Зиновий Юрьев. Быстрые сны
страница №7
...ась ненужной. В больнице мисс Каррадосумерла на следующий день, так и не приходя в сознание. Внутренние
кровоизлияния, ожоги, не говоря уж о переломах.
- Вы осмотрели место взрыва?
Поттер посмотрел на Милича с презрением:
- Конечно. Мы не Шервуд, но...
- Ладно, сержант. Если хотите дуться на меня, это ваше дело. Они из
столицы, а мы здесь... и так далее. Отговаривать вас не буду, потому что
если уж человек решает обижаться, он всегда найдет для этого повод.
Поттер вдруг ухмыльнулся:
- Насчет столичных - это вы точно сформулировали, но обижаться на вас я
не буду.
- Ну и отлично.
- В десять часов вечера, конечно, темно, да и погода была позавчера
ужасающая. Шел дождь, ветер. Поэтому основной осмотр мест я произвел на
следующий день рано утром. Прежде всего о месте взрыва. Машина ехала из
Лейквью и взорвалась на самом повороте боковой дороги на шоссе.
- Смогли вы установить характер взрыва?
Сержант Поттер покачал головой:
- Боюсь, что нет. У нас здесь специалистов по взрывам нет, а я ни к
какому твердому заключению прийти не мог.
- А не твердому?
- По-моему, взрыв был не случайный.
- На основании чего вы так считаете?
- Ну, прежде всего потому, что взрыв машины практически на ровном
месте, без аварии, без столкновения - вещь очень редкая. Потом, когда
взрывается машина, на которой едет человек, работающий в секретном
проекте, да еще в день приезда русских...
- Ну, коллега, это же не доказательства. Это скорее из области
беллетристики.
- Как вы сказали?
- Литературы.
- А... Так я и говорю, что это не твердое заключение. И даже не
косвенные доказательства. Общие, так сказать, рамки.
- И все?
- Нет. Я нашел одну почти целую металлическую линейку и кусок другой.
- Линейки?
- Угу.
- Ну и что?
- Мисс Каррадос ничего не чертила...
- Но она же...
- Нет, они мне объяснили в Лейквью, что она никакого отношения к
технике не имела. Абсолютно никакого. А молодая девушка девятнадцати лет,
не имеющая никакого отношения к технике, не возит обычно в машине две
металлические линейки.
Поттер торжествующе посмотрел на Милича, и тот усмехнулся.
- Правильно, сержант, так их, столичных зазнаек.
- Да я...
- Не стесняйтесь, давите их.
- Это еще не все, - театрально сказал Поттер, сделал для пущего эффекта
паузу и добавил: - На конце одной из линеек, той, что почти целая, я
заметил какую-то неровность. Это оказались следы припоя.
- Значит, вы думаете, эти линейки были частями взрывного устройства?
- Да, - гордо кивнул Поттер, и лейтенант, глядя на мясистое, красное
лицо сержанта, подумал, что физиономиста из него не вышло и что Поттер
умнее, чем ему показалось.
- Наверное, вы правы, - задумчиво сказал Милич. - Действительно, есть
такая конструкция самодельных бомб для машин. К двум металлическим
линейкам припаивают проводки, ведущие к детонатору. Линейки друг от друга
изолируют так, чтобы они лежали на каком-нибудь изоляторе, например
резине, одна над другой, наподобие крокодильей пасти. Концы пасти
всовывают в пружины подвески машины. Как только машину слегка тряхнет,
пружина сожмется, сожмет концы линеек, замкнув тем самым электрическую
цепь, - и пожалуйста, сержант Поттер начинает лазить по месту взрыва. Вы
молодец, и я говорю это искренне.
В красном лице сержанта появился кирпичный оттенок, и Милич понял, что
его собеседник покраснел.
- Я никогда с такими штуками не сталкивался, - сказал Поттер, - но
читал раз про это. Не помню точно, в какой книге, но помню, меня поразило,
как все подробно там было описано. Как руководство "Сделай сам".
- Руководство... гм... Пожалуй, единственное, чему людей не надо учить,
- это преступлениям. И откуда только фантазия берется!..
- Это точно вы говорите... Я еще помню, что в книге подробно
описывалось, куда какой проводок идет. Батарейка, детонатор, взрывное
устройство. И я часа два лазил по мокрой траве, в кустах. И нашел
несколько кусочков тонких проводков, которые в электропроводке машины не
применяются.
