понятном
затруднении, с которой именно начать.
- Ни "тудою", ни "сюдою" нам не надо, братец, - досадливо сказал
Ливенцев. - Веди в блиндаж командира полка, - вот тебе одно направление.
Но Коханчика переубедить оказалось трудно: прапорщики услышали из
темноты:
- Цего я не можу, ваше благородие, бо я обязан сполнять приказание
командира батал...
