Роман Злотников. И пришел многоликий...
страница №2
... как тот может терпеть рядом с собой такуюизнеженную и слащавую крысу, "как этот Томил". "Доброжелатели" донесли до
ушей брата Томила большую часть ответов кардинала, сопровождаемую хохотом,
вырывающимся из его луженой глотки, но, как бы там ни было, брат Томил
по-прежнему оставался в штате военной епархии.
Аббат Самуил бросил на прибывших оценивающий взгляд, мельком скользнув
глазами по кислой физиономии брата Томила и задержавшись на остальных, а
затем склонил голову в коротком поклоне, в котором явно сквозила нотка
пренебрежения.
- Я - настоятель и капитан этого корабля. Его преосвященство попросил
меня подбросить вас до Келеньи и Симарона. Я сделаю это. Только по пути мы
зайдем на Таврос. Поэтому до Келеньи вы доберетесь только во вторник.
Брат Томил ахнул. Переговоры с ректорами семи крупнейших университетов
Келеньи были назначены на утро понедельника. А все знали, как щепетильны
келенийцы в вопросах соблюдения протокола. Тем более ученые подобного ранга.
Брату Томилу пришлось приложить гигантские усилия и заручиться поддержкой
всех опекунских советов только для того, чтобы хотя бы идея такой совместной
встречи не была отвергнута с порога. В принципе, можно было, конечно,
ограничиться и двусторонними встречами, но аббат Ноэль тонко заметил, что
склонить к участию в проекте столь неординарные личности на совместной
встрече будет значительно легче. Вряд ли кто-либо из ректоров сможет
спокойно принять возможное единоличное участие конкурента в подобном
проекте. Но если они опоздают, то даже о двусторонних встречах можно будет
забыть. По-видимому, это хорошо понимал и аббат Ноэль. Он сделал шаг вперед
и заговорил:
- Прошу простить меня, брат мой, но это совершенно невозможно. Мы
должны прибыть на Келенью не позже раннего утра понедельника.
Аббат Самуил скривил губы в саркастической улыбке:
- Прошу простить МЕНЯ, брат мой (формально аббат Ноэль имел право на
такое обращение, поскольку обладал одинаковым статусом с аббатом Самуилом,
но вряд ли кто в здравом уме и твердой памяти мог поставить на одну доску
захудалого провинциального аббата и капитана боевого корабля-монастыря), но
мы пойдем на Келенью только тогда, когда Я это решу. - И он замолчал,
насмешливо глядя на аббата Ноэля.
Аббат невозмутимо кивнул, будто и не заметив в тоне капитана нарочитого
ерничанья:
- Дело в том, брат мой, что нам совершенно необходимо попасть на
Келенью именно в то время, которое я указал. Если мы прибудем позже, наша
поездка будет лишена всякого смысла. - Он сделал паузу, устремив на капитана
кроткий и ожидающий взгляд. Причем НАСТОЛЬКО кроткий, что брат Томил готов
был расценить его как некую изощренную форму издевательства. Но аббат
Самуил, по-видимому, этого не понял, поскольку продолжал смотреть на гостя
все тем же насмешливым взглядом, в котором к тому же уже вовсю сквозило
презрение.
В шлюзовой повисла напряженная тишина. Брат Томил ждал, сколько мог,
стараясь максимально оттянуть момент, когда ему самому придется выйти на
сцену и столкнуться с аббатом Самуилом, но пауза уже затянулась настолько,
что стала просто неприличной. Поэтому он вздохнул и открыл рот, собираясь
вмешаться. Но тут копт выдал такое, что еще больше укрепило брата Томила в
его предположениях. Аббат огорченно вздохнул и, разведя руками, покаянно
произнес:
- Ну что ж, брат мой, в таком случае мы вынуждены отказаться от
предложения его преосвященства воспользоваться вашей любезностью и вернуться
обратно на Новый Ватикан.
Во взгляде аббата Самуила появилось недоумение. Брат Томил тоже не
совсем понял ход мыслей своего попутчика, однако с непроницаемым лицом
склонил голову в согласном поклоне. Между тем тот продолжил:
- К сожалению, теперь мы сможем успеть на Келенью только на
коммерческом курьере, и это практически исчерпает выделенные нам его
преосвященством средства. - Тут он сделал паузу и, повернувшись в сторону
брата Томила, закончил: - Так что после прибытия на Келенью я попрошу вас
связаться с кардиналом Макгуином и объяснить наши затруднения. Думаю, он не
откажется помочь нам в решении столь неожиданных финансовых проблем.
Аббат Самуил оторопело вытаращился на копта. И те несколько мгновений,
пока его лицо сохраняло подобное выражение, показались брату Томилу лучшей
наградой за все унижения, которые ему пришлось вынести со стороны аббата
Самуила. Продолжение оказалось ничуть не хуже. Аббат Самуил побагровел,
бросил бешеный взгляд на стоящего рядом дьякона-лейтенанта, а затем с
натугой произнес:
- Ладно, аббат, не надо никаких курьеров. Я доставлю вас на Келенью
тогда, когда вам надо.
После чего резко развернулся на каблуках и удалился из шлюзовой камеры.
Полет на Келенью, к удивлению брата Томила, прошел относительно
спокойно. Каюты, которые им отвели, назвать офицерскими можно было с очень
большой натяжкой. Они располагались в дальнем конце корабля, за десантной
палубой и, скорее всего, предназначались для размещения офицеров десантного
наряда или, возможно, штатского персонала, обслуживающего двигатели. От них
до офицерской кают-компании было семь палуб. Если бы аббат Самуил настоял на
их непременном присутствии на приеме пищи (что он непременно сделал бы, если
бы не конфуз при встрече), то им пришлось бы выходить из кают как минимум за
полчаса до назначенного времени. Однако теперь капитан был, похоже, совсем
не против того, чтобы они принимали пищу в своих каютах. Так что с аббатом
Самуилом они встречались только на утренней и вечерней мессе, на которых
обязаны были присутствовать все находящиеся на корабле, не занятые на вахте.
На парковочную орбиту вокруг планеты они вышли в понедельник в три часа
сорок минут утра по среднекеленийскому времени. Когда брат Томил прибыл в
шлюзовую камеру челнока, аббат Ноэль со своим спутником были уже там. Как
сообщил вахтенный офицер, обмен формальностями с поверхностью был завершен
еще несколько минут назад, и диспетчерская уже предоставила им посадочный
коридор.