Милич посмотрел на начальника полиции Буэнас-Вистас, который тихо сидел
в кресле и глядел с отеческой гордостью на Поттера.
- Мистер Брюнес, как бы вы реагировали, если б я попросил у вас
сержанта? Я бы на вашем месте не колебался. Если нам удастся чего-нибудь
добиться, - лавры пополам. По весу, по счету - как угодно. Половина -
полиции Шервуда, половина - небольшой, но опытной и самоотверженной
полиции Буэнас-Вистас, мужественно стоящей на защите закона и порядка под
руководством скромного своего начальника, всеми уважаемого мистера
Брюнеса.
Брюнес добродушно рассмеялся. Смех был искренний, и Милич решил, что
больше всего, наверное, его рассмешили слова о скромном, всеми уважаемом
мистере Брюнесе.
- Вы как этот самый...
- Змий-искуситель?
- Точно. Ну, а если распутать ничего не удастся? Профессор Хамберт
летает высоко, туда начальники полиций маленьких городков не залетают,
крылышки слабы. Что тогда, если профессор пожалуется? А я как раз вышел на
финишную прямую перед пенсией...
- Я как раз к этому и шел. Если провал - виноват во всем лейтенант
Милич. Вы не представляете, как эта идея понравится в Шервуде.
- Что вы виноваты?
- Угу. Я стольким людям наступал по глупости на мозоли... А теперь уже
не могу отучиться. Плохая привычка - смотреть, как гримасничают владельцы
мозолей, когда ступаешь на них...
На лице начальника полиции Буэнас-Вистас появился неподдельный ужас, и
Милич подумал, что он-то уж наверняка никому ни на какие мозоли не
наступал и вообще, похоже, не вылезал из-за своего стола, в который давно
врос. Он даже ничего не сказал по поводу мозолей. На финишной прямой перед
пенсией осторожность ценится превыше всего. Впрочем, такие люди, как
Брюнес, всегда идут по прямой, избегая поворотов.
- Так как, мистер Брюнес?
- У нас мало людей, и я боюсь, что...
- Профессор Хамберт, как вы выразились, летает высоко, и если бы ему
вдруг пришла в голову идея, что полиция Буэнас-Вистас не хочет оказать
посильную помощь... На финишной прямой...
Брюнес бросил быстрый взгляд на человека, сидевшего перед ним. Двадцать
или даже двадцать пять лет разницы. Один с самоуверенностью молодости
шагает по мозолям ближних своих и гордится этим, другой видит лишь
финишную ленточку, такую желанную финишную ленточку.
- Хорошо, - вздохнул он. - Поттер, вы будете работать с лейтенантом
Миличем. И не вздумайте докладывать мне. Это дело Шервуда, а не наше, и я
просто пытаюсь помочь. Понятно?
- Вполне, сэр.
- В таком случае, до свидания.
Когда они вышли на улицу, Милич сказал:
- Если не хотите, можете отказаться.
Поттер только хмыкнул, но ничего не ответил.
- Ладно. У вас тут есть гостиница?
- Есть. Целых две. Мотель Лейквью, хотя никакого вида на озеро из него
нет, и отель Лемана.
- Какой из них лучше?
Поттер пожал плечами:
- Наверное, отель.
- Хорошо. Я оставлю там вещи и свяжусь с профессором Хамбертом, а вы
съездите в больницу, узнайте у врачей и сестер, не говорила ли что-нибудь
мисс Каррадос.
- Она не приходила в сознание.
- Я знаю. Но она могла бредить... что-нибудь. Не знаю, как вы, Поттер,
а я вначале всякий раз твердо уверен, что ничего сделать не смогу. Люди
задумали преступление, тщательно готовили его, умные люди, способные на
все, и я, Генри Милич, должен оказаться умнее их. А вы говорите, инспектор
шервудской полиции...
- Я вас понимаю, мистер Милич.
- Давайте-ка перейдем на имена. Зовите меня Генри. По крайней мере, это
короче на два слога, чем мистер Милич. Хорошо?
- Хорошо. А меня зовут Джим.
- Прекрасно. Это-то мы, по крайней мере, выяснили без особых
трудностей. Да, вот еще: посмотрите в больнице, оставила ли эта дама,
которая привезла Каррадос в больницу, свой адрес.
- Миссис ван Хойзен.
- Тем более. Если найдете ее адрес, поговорите и с ней.
- Хорошо.
- Мне звоните в отель. Если меня не будет, портье скажет, где я. Дайте
мне ваши координаты.
- Вот, пожалуйста. - Поттер вынул из бумажника визитную карточку.
- Если не ошибаюсь, я проезжал какой-то отель, когда ехал к вам. Это он
и есть?
- Да, в полумиле отсюда. С левой стороны.
2
- Мистер Милич, - сказал профессор Хамберт, растирая ладонью левую
руку, - прежде всего я хотел бы, чтобы вы уяснили себе характер
исследований, которые мы вели здесь. Понимаете, эти исследования не
совсем... гм... обычные, и я бы попросил вас соблюдать максимальную
осторожность. Через несколько минут вы поймете, что я имею в виду. Мисс
Каррадос, которая вчера умерла в больнице, принимала сигналы внеземной
цивилизации.
- Принимала или хотела принимать?
- Мистер Милич, чтобы нам не тратить лишнего времени, давайте
договоримся: я говорю именно то, что хочу сказать. И если я говорю
"принимала сигналы внеземной цивилизации", я имею в виду именно этот факт.
Профессор переменил руки и теперь растирал левой ладонью правую руку.
Кожа на тыльной стороне рук была у профессора морщинистая, как кожа
ящерицы, и покрыта пятнами пигментации. "Я смотрю на кожу его рук потому,
что мой мозг пытается выиграть время, чтобы поглотить сказанное
профессором", - подумал лейтенант Милич.
- Она...
- Мисс Каррадос получала во сне сигналы в виде сновидений. Сомнений у
нас в этом нет никаких. Особенно когда мы узнали, что и у русских есть
человек, который видит те же сны.
"Спокойно, - сказал себе лейтенант Милич, - никаких эмоций. Ты ищейка,
идущая по следу. Тебя не должно волновать, оставил ли следы банальный вор
или маленький зеленый Человечек с летающего блюдца. Это тебя не касается".
- Этот русский, Юрий Чернов, прилетел вчера вместе с руководителем их
проекта академиком Петелиным. Я лично пригласил их. Они приглашали нас, и
я бы с удовольствием поехал, но мисс Каррадос категорически отказалась. У
нее тяжело больна мать. Практически она обречена... - Профессор медленно и
машинально растирал ладонью сухую, морщинистую кожу, словно заряжал себя
статическим электричеством. Он помолчал и продолжал: - Если бы я только
уговорил ее... Девочка была бы жива...
Пауза все растягивалась, становясь напряженнее и напряженнее, пока
Милич не спросил:
- Если не ошибаюсь, вы обратились в полицию из-за того, что у вас
пропали материалы?
Профессор вздрогнул, поднял голову.
- А? Да, совершенно верно.
- И когда вы обнаружили пропажу?
- Вчера вечером. Я встретил в Шервуде русских, привез их сюда, показал
им их коттедж и договорился, что зайду за ними в восемь часов, чтобы
пообедать у нас. Часов около семи я пошел в свой кабинет. Он находится в
центральном здании. Я открыл сейф - он был пуст. Все материалы лежали в
портфеле: магнитные кассеты с записью рассказов мисс Каррадос,
лабораторные исследования ее состояния во время сна - все результаты наших
исследований...
Профессор замолчал и опустил голову. Старую седую голову на старой
морщинистой шее. Поражения тяжелы вообще, а старикам вдвойне. Или втройне.
Проигрыш, который уже не обыграешь, подумал Милич.
- Но самое главное - Лина Каррадос. До момента, пока я не обнаружил
пропажу материалов, я был уверен, что это несчастный случай. Но когда я
увидел пустой сейф...
- Боюсь, вы, скорее всего, правы, профессор, - сказал Милич. - Похоже,
что это не простое совпадение. Сержант Поттер из местной полиции, который
осматривал место взрыва, обнаружил кое-какие указания, что в машину была
подложена бомба.
- Бомба?
- Я говорю то, что имею в виду. Бом-ба.
- Бомба - в машине Лины?
- Да.
- Но...
- Что "но"?
- Кому она могла мешать? Она была почти девочкой. Ей только исполнилось
девятнадцать лет. Она не могла никому мешать. Кто мог захотеть убить ее?
- Пока я не могу ответить на этот вопрос.