Монаху не терпелось покинуть борт корабля. Все это время он ожидал от
аббата Самуила какой-нибудь ответной пакости. Но тот, казалось, совершенно
забыл об их существовании. И на мессах старался вообще не смотреть в ту
сторону, где они молились. Это было несколько необычно, поскольку аббат
Самуил был известен в военной епархии своей злопамятностью. Рассказывали,
что считавшееся высшим грехом самоубийство дьякона-инженера Костакиса,
старшего двигателиста монастыря "Трон Господень", имеет к аббату Самуилу
самое прямое отношение. Когда Костакис служил на "Даре Иисуса", они с
капитаном не сошлись характерами. И аббат Самуил сначала выжил его с
корабля, а затем вообще сжил со свету. Именно поэтому и сам брат Томил
старался не реагировать на грубые шутки капитана "Дара Иисуса", предпочитая
лучше служить предметом насмешек, чем объектом преследований.
Пока все как будто складывалось удачно, и брат Томил совсем уже решил,
что все обошлось. Однако, когда пилот распахнул люк шаттла и дородный
спутник копта, кряхтя, пронес свои телеса через узкий проем, в шлюзовой
внезапно появился капитан. Он остановился на пороге, окинул всех холодным
взглядом, кивнул прооравшему команду вахтенному офицеру, а затем подошел
вплотную к аббату Ноэлю. Смерив его взглядом, он скривил губы в
псевдолюбезной усмешечке, совершенно не стараясь скрыть затаенную злобу, и
произнес:
- Ну что ж, брат мои, счастливого пути и, надеюсь, вскоре наши пути
пересекутся. Я не люблю оставлять за собой неоплаченных долгов, а вам я
несколько задолжал.
От того, каким тоном это было сказано, брат Томил Почувствовал холодок
между лопатками. Похоже, его самые мрачные предположения только что
подтверждались. Аббат Ноэль заполучил себе врага, причем врага деятельного,
могущественного и упорного. Но копт только улыбнулся и произнес со своей
обычной кротостью в голосе:
- Спасибо за добрые пожелания, брат мой. Я с удовольствием встречусь с
вами вновь. - Тут он сделал паузу, а затем, опровергая всяческие подозрения
в собственном слабоумии, каковые могли возникнуть у менее проницательных,
чем брат Томил, свидетелей этого разговора, закончил: - И да благословит вас
Господь смирением и верой, ибо кому, как не нам С вами, следует помнить, что
все, что мы хотим сотворить, свершается лишь милостью Божией, а не нашими
усилиями. А потому результат часто бывает отличен от того, чего нам так
желалось.
После чего аббат благословением осенил окаменевшего от ярости капитана,
и гибким движением, выдающим большой опыт, скользнул внутрь шаттла.
3
- Вот чертов гяур!
Карим в сердцах отшвырнул кусок пластика, прикрывающий лаз под гору
мусора, и свирепо выругался. Он наказал этому сыну собаки сидеть здесь и не
высовываться, пока он сам сходит в порт и разузнает, .что к чему и что
говорят по поводу налета на его духан. И вот теперь, когда он вернулся,
христианин куда-то исчез. Карим еще раз выругался, на этот раз используя
высшие языковые достижения самих христиан, которые в области ругани,
пожалуй, все-таки несколько обошли правоверных, а затем сплюнул, спрашивая
себя, почему он не воспользуется ситуацией и, предоставив этого сына собаки,
из-за которого лишился своего духана, , милости Аллаха, не рванет с
Эль-Хадра со всей мочи. А в том, что надо как можно быстрее рвать когти, он
уже не сомневался. Его самого искало столько народу, что просто оторопь
брала.
Во-первых, его искала полиция якобы для того, чтобы взять показания. Но
рвение, с которым толпа сарвази, отродясь не доставлявших себе большего
труда, чем лениво провести перед лицом трупа полицейским идентификатором,
рыскала по самым темным и грязным закоулкам порта, расспрашивая ошарашенных
невиданным зрелищем живого и деятельного полицейского обитателей дна, не
встречали ли они в последние двое суток хозяина духана "Аль-акра" или его
странного посетителя, наталкивало на мысль, что интерес сарвази лежит
несколько в другой плоскости, чем обычное полицейское расследование. И,
похоже, этот интерес был необычайно силен. А Кариму за то недолгое время,
пока он пребывал в статусе уважаемого духанщика, успели рассказать не одну
историю о том, как люди, задержанные полицией в качестве свидетелей, затем
куда-то исчезали прямо из здания полицейского управления. После чего (ну
как-то так случайно совпадало) у старших полицейских начальников внезапно
появлялись деньги на хороший дом или богатую яхту.
Во-вторых, один старый нищий, тоже из бывших солдат, которому Карим
частенько дозволял после закрытия духана подобрать остатки со столов, шепнул
ему, что портовые банды также развернули за ним настоящую охоту. Сколько
обещали за его голову, он не знал, но, судя по тому, что "Бесеерманы" и
"Тюраки" даже прекратили свою вяло текущую войну за контроль над
территорией, примыкающей к большим грузовым терминалам, а "Акнамуры" резко
сократили число проституток на улицах, мобилизовав сутенеров в розыскные
группы, обещанная сумма была ошеломляюще большой. Хотя бы в понимании
обитателей припортовых трущоб.
И в-третьих, их, несомненно, искали те, кто устроил налет на духан. Во
всяком случае, по припортовому кварталу бродили странные люди, которые щедро
платили за информацию. Но после того, как трое портовых оборванцев,
попытавшихся немного подзаработать на халяву и скинувших этим типам лабуду
по поводу того, что они видели Карима с христианином в заброшенных пакгаузах
и даже говорили с ними, были найдены с оторванными головами, с ними не
очень-то шли на контакт. Хотя Карим был почти уверен, что тот нищий солдат,
который сообщил ему о том, что его разыскивают банды, тут же, не успел Карим
скрыться за ближайшим углом, рванул к этим странным личностям. Ну что ж,
духанщик не был на него в обиде. Такова жизнь. Может, тому повезет и он не
присоединится к трем соискателям легких денег, ныне, увы, безголовым.
Карим еще раз внимательно осмотрел мусорную кучу. Судя по ее
более-менее естественному виду, а также по оставшимся на месте приметным
обломкам, с того момента, как духанщик покинул старика, здесь никто
посторонний не появлялся. А это означало, что недостойный сын собаки сам
отправился искать приключения на свою задницу...
Они устроили это логово вчера вечером, сразу после того, как выбрались
из разрушенных тоннелей. Старик порывался удрать подальше, но Карим, у
которого был немалый опыт выслеживания бегущих от погони (именно этим обычно
заканчивался любой мятеж в султанате, поскольку султан Кухрум взял себе за
правило наказывать каждого, - кто имел отношение к мятежу, а также всех, кто
ходил с мятежниками по одной земле, пил одну воду и дышал одним воздухом),
настоял на том, чтобы устроиться прямо здесь же, в полусотне шагов от
выхода. Эти люди явно были профессионалами и, несомненно, должны были быстро
перекрыть любые пути вероятного отхода. Отсюда следовало, что старикан не
успеет отойти и на пару кварталов, как будет схвачен. Так что разумнее будет
сначала спрятаться здесь, тем более что среди здешних миазмов бесполезен
любой ручной "нюхач", и двинуться дальше лишь по прошествии некоторого
времени, тщательно изучив обстановку. К тому же желание рвануть как можно
дальше от неприятностей - естественно для человека, и бывший чахванжи
надеялся, что их преследователи посчитают такой вариант действий старика
наиболее вероятным. Поэтому, не найдя их в течение первых нескольких часов,
сочтут необходимым серьезно расширять район по иска. А это значит, что
плотность поисковой сети резко упадет.
Но сейчас уже можно было сказать, что он ошибся. Ни о каком падении
плотности поисковой сети и речи быть не могло. Скорее стоило удивиться, что
они еще - не схвачены. Возможно, все дело было в том, что ему удалось на
некоторое время направить поиски в другом направлении. Вчера вечером, после
того как логовище было готово, Карим разул христианина и проложил запаховый
след до ближайшей опоры кольцевого монорельса. Грузовые вагонетки кольцевого
монорельса служили в трущобах чем-то вроде аналога общественного транспорта,
позволяя относительно быстро и без особых затрат попасть в любую точку
трущоб. Районы действующих пакгаузов достаточно хорошо охранялись, но
интересы большинства обитателей дна не простирались дальше самих трущоб, а
те, чьи интересы требовали присутствия в других местах, всегда имели
возможность его себе обеспечить.
Христианина он обнаружил там, где и ожидал. Во втором пакгаузе. Это
место было штабом "Бесеер|манов". И в том, что этот безмозглый сын собаки
попался именно им, была своя логика. Как-никак этот район порта всегда
считался их вотчиной. Карим платил им определенную мзду "за охрану". Но с
него брали по-божески. Как с новичка и как с бывшего солдата. Банды, как
правило, уважали тех, кому удалось выжить в пекле беспрерывных войн и
мятежей, сотрясавших султанат все время правления султана Kyxpyмa.
Духанщик, еле слышно кряхтя, забрался на карниз, осторожно прошел над
входным порталом и перебрался на балку перекрытия. В штабе "Бесеерманов"
было бы пусто, если не считать христианина, при - вязанного к выпотрошенной
стойке из-под аппаратуры контроля климатических параметров, и двоих
охранников. Один развалился в продавленном кресле и, позевывая и
почесываясь, пялился в почти севший экран портативного монитора. А второй
развлекался тем, что водил по шее пленника отключенным лезвием виброножа и
хохотал как сумасшедший, наблюдая, как тот корчится и выворачивает шею.
По-видимому, вся верхушка банды, прихватив внушительные силы поддержки,
отправилась торговаться с заказчиками, собираясь вытянуть из них побольше
денег. Но, судя по тому, что Карим уже успел услышать про этих людей, они не
очень-то жаловали любителей халявы. Поэтому жадность "Бесеерманов" вполне
могла выйти им боком. Судя же по скуке, которая была написана на рожах обоих
охранников, основная масса банды отсутствовала слишком долго, что
подтверждало его опасения, резко повышая вероятность того, что вместо
"Бесеерманов" здесь могут появиться сами преследователи.
Однако сейчас необходимо было воспользоваться моментом. Карим осторожно
двинулся вперед, стараясь не задеть и не скинуть вниз ничего из того мусора,
которым была усыпана балка. Спустя пару минут он оказался прямо над
толстяком, сидящим в кресле. Остановившись, Карим размотал поясной платок и
вытащил тонкий и длинный метательный нож. Посетовав про себя, что он уже
полгода не брал его в руки (ну да кто мог предположить, что уважаемому
духанщику, исправно платящему все местные "налоги", может вновь понадобиться
столь специфичный навык), старый чахванжи перехватил нож за кончик узкого
лезвия, перенес тяжесть тела на левую ногу и с коротким выдохом выбросил
правую руку в сторону придурка с виброножом. А затем вознес хвалу Аллаху и
рухнул вниз всем своим немаленьким весом...
Это был крайне рискованный поступок. Если бы не тело толстяка, изрядно
забрызгавшее его с ног до головы кровью, но неплохо смягчившее удар, и не
развалившееся кресло, Карим переломал бы себе обе ноги. Но так он только
отбил себе пятки. От удара духанщика отбросило в сторону, и он с хриплым
хеканьем рухнул на угол стола, чувствительно приложившись левым боком и
поясницей. Бывший чахванжи коротко взвыл, но лелеять свои болячки времени не
было. Он торопливо вскочил на ноги и, поскольку тот, на кого он рухнул,
больше не представлял опасности (человек, из которого вылилось столько
крови, никак не может относиться к числу живых), прихрамывая, бросился к
стойке с привязанным стариком, закрывавшей от него второго охранника.
Отсутствие практики сказалось. Второй был жив. Он валялся на полу и тихонько
подвывал, не решаясь выдернуть нож, торчащий из правой ключицы. Его
собственный вибронож лежал рядом, прямо под ногами пленника. Карим подобрал
его, включил лезвие и успокоил охранника коротким ударом в межреберье, затем
повернулся к христианину и окинул его сумрачным взглядом:
- Вот оставить бы тебя так, бестолковый сын собаки. Я тебе что сказал?
Сиди на месте и не высовывайся. Куда тебя ифриты понесли?
Тот задергался, стараясь вытолкнуть изо рта кляп. Карим сокрушенно
покачал головой и, морщась от разгорающейся боли в ногах, подошел к старику
и перерезал путы. Как только руки христианина оказались свободны, он тут же
выдернул изо рта кляп и заявил:
- Нам надо немедленно уходить. Они должны вернуться с минуты на минуту.