- Убить Лину? Это просто не укладывается в сознании. Это какое-то
нелепое заблуждение. Полиция ошибается. Ведь ошибается же полиция? Бывают
такие случаи?
- Сколько угодно. Но не на этот раз. Скажите, профессор, кто знал, что
она вечером поедет в Буэнас-Вистас?
- Кто знал? - Профессор беспомощно пожал плечами. - Все, наверное.
- Что значит - все?
- Вся наша группа, девять человек. Не считая меня и моей жены.
- Стало быть, одиннадцать человек?
- Ну, может быть, еще Дик Колела. Он здесь нечто вроде сторожа. -
Профессор на мгновение прикрыл глаза, проверяя себя, потом кивнул: - Да,
двенадцать человек.
- А молодой человек вашей сотрудницы?
- Наверное, и он знал, раз она ехала к нему на свидание.
- Вы его видели когда-нибудь?
- Нет, ни разу, но Лина рассказывала о нем. Они познакомились где-то в
городе. Он печатник в типографии местной газетки. Сейчас я вспомню его
имя... Брюс... да, Брюс Тализ. Кажется, так.
- И вы не представляете себе, кому нужна была смерть мисс Каррадос?
- Абсолютно не представляю. Лина... Она была как птица, маленькая,
веселая, бесхитростная птичка. Все улыбались, когда смотрели на нее. Когда
она появлялась в своих неизменных джинсах и короткой черной кофточке,
которая то и дело задиралась и обнажала полоску загорелой кожи,
встряхивала длинными, распущенными по плечам волосами и, сияя, начинала
рассказывать нам какую-нибудь милую глупость, мы все расплывались в
улыбках... Простите меня, мистер Милич, что я снова и снова с маниакальной
настойчивостью повторяю одно и то же, но я ничего не могу поделать. Если
бы вы хоть раз видели Лину Каррадос, вы бы поняли меня...
- Убивают не только старых и уродливых. Убивают тех, кто мешает. Чье
исчезновение выгодно.
- Может быть. Наверное, вы правы. В этих вещах вы понимаете больше
меня. И тем не менее мне вам просто нечего больше сказать.
- А как относились члены вашей группы к работе, которую вы проводили?
- О, с огромным энтузиазмом, разумеется. Вначале, пока у нас были
сомнения, энтузиазм разделяли не все. Но когда сомнений не осталось, нами
всеми овладела буквально лихорадка. Мы все отдавали себе отчет в
необыкновенной важности работы. Даже не просто важности. В исторической
роли работы. Вы представляете, что это значит - впервые в истории
человечества установить контакт с иной цивилизацией? Пусть вначале даже
односторонний. Разумеется, у нас были да и остаются некоторые опасения.
Профессор Лернер, например... Это наш социолог. Он считает, что знакомство
человечества с иной цивилизацией, стоящей на более высокой ступеньке
развития, может оказать отрицательное влияние на весь дальнейший ход
истории. Я этой точки зрения не разделяю. Я считаю, что мы вообще
переоцениваем влияние идей на судьбы человечества... Но это другой вопрос.
- Скажите, вы, случайно, не знаете, была мисс Каррадос застрахована?
- Понятия не имею.
- Вы можете мне сказать, ездила ли куда-нибудь Лина на своей машине в
день трагедии?
Профессор Хамберт склонил голову набок и пожевал серую нижнюю губу.
- Весь день она была здесь. И ночевала здесь.
- Могу я спросить вас, профессор, уверены ли вы в этом?
- Гм... В том, что восьмого она никуда не уезжала, - да. А ночью... Я
спросил ее утром, как ей спалось... Я каждое утро задавал ей этот
вопрос... - Профессор вздохнул медленно и печально. - А Лина рассмеялась и
сказала, что спала как убитая... Как убитая... Как убитая. Все это легко
проверить у сторожа. Ворота обычно закрыты, и, чтобы въехать или выехать
из Лейквью, нужно, чтобы он открыл их.
- Спасибо. Наверное, у сторожа я смогу узнать и о других.
- Конечно.
- Меня интересует, в частности, кто из сотрудников ночевал здесь в ночь
с седьмого на восьмое.
- Обычно почти все предпочитают ночевать здесь. Здесь так тихо...
- Ну что ж, благодарю вас. Если вы дадите мне список ваших сотрудников,
на сегодня достаточно.