Карим ернически осклабился (тоже новость!) и, не обращая на него
особого внимания, начал раздеваться. Старик удивленно уставился на него.
Бывший чахванжи нахмурился:
- Ну чего стоишь, раздевайся. - 3-зачем? - оторопело произнес тот и
опасливо покосился на духанщика. Карим нахмурился. Похоже, этот сын собаки
посмел подумать про него что-то непотребное и противное Аллаху. Но если они
хотели выжить, эмоции стоило оставить на потом. И он терпеливо объяснил:
- Если мы хотим сохранить свои шкуры, нам надо на время умереть. А
здесь лучшее место, где мы можем это сделать.
- Как это? - не понял старик. Карим не стал ему ничего объяснять, а
просто откинул крышку ларя, в котором, как он знал, "Бесеерманы" держали
"замороженное мясо". Из-под крышки на него уставились глаза старого нищего,
того самого, из бывших солдат. Карим хмыкнул, удовлетворенный тем, что
увидел столь быстрое подтверждение своим выводам, а потом повернулся к
христианину и окинул его оценивающим взглядом. Похоже, им повезло. Труп
практически идеально подходил по комплекции. Карим вытащил его из ларя и,
указав на тело, приказал христианину:
- Переодевай его в свою одежду, и побыстрее, - и, чтобы не тратить
время на дурацкие вопросы, пояснил: - Сейчас оденем их и устроим хороший
пожар, так, чтобы куклы обгорели до неузнаваемости.
- И вы думаете, бандиты в это поверят? Духанщик пожал плечами:
- Даже если и нет, им лучше будет убедить тех людей, которые охотятся
за нами, что это так. Это слишком серьезные люди, и если после заключения
договора "Бесеерманы" не смогут передать нас им или предоставить
удобоваримых объяснений того, почему мы отсутствуем, то вполне могут
поплатиться за это головой. - Карим повернулся и начал копаться в ларе,
разыскивая кого-нибудь, подходящего под его собственные параметры. На лице у
старика нарисовалось понимание, и он тоже начал раздеваться, делая это с
невероятным для него проворством. Но, уже сняв рубашку, внезапно замер:
- Это бесполезно, у НИХ обязательно должен быть геноанализатор.
Карим, уже почти одевший свою куклу, оторвался от своего занятия и
недоуменно уставился на старика. Тот пояснил:
- Это такой прибор, способный, кроме всего прочего, точно определить,
кому принадлежат останки. У них есть формула моей ДНК. И когда они возьмут
образец ткани якобы моего обгоревшего трупа и проведут анализ, то тут же
узнают, что это не я.
Карим задумался. Это меняло дело. Тогда и его смерть уже не будет
выглядеть достаточно достоверно. Он бросил на христианина испытующий взгляд:
а может, сломать ему шею и оставить здесь? Тогда в его собственной смерти
уже вряд ли кто усомнится. Но эта абсолютно здравая мысль отчего-то вызвала
в его закаленной душе непонятное отвращение. Он вздохнул и спросил:
- А сколько времени им нужно, чтобы узнать, ты это или не ты?
Старик пожал плечами:
- Не знаю. Все зависит от того, где у них геноанализатор. Если на
поверхности, то часа три-четыре, а если на корабле, то около суток.
Бывший чахванжи потер подбородок, а затем снова вернулся к своему
занятию.
- Все равно мы будем в выигрыше. Потратили пять минут, а отыграем в
самом худшем случае три часа. Давай одевай.
Старик кивнул и снова начал снимать одежду, но вдруг остановился и
несколько мгновений рассматривал духанщика этаким задумчивым взглядом,
каким, наверное, и смотрят христиане, когда хотят устроить очередную пакость
правоверным, а затем перевел взгляд на удобный комбинезон, отложенный
Каримом, чтобы переодеться.
- Знаете, уважаемый, мне кажется, нам следует замаскироваться получше.
- Он покосился на ту одежду, что Карим отобрал для него. А что еще могло бы
подойти этому задохлику, кроме лохмотьев того нищего? И закончил вкрадчивым
голосом: - У меня вот какая идея...
Духанщик знал, что поступает не просто неразумно, а как настоящий
безумец. Когда суюнчи говорил о христианах, то горячее всего он
предостерегал только от одного: "Никогда не слушайте христиан! Не позволяйте
им даже открыть рот. Ибо стоит им это позволить, эти сыны шайтана сумеют
убедить правоверных в чем угодно, даже в том, что истинного пророка зовут не
Магомед, а Иблис!" Но чахванжи все же разжал зубы и нехотя бросил:
- Ну чего еще?
Глаза христианина алчно сверкнули, так, наверное, сверкают глаза Сына
лжи, когда он получает шанс отвратить от Аллаха еще одну заблудшую душу, и
он тут же раскрыл свой поганый рот...
Когда спустя пятнадцать минут вереница пожарных и полицейских машин,
завывая сиренами, пролетела мимо пожилой пары оборванцев, состоящей из
толстой, обрюзгшей да еще заметно прихрамывающей пожилой женщины,
непрестанно бормочущей что-то себе под нос, и худого, изможденного старика,
прикрывавшего остатками драной чалмы свой гладко выбритый череп, никто из
сидящих внутри машин пожарных и сарвази не мог даже себе представить, что
те, кого так усердно ищут уже почти сутки, находятся от них на расстоянии
вытянутой руки. Старик остановился и проводил промчавшуюся кавалькаду
насмешливым взглядом, но потом посерьезнел, повернулся к "сопутчице" и
произнес:
- И все-таки они скоро поймут, что это не мы. От слов, все это время
срывающихся с уст пожилой "женщины", давно завяли бы не только розы в саду
султана, но даже придорожный бурьян. Но после этой фразы поток ругательств
на мгновение прервался и бывший чахванжи свирепо прорычал:
- Давай, двигай ногами, - и, ощупав рукой верхнюю губу, несколько минут
назад лишившуюся роскошных усов, вновь горестно застонал: - И как я мог
согласиться на это? Как мог пойти на такой позор? Как, клянусь грудями
нечестивой Имрейн, матери царя ифритов...
У них было всего три часа для того, чтобы оказаться как можно дальше от
этого места.
4
Брат Томил стоял у огромного иллюминатора и смотрел на гигантский парк,
раскинувшийся у подножия здания-иглы Университета имени Тоолса, являющегося
самым крупным учебным заведением Эттельбрюкской конфедерации. Буйство зелени
внизу создавало впечатление девственного леса, и всякий, кто не знал о том,
что до заселения землянами Ноорм был каменистой пустыней с мелкими и очень
солеными морями, все аборигенное население которого было представлено сотней
видов простейших, мог бы подумать, что университет построен в реликтовой
чаще. Но монах не принадлежал к категории этих "всяких". К тому же сейчас
его занимали совершенно другие мысли. Он... злился.
В первую очередь из-за того, что сразу после начала переговоров с
ректором университета, действительным членом Большой Эттельбрюкской академии
и еще доброй полусотни других доктором Йормой Григом, его вежливо, но
решительно выдворили из кабинета ректора. Правда, это выдворение было
замаскировано под просьбу освятить своим присутствием церемонию посвящения в
студенты первокурсников одного из факультетов. Но брат Томил ничуть не
обманывался. Его действительно выдворили. Это было тем более досадно, что,
судя по тому, как сердечно ректор и аббат Ноэль обменялись приветствиями,
они раньше уже встречались. А вероятнее всего, не только встречались, но и
знали друг друга довольно хорошо. И это при том, что, как следовало из досье
аббата, которое монах все это время не переставал пополнять любыми
доступными ему способами, тот не только никогда не появлялся на Ноорме, но
даже не пересекал границ Эттельбрюкской конфедерации. А доктор Григ за
последние двадцать лет ни разу не покидал Ноорм. В то же время некоторые
скрытые знаки, которые брат Томил уловил своим опытным взглядом, указывали
на то, что это знакомство не столько давнее, сколько близкое и деятельное.
Причем у монаха даже зародилась мысль, что вся эта поездка по университетам
затеяна только с одной целью - замаскировать нынешнюю встречу в череде себе
подобных. Впрочем, чуть позже он пришел к выводу, что мелькнувшая мысль была
из разряда бредовых. Если у аббата было желание оставлять в тени факт своего
близкого знакомства с академиком, ему бы ничего не стоило сделать это и без
столь утомительного путешествия. Например, так, как он проделывал это до сих
пор. К тому же в этом случае он вряд ли позволил бы монаху увидеть все те
знаки очередной встречи двух старых друзей, которые были ему
продемонстрированы. После трех недель путешествия с аббатом брат Томил был в
этом абсолютно уверен.
Следующие несколько дней прошли очень интенсивно. Брат Томил побывал на
крупнейшем руднике эломия в кольцах Терроны, пятой планеты этой системы,
затем совместно с Хуго Торвальд сеном, великим спортсменом и восьмикратным
олимпийским чемпионом по астроакробатике, вручал ежегодные премии и дипломы
лучшим спортсменам системы, а потом последовала целая череда подобных
поручений. Конец недели ознаменовался благотворительным обедом по случаю
окончания Большой ежегодной выставки цветов, а вечером брат Томил
торжественно разрезал ленточку на ступенях нового здания столичной оперы,
после чего два с половиной часа удерживал благосклонно-благообразное
выражение лица, слушая из ложи почетных гостей очередную авангардистскую
версию невообразимо древней "Аиды", которой большинство оперных директоров
предпочитают открывать сезоны во всех вновь отстроенных зданиях оперных
театров. Это происходило со столь впечатляющей регулярностью, что монах
склонен был расценивать подобное постоянство как суеверие. Люди творчества
вообще любят пестовать различные суеверия. Но сейчас этот вопрос занимал
монаха больше как средство справиться с приступами бешенства. Поскольку
ничего другого ему не оставалось. Он не сомневался, что весь этот спектакль
с почетными поручениями, обставленный таким образом, что из него невозможно
было вырваться, разыгран аббатом, который сделал выводы из его демарша на
Келенье, и теперь у брата Томила не было никакой возможности заниматься тем,
ради чего его послали.
Переговоры на Келенье прошли успешно. Зная взаимоотношения в среде
келенийских ученых, монах был готов как минимум к одному крупному публичному
скандалу. Но, к его удивлению, все прошло на редкость благополучно и даже
чинно. Присутствие на переговорах министра научных исследований (стандартный
повод для скандала в ЛЮБОЙ научной тусовке) спровоцировало лишь вяло текущую
перебранку по поводу несправедливого распределения кредитов и грантов.
Впрочем, она довольно быстро сошла на нет. И все остальное время собеседники
демонстрировали редкое единодушие. Это настолько не соответствовало
ожиданиям брата Томила, что он не удержался и, рискуя уже не столько своей
репутацией, сколько репутацией Престола Святого Петра (ибо, как гласит
пословица, "Все ведомо лишь Богу на небесах да Папе на земле"), пустился в
осторожные расспросы. Все выяснилось в первые же пять минут. Один из ведущих
профессоров столичного университета, мужчина пожилого возраста и весьма
благообразной внешности, которую портили лишь заметные мешки под глазами да
крупный мясистый нос, цветом и формой намекавший на некий порок, заметив
удивление монаха подобным развитием событий, развел руками и заявил:
- А чего вы еще хотели? Мистер Корн дал понять, что лично заинтересован
в успехе экспедиции.
- Мистер Корн?!
Профессор, которому уже изрядно обрыдла постная сдержанность нынешнего
собрания, окинул монаха таким снисходительным взглядом, как будто подобное
незнание с головой выдавало его умственную неполноценность, и нехотя
пояснил:
- Пожертвования мистера Корна составляют добрую половину фондов всех
местных университетов.
Монах медленно кивнул. Это все объясняло. Но где и когда аббат успел
заручиться столь влиятельной поддержкой? Впрочем, это могло произойти еще до
начала путешествия.
- А кто такой мистер Корн?
Профессор изобразил на лице гримасу, которую с одинаковым успехом можно
было посчитать досадой, раздражением и недоумением.
- А черт его знает. Говорят, он не особо любит показывать себя публике.
Его пожертвования поступают через какой-то Нью-Вашингтонский банк, -
профессор хмыкнул, - оно и к лучшему. А то мы уже устали от людей, которые,
внеся пару кредитов, потом мозолят всем глаза с экранов, громко именуя себя
Попечителями университета.