- Я приготовил список. Вот он. Сейчас все люди здесь, в Лейквью... Все,
что я смогу сделать для вас, я сделаю. - Голос профессора стал хриплым, но
он не откашлялся. - Я многое отдал бы, чтобы узнать, кто подложил в Линину
машину бомбу.
- Да, еще маленькая деталь, чуть не забыл. Вы мне сказали, что открыли
сейф, чтобы взять документы, и он был пуст.
- Совершенно верно.
- Никаких следов того, что его пытались взломать?
- Нет. Сейф был в полном порядке. Я набрал комбинацию и открыл дверцу.
- А кто знал эту комбинацию, кроме вас?
- Кроме меня? Никто. Хотя простите, комбинацию знал еще один человек.
- Кто же?
- Лина. Теперь я вспоминаю. Да, конечно, она знала. Я стоял как-то у
сейфа, не то закрывая, не то открывая его... Пожалуй, закрывал, потому что
был уже вечер. Да, горел свет. Внезапно я услышал Линии смех. "Мистер
Хамберт, поздравьте меня! Я только что открыла способ, как разбогатеть!" -
"Какой же?" - спросил я. Наверное, я улыбался. Я всегда улыбался, когда
разговаривал с ней. Никогда нельзя было заранее знать, что она скажет. "Я
стану медвежатницей". - "Что? Ты будешь охотиться на медведя?" - "Ах,
профессор, профессор! - сказала она, подошла ко мне, взяла мою руку и
потерлась щекой о нее. - Какой вы необразованный! Медвежатник - это
специалист по открыванию сейфов". - "Ты хочешь стать механиком?" - "Нет,
вором. Воровкой. Представляете заголовок в газетах: "Величайшая
медвежатница всех времен и народов Лина Каррадос сегодня обчистила свой
тысячный сейф". Каково?" - "И как же ты собираешься стать медвежатницей?"
- спросил я. Когда я разговаривал с Линой, мне неважно было, о чем шла
речь. Мне достаточно было смотреть на нее. Наверное, если бы мне было хотя
бы лет на тридцать меньше, я бы влюбился в нее. "Очень просто, - пропела
Лина, - вот вы сейчас набирали комбинацию девятнадцать - двадцать пять -
пятьдесят девять. Правильно?" - "Конечно. Я ведь совсем забыл, что ты
читаешь мысли", - сказал я. "То-то же, берегитесь!" - еще раз пропела Лина
и выпорхнула из кабинета. - Профессор покачал головой, как бы прогоняя
воспоминания. - Простите, я увлекся деталями.
- Что вы, что вы! - сказал лейтенант Милич и подумал, что старику,
наверное, не нужно было сбрасывать тридцать лет, чтобы полюбить эту Лину в
опущенных на пупок джинсах и черной короткой кофточке. - И, кроме мисс
Каррадос, никто комбинации сейфа не знал?
- Нет. Строго говоря, никакой особой уж необходимости в этом сейфе не
было. Никаких официальных секретных документов, никаких крупных сумм и так
далее. Просто в сейфе было удобнее хранить все материалы опытов, и, кроме
того, мы все твердо решили любыми способами предотвратить преждевременное
разглашение результатов.
- Гм?.. Вы говорите, она читала мысли? Что это значит? В прямом смысле
этого слова?
- Видите ли, раньше у нее этого необыкновенного дара не было. Она
обрела эту способность уже после сновидений, о которых я вам уже говорил.
Мы считали, что чтение мыслей безусловно связано с ее ролью реципиента
космических сигналов.
- И что же, она могла знать, о чем думают окружающие ее люди?
- Да. Она просто читала их мысли, слышала. Правда, для этого ей нужно
было сосредоточиться, нужно было захотеть. Только тогда она начинала
слышать чужие мысли. Я понимаю, как это все фантастично звучит. Мы сами
прошли через стадию неверия, недоумения, нежелания поверить и наконец
принятия этого как факта, который существовал, но который мы не могли
объяснить. Профессор Лернер первый предположил, что чтение мыслей -
инструмент, при помощи которого внеземные корреспонденты Лины пытались
привлечь внимание к ее сновидениям.
- Спасибо, профессор. Я должен хорошенько обдумать то, что вы
рассказали мне.
- И я не сразу смог все это воспринять. Как до сих пор не могу
воспринять, что завтра я не увижу Лину.