Монах тут же сделал стойку. После сытного обеда, состоявшегося в
банкетном зале ресторана академии, брат Томил, сославшись на легкое
недомогание, отказался от традиционной для всех высокопоставленных гостей
Келеньи экскурсии в Народный парк, разбитый на том месте, где двести лет
назад Лул Каярга, титан мысли, отец народной демократии и непримиримый борец
за национальную независимость, впервые зачитал народу Келеньи принятую
парламентом Декларацию о Национальном суверенитете. Укрывшись в номере, брат
Томил запустил компьютер, а также сделал запрос в Священную канцелярию,
воспользовавшись личным кодом особой срочности.
За пару часов поисковый робот выдал ему о мистере Корне столько
информации, что пришлось слегка видоизменить программу, чтобы суметь за
относительно короткое время превратить этот ворох сведений во что-то
более-менее систематизированное. Но полученная информация практически ничего
не прояснила. То, что мистер Корн был ОЧЕНЬ влиятельной фигурой, брат Томил
понял сразу (хотя он и не предполагал, что тот окажется НАСТОЛЬКО
влиятельным), но во всем этом водопаде информации не удалось отыскать даже
намека на то, в чем столь влиятельный человек, как мистер Корн, видел свой
интерес от планируемой экспедиции, и хотя бы на то, каким образом
провинциальный аббат сумел добраться до такого человека.
Распечатка, пришедшая из Священной канцелярии и занявшая почти сорок
страниц убористого текста, также не прояснила ситуацию.. К его немалому
удивлению, она оказалась почти точной копией итога работы поискового робота,
но отчего-то не содержала таких элементарных сведений, как дата и место
рождения, генеалогическая карта или идентификационный генетический код. Этот
факт навевал определенные мысли. Если в архивах Престола Святого Петра
отсутствуют самые элементарные сведения о человеке. который уже обращал на
себя внимание Наместника Господня и его старательных слуг (а в этом
сомневаться не приходилось, ибо в противном случае досье просто
отсутствовало бы в архивах), значит, влияние мистера Корна простиралось до
самого подножия Святого престола. А это могло означать, что именно
заинтересованность мистера Корна и послужила причиной затруднений кардинала.
Впрочем, пока все это были только предположения, хотя и очень похожие на
правду.
Вечером, на торжественном приеме в парадном зале Академии наук Келеньи,
устроенном по случаю их прибытия (хотя брат Томил подозревал, что дело не
столько в этом, просто министр научных исследований воспользовался удачным
поводом продемонстрировать общественности свое собственное умение держать в
руках сварливую толпу келенийских ученых), монах подошел к аббату. Тот
вежливо выслушивал великие мысли очередного ученого мужа, которому
наконец-то посчастливилось наткнуться на человека, способного хотя бы пять
минут слушать собеседника, не раскрывая рта (подвиг для коренного келенийца
абсолютно невозможный). Заметив приближающегося брата Томила, аббат Ноэль
парой фраз изящно закруглил разговор и, оставив собеседника, двинулся
навстречу.
- Вы чем-то озабочены, друг мой?
- Озабочен? - Брат Томил растянул губы в тонкой улыбке. - Отнюдь,
скорее удивлен. - Улыбка монаха стала двусмысленной. После некоторого
размышления брат Томил решил рискнуть и попробовать действовать напрямую, в
лоб. Даже если он и не получит ответа, то реакция на прямой вопрос может
многое рассказать внимательному взгляду.
- И чем же?
- Той сноровкой в обращении с людьми, которую вы продемонстрировали. -
Он сделал короткую паузу, намекая, что имеет в виду не только переговоры,
которые аббат провел на Келенье, но и, скажем так, некоторые другие моменты,
ставшие ему известными.
В уголках губ аббата проскользнула едва заметная улыбка, которую можно
было расценить и как легкую насмешку, и, разведя руки в смущенном жесте, за
которым брат Томил явственно разглядел легкую иронию, он произнес; - Вы
знаете, провинциальные аббатства имеют довольно скудный доход, и таким, как
я, приходится изворачиваться, чтобы выбить у сильных мира сего столь
необходимое для подобных бедных обителей агнцев господних вспомоществование.
Тут поневоле приобретаешь необходимую сноровку.
Брат Томил снова натянуто улыбнулся:
- Но не всякий провинциальный аббат имеет таких знакомых, как мистер
Корн.
Глаза аббата на мгновение вспыхнули, но эта вспышка была столь
кратковременной, что монаху даже почудилось, будто это только плод его
воображения. Однако последовавшие затем слова расставили все на свои места:
- У каждого из нас есть свои маленькие тайны. И я не особо расположен
говорить о своих.
Аббат отошел, одарив монаха своей обычной кроткой улыбкой. Брат Томил
незаметно повел плечами, справляясь со спазмом в горле, возникшим во время
отповеди аббата, и перевел дух. Попытка оказалась не слишком удачной. Ему
ясно дали понять, что не стоит совать нос не в свое дело. Пожалуй, ему не
надо было рассчитывать, что аббат поддастся на открытое давление, но брат
Томил всегда предпочитал сожалеть о содеянном, а не о том, что мог бы
сделать, но даже не попробовал.
Представительские обязанности монаха начинались с раннего утра, когда
за ним присылали роскошный круизер, в салоне которого был сервирован
завтрак, а заканчивались поздним вечером, когда у брата Томила сил
оставалось только на то, чтобы принять легкий массаж и добраться до кровати.
Причем зачастую он с утра даже не знал, что ему предстоит в течение дня.
Сразу по приезде к нему прикрепили сопровождающего - дюжего парня из
местного католического колледжа. Сначала монах предположил, что основным
критерием, которым руководствовались при выборе его, так сказать,
статс-секретаря, была физическая сила. В случае чего он должен был заставить
сопровождаемое лицо проследовать указанным курсом. И действительно, мощные
мышцы, обтянутые неновой, но аккуратно выстиранной рясой, внушали уважение.
Но, как выяснилось, он сильно недооценил тягу аббата к изящным решениям.
Поскольку гораздо опаснее оказалась не физическая сила молодого служки, а
его самоотверженное рвение. Парень был страшно горд поручением и выполнял
его с истовостью новообращенного язычника, буквально со всех ног бросаясь
исполнять любое пожелание столь высокопоставленного гостя, а при малейших
признаках недовольства жутко краснел и покрывался пятнами. Но любой намек на
то что гость предпочел бы каким-то образом отклониться от утвержденной
программы, ввергал его в черные бездны отчаяния. И это отчаяние было столь
непосредственным и глубоким, что после пары попыток вырваться из череды
посещений и награждений, судя по реакции сопровождающего, зародивших у него
мысли о самоубийстве, брат Томил полностью покорился судьбе.