Лейтенант встал и посмотрел на профессора. Высокий сутулый старик,
погруженный в воспоминания. Лейтенант тихонько вышел из комнаты.
Поттер уже ждал его в гостинице. Он сидел в холле и мирно дремал, держа
перед собой газету. Но едва Милич толкнул вертящуюся стеклянную дверь, как
он открыл глаза и встал.
- Если не возражаете, пошли наверх ко мне в номер, - сказал лейтенант.
- Я заметил, что преступления раскрываются преимущественно тогда, когда
снимаешь ботинки.
- Может быть, мне лучше тогда все время бегать босиком? - ухмыльнулся
Поттер.
Они поднялись в маленький номер, и Милич с наслаждением плюхнулся на
кровать.
- Можете занять диван. Что успели?
- Я разговаривал с сестрами и врачом. Она не приходила в сознание и не
бредила. Ни слова.
- А эта добрая самаритянка?
- Простите...
- Ах, Джим, Джим, сразу видно, что вы из не очень религиозной семьи. А
в меня так матушка вгоняла священное писание, с таким пылом, что я иногда
по два дня сидеть не мог. Мать и бабушка. Бабушка и дедушка с отцовской
стороны родом из Загреба, тогда это была еще Австро-Венгрия... Да, так
нашли вы женщину, которая привезла мисс Каррадос в больницу?
- Да. Она оставила там свой адрес: Стипклиф. Я разговаривал с ней.
- По телефону?
- Нет, съездил туда. Это всего сорок миль. Милая старушка. Знаете,
бывают такие чистые, уютные старушки с личиками, как печеные яблоки. Она
ехала в Буэнас-Вистас к дочери. Увидела у шоссе на обочине пламя.
Остановилась. Она говорит, что несколько машин уже стояло. Кто-то крикнул
- кто именно, она не знает, - что на земле лежит раненый. Она предложила,
что довезет его до больницы. Она говорит, что никогда в жизни не ехала с
такой скоростью. Ей все казалось, что девушка вот-вот умрет.
- И мисс Каррадос ничего не сказала?
- Нет. Она только стонала.
- Понятно. Послушайте, Джим, вернемся-ка к взрыву. Профессор Хамберт
утверждает, что пропавшие из сейфа материалы лежали обычно в портфеле. Не
нашли ли вы случайно чего-нибудь похожего на портфель?
- Нашел. Не просто что-то похожее на портфель, а настоящий портфель. И
не очень обгорелый. Я так представляю себе, что взрывом его выбросило из
машины.
- А что было в нем?
- Ничего.
- Гм?.. Где сейчас портфель?
- У меня. В управлении.
- А остатки машины?
- В полиции. Во дворе.
- Ладно. Я позвоню в Шервуд и попрошу, чтобы прислали нашего
пиротехника...
- Кого?
- Специалиста по взрывчатке и взрывам. А вы посмотрите портфель, нет ли
на нем отпечатков пальцев, хотя шансов, как вы сами понимаете, не слишком
много. Если у человека хватает ума и знаний изготовить бомбу и взрывное
устройство, подложить ее в машину, а до этого открыть сейф, не повредив
его, - этот человек не станет оставлять отпечатки пальцев. Но портфель для
очистки совести осмотрите, и завтра мы покажем его профессору. И завтра же
утром на всякий случай осмотрите сейф. А вдруг? Хотя я лично в чудеса не
верю. Старик ничего существенного рассказать мне не мог. О чем бы он ни
говорил, его тут же сносило к этой Лине Каррадос. О ней он рассказывает
всякие чудеса. Она и эти сны видела, она и мысли читала.
- Мысли?
- Мысли.
- Чьи?
- Любого, кто был рядом с ней.
- Гм... Вот вам и мотив...
- Не думаю. Ну, могла она, допустим, определить, что кто-то испытывал
не слишком возвышенные чувства к ней, кто-то кого-то недолюбливал, кто-то
кого-то ревновал... Это еще не повод для убийства.
- Но могла она узнать что-то важное?
- Могла, конечно. И так или иначе мы должны найти, кому выгодна была ее
смерть. - Лейтенант вздохнул. - Старику, конечно, нелегко. Уж очень он был
к ней привязан... Простите, что я вас эксплуатирую, но постарайтесь найти
сейчас по телефону Брюса Тализа. Он работает как будто печатником в
типографии городской газеты. У вас одна газета?