Темп слегка спал только в воскресенье. С утра монах под аплодисменты
творческой элиты совместно с мэром столицы перерезал очередную ленточку (что
они там открывали, он так и не понял, то ли Центр традиционной культуры
какой-то экзотической земной народности, пару сотен представителей которой
чудом занесло на Ноорм, то ли, наоборот, выставку авангардного искусства),
затем прослушал очередной концерт, после чего привычно проследовал в
круизер, где обреченно уточнил у сопровождающего:
- Что у нас еще на сегодня? Ответ его слегка ошарашил.
- Прошу простить, святой отец, но мы немного задержались на концерте в
Центре нетрадиционного искусства, поэтому церемонию награждения премией
Клоотса начали без нас. А вечерний концерт Плио Делигьери отменен из-за
недомогания маэстро. - Сопровождающий помялся, виновато развел руками и
смущенно спросил: - Прикажете доставить вас в ваши апартаменты?
Монах молча кивнул, опасаясь неосторожным звуком спугнуть свалившуюся
на него удачу. И только перед самым гостевым центром академии рискнул
поинтересоваться:
- Значит, на сегодня все?
Сопровождающий густо покраснел и кивнул. Он испытывал дикую неловкость
от того, что столь высокопоставленный гость оказался вроде как не у дел.
Парень даже не подозревал, что у его визави подобное развитие событий
вызывает едва скрываемый восторг.
Вечером монах сумел наконец застать аббата в отведенных ему
апартаментах. Когда брат Томил появился в кабинете, тот сидел перед
компьютером и изучал какие-то графики. Но, завидя монаха, аббат отключил
мониторную проекцию и, поднявшись с кресла, двинулся навстречу своему
спутнику:
- Добрый вечер, друг мой, рад, что вы сумели выбрать время и заглянуть
ко мне.
Если даже в тоне или взгляде аббата и была ирония, монаху не удалось
найти никаких ее признаков. Поэтому брат Томил просто проглотил эту фразу и,
в свою очередь изобразив на лице приторно-кроткую улыбку, ответил самым
сердечным голосом:
- Да, наши гостеприимные хозяева оказались настолько воодушевлены
присутствием представителей Святого престола, что все эти дни я ничем не мог
помочь вам в ваших трудах.
Аббат уважительно склонил голову:
- О, не корите себя, друг мой. Вы оказали огромную помощь, освободив
меня от груза представительских обязанностей, так что ваш вклад в наши
успехи просто неоценим.
Исходя из реального положения дел, заявление было на редкость колким.
Но монах благосклонно кивнул, сделав вид, что оценил, польщен, благодарен,
ничуть не обманываясь насчет того, что его ужимки примут за чистую монету.
Расчет изначально был на другое. Брат Томил изо всех сил старался показать
аббату, что понял, сделал выводы и впредь собирается вести себя умнее.
По-видимому, этот посыл дошел по назначению, поскольку аббат все с той же
кроткой улыбкой повернулся в сторону гостиной и, указав на удобные кресла,
предложил:
- Прошу вас, друг мой. Пожалуй, нам стоит обсудить наши дальнейшие
планы.
Это было очень похоже на прощение, и дальнейшая беседа укрепила брата
Томила в этом выводе. Более того, у монаха сложилось впечатление, что аббат
даже испытывает некоторую неловкость. Ближе к полуночи, когда были обсуждены
почти полтора десятка кандидатур, предложенных научными сообществами Келеньи
и Эттельбрюкской конфедерации, брат Томил настолько расхрабрился, что решил
рискнуть и по - пытаться прощупать, в чем состоит основная цель планируемой
экспедиции. На всякий случай приготовил фразу, которая, как он надеялся,
позволит тут же дезавуировать его интерес. К счастью, этого не
потребовалось. Похоже, аббат был вовсе не прочь поговорить на эту тему.
- Как вы думаете, сын мой, чем закончится эта война?
Брат Томил, которого слегка покоробило формально абсолютно оправданное
обращение "сын мой" (несмотря на разницу в санах, монах являлся
представителем вышестоящей инстанции, к тому же брат Томил считал себя
старшим по возрасту), на мгновение задумался, а потом осторожно ответил:
- Я, как, несомненно, и вы, святой отец, денно и нощно молюсь за победу
человечества. И не сомневаюсь, что Господь услышит наши молитвы.
Глаза аббата чуть затуманились, а губы тронула легкая усмешка, как
будто брат Томил упомянул о чем-то смешном, но затем он вновь сфокусировал
взгляд на собеседнике:
- Конечно, это не вызывает сомнений, ну а что потом?
- Когда? - уточнил монах.
- После победы. Брат Томил задумался:
- Честно говоря, так далеко я не заглядывал. Аббат понимающе кивнул.
- И в этом вы не одиноки. В том-то и беда. Ибо, после того как победа
человечества станет очевидной, перед ним в полный рост встанет вопрос: а что
делать с побежденными? И до какого предела должна дойти эта победа.
- То есть?
Аббат терпеливо пояснил:
- Должны ли противостоящие нам виды разумных существ быть уничтожены
поголовно или стоит ограничиться ликвидацией только управляющей верхушки,
известной нам под именем "Алых князей"? И насколько разумно полное
уничтожение этого вида? Если да, то насколько компетентными окажутся сами
люди в роли лидеров поливидовой цивилизации? И стоит ли вообще ее сохранять?
Если нет, то каким образом ее следует перестроить? Вопросов столь много, что
я не рискну занимать ваше драгоценное время перечислением хотя бы основных
направлений.
Монах пребывал в некоторой растерянности. Если бы не этот месяц, он
решил бы, что сейчас перед ним сидит неисправимый идеалист. А одно из святых
правил, которые установил для себя брат Томил, как только начал что-то
соображать в жизни, звучало так:
"Держись подальше от идеалистов". Но монах был уверен, что аббат Ноэль
стоит на твердой почве. И вдруг такой пассаж.
Между тем аббат продолжал:
- Так вот, начинать искать ответы на эти вопросы нужно именно сейчас.
Но для этого мы должны как можно больше узнать о тех, кто нам противостоит.
Монах осторожно кивнул. Судя по всему, аббат несколько расслабился, и
брат Томил решил рискнуть еще раз:
- Но, имея столь влиятельных друзей, как мистер Корн и доктор Григ, вы
вполне могли бы обойтись и без патронажа Святого престола.
В глазах аббата мелькнула усмешка (отчего у монаха екнуло сердце), но
затем его губы сложились в обычную кроткую улыбку, и аббат пояснил:
- Вы правы. Но, как говорят русские, кто платит деньги, тот и
заказывает музыку. Ведь дело не только в том, чтобы найти правильный выход.
Абсолютно ясно, что любое решение будет встречено крайне неоднозначно.
Поэтому ЭТО решение должно быть предложено той силой, которая в глазах
большей части людей имеет серьезный моральный авторитет. Причем вне
зависимости от национальности и государственной принадлежности. Вы можете
предложить другую силу, КРОМЕ церкви?
Монах задумался. Он не мог понять, как реагировать на откровения
аббата. Что это, его настоящие мысли или дымовая завеса, за которой как раз
и скрываются его действительные побуждения? Во всяком случае, вопрос, пусть
чисто риторический, заслуживал ответа. К тому же это был самый простой
способ продолжить разговор.
- Авторитет Святого престола распространяется хоть и на значительную,
но все же только на часть человечества.
Аббат улыбнулся и после короткой паузы (во время которой брату Томилу
показалось, что его собеседник разглядел все его мучения) плавно закончил:
- Вы правы, поэтому следующий пункт нашего маршрута - султанат Регул.
Брат Томил вытаращил глаза:
- Но...
- Не беспокойтесь. У меня и там есть кое-какие друзья, и я попросил
моего духовника передать им весточку.
По-видимому, под духовником подразумевался тот дюжий монах, что
следовал с ними до Келеньи, а потом как в воду канул. Аббат поднялся:
- Давайте завершим нашу беседу, сын мой. Мы оба устали, а завтра рано
вставать. - И, заметив удивленный взгляд монаха, недоуменно вскинул брови: -
Как... вам еще не сказали? Эттельбрюкская академия выделила нам курьер. На
нем мы доберемся до границы султаната, где нас будет ждать другой корабль.
Старт завтра, в полдень, но корабль в орбитальном доке, поэтому нам заказаны
билеты на шестичасовой челнок, - он бросил взгляд на запястье, - так что у
нас осталось всего четыре часа на то, чтобы немного отдохнуть и собраться.
Это оказалось последней каплей. Брат Томил рубанул воздух рукой и...
грязно выругался. Насколько он помнил, это произошло первый раз в его долгой
и полной событиями жизни.
5
К вечеру Карим с христианином, преодолев пешком и на подножках грузовых
вагонеток почти двадцать миль, оказались на противоположной стороне
посадочного поля. Здешний район был намного чище, поскольку именно с этой
стороны помещалось большинство действующих пакгаузов.
Эль-Хадр развивался по классическим канонам города-порта. "Чистая"
публика никогда не селилась в припортовых городах. "Белые воротнички",
клерки средней руки, а также относительно высокооплачиваемые портовые
служащие и служащие компаний по обработке и транспортировке грузов заселяли
престижные районы, расположенные в пяти - семи километрах от порта. Чуть
ближе, от двух до пяти километров, тянулись районы более-менее
респектабельных красных фонарей и иных злачных мест, предназначенных как для
посещения служащими, так и для кратковременного отдыха обеспеченных
транзитных пассажиров. Как правило, именно там размещалась первая после
порта остановка монорельса. А к самому посадочному полю примыкали все
разрастающиеся районы трущоб. Они росли за счет все большего количества
брошенных пакгаузов, а также за счет того, что число их обитателей пополняли
бродяги, промотавшие деньги. Их путь был давно известен.
Все начиналось с "приличных" заведений района развлечений, потом клиент
перекочевывал в те, что попроще, а оставшиеся крохи спускались уже в самих
трущобах. Здесь тоже хватало и игорных комнат, и проституток. Правда, еще
никто не слышал о том, что кто-то из игроков, даже и выигравший некую сумму,
которая по здешним меркам могла бы считаться крупной, сумел успешно
добраться до занимаемой им конуры. А клиентов местных жриц любви частенько
находили поутру с перерезанной глоткой. Впрочем, потери были с обеих сторон.
Среди клиентов нередко попадались такие, которые, получив честно
предоставленную услугу, расплачивались с "девушкой" ударом ножа или, в
лучшем случае, парой крепких затрещин. Так что этот бизнес также можно было
считать разновидностью азартных игр.
Посадочные квадраты поля, примыкающие к трущобам, использовались
чрезвычайно редко. Они были самыми дешевыми, но для грузовых кораблей эта
дешевизна съедалась расходами на внутрипортовые перевозки, поскольку,
несмотря на то что монорельс охватывал посадочное поле по периметру
замкнутым кольцом, никто в здравом уме и твердой памяти не стал бы размещать
выносные разгрузочные терминалы в месте, где нет действующих пакгаузов. А у
капитанов одиночных транзитников были свои резоны избегать этой дешевой
зоны. Среди портовой швали было немало людей, которые раньше служили на
кораблях и неплохо знали и корабельные порядки, и маленькие хитрости,
позволявшие загулявшему корабельному проскочить внутрь мимо бдительной
вахты. Поэтому однажды утром капитан мог обнаружить, что в трюмах его
корабля хозяйничают слишком уж здоровые крысы. Вследствие этого вся жизнь
порта, как правило, сосредоточивалась на паре-тройке квадратных километров
посадочного поля, примыкающих к району действующих пакгаузов. Существовали и
совершенно другие порты, такие, как Бахр-эль-араб на Дубае, Колумбиадиум на
Нью-Вашингтоне или Узловой на Китежграде, где старые пакгаузы сносились в
тот же день. как останавливался первый транспортер. Арендная плата в этих
портах превышала годовой оборот всего Эль-Хадрского порта. Но таких огромных
портов на весь обитаемый космос насчитывалось едва ли два десятка. А все
остальные походили друг на друга как братья-близнецы. Во всяком случае,
Карим, за время службы повидавший не одну сотню провинциальных и столичных
портов, был в этом абсолютно уверен.
Районы действующих пакгаузов имели охрану. Но духанщик был уверен, что
это не доставит особых проблем. Он еще не встречал ворот, которые не смог бы
открыть ключ в виде разрисованной бумажки с портретом султана на лицевой
стороне. Весь воп...