- Одна. "Буэнас-Вистас икзэминер". Была еще одна, да закрылась уже лет
пять назад.
- Валяйте, Джим. Знаете, как мой шеф в Шервуде судит о работниках? По
умению обращаться с телефоном. Преступление раскрыть, говорит он, любой
может, а вот ты попробуй уговорить человека на другом конце провода,
который тебя не знает и не видит, сделать что-то для тебя. Для этого
талант иметь нужно.
Лейтенант Милич закрыл глаза. Всегда так. Хотя бы раз повезло. Хотя бы
раз из преступления торчала крепкая заметная ниточка, как из пакета со
стерильным бинтом. Чтобы можно было сразу потянуть ее и из пакета выпал бы
преступник, держа в зубах заготовленное признание.
А пока что стена. Контакт с инопланетянами. Тут с людьми контакта не
установишь, не то что с маленькими зелеными человечками. Стена, на которой
пока даже трещин не видно. Разбегайся - и головой. Глядишь - появится
трещина. В стене или голове. Но ты чувствуешь такую же панику каждый раз,
подумал Милич. Верно, ответил он сам себе. Но на этот раз стена особая.
Вещие сновидения и чтение мыслей. Философы и астрономы. Целая академия, и
ты должен распутать клубок. Неважно. В конце концов, убивают везде из-за
одного и того же. Жадность, страх, ревность, зависть - везде одни и те же
двигатели полицейского прогресса.
Милич знал, что на него накатывается волна раздражения. Надо только не
торопиться. Подождать, пока она схлынет, и он перестанет жалеть себя и
завидовать тем, чья жизнь в такие минуты казалась ему, в отличие от его
жизни, полной, яркой, интересной.
- Мистер Милич, что сказать этому Тализу? - Поттер прикрыл рукой
микрофон трубки.
- Спросите, может ли он прийти сюда... ну, скажем, через полчаса. Чтобы
мы успели пожрать чего-нибудь.
Джинсы, короткая черная кофточка и распущенные волосы. Это тебе не
астрономия и философия. "Представляю, каково сейчас старику - потерять
такую игрушку. Стоп, Милич, - сказал себе лейтенант. Мысленно он называл
себя всегда по фамилии. - Стоп. Это пошло. На уровне капитана Трэгга.
Волна раздражения. Жалость к себе".
Они едва успели поесть, как в дверь постучали.
- Войдите! - крикнул Милич, и в комнату вошел высоченный, похожий на
Христа парень.
Вьющиеся слегка рыжеватые волосы спадали на плечи, борода была густая и
короткая. Светло-голубые глаза смотрели спокойно, и в них не было ни
беспокойства, ни любопытства.
- Добрый вечер, - сказал Христос неожиданно высоким голосом. - Я Брюс
Тализ.
- Добрый вечер. Я инспектор Милич. Мы бы хотели задать вам несколько
вопросов. Вы знакомы с Линой Каррадос?
- Да.
- Вы знаете, что она погибла?
- Да.
- И вы знаете, как она погибла?
- Да, я читал в газете.
Лейтенант посмотрел на Тализа. Спокойные, терпеливые глаза. Чуть
расширенные зрачки. Крупные кисти рук, неподвижно лежащие на
белесо-голубых джинсовых коленях. Только что у парня умерла девушка, а он
и рыжей бровью не ведет.
- Вы долго встречались?
- Нет, недели две.
- Какие у вас были отношения?
Христос медленно пожал плечами и посмотрел прямо в глаза Миличу:
- Она нравилась мне. Я мечтал снять с нее груз.
- Что?
- Снять с нее груз. Так мы в Синтетической церкви называем приобщение к
истинной вере.
- А, вы принадлежите к Синтетической церкви? - спросил лейтенант и
подумал, что он невнимателен. Он сразу должен был понять, что перед ним
синт. Хотя бы по глазам. Спокойствие, принесенное их снадобьем. Как оно у
них называется? Ага, христин.
- Да, - ответил парень. - И родители и я. Я надеялся, что помогу и Лине
снять груз.
- Вы давали ей христин?
- Нет, мистер Милич. Вы не понимаете. Мы никого не обращаем в нашу веру
христином. Христин для нас - как молитва. А у Лины не было веры. Я ей
рассказывал о нашей церкви, как она снимает груз с души и сердца и
приносит гармонию.
- Она слушала?
- Да, ей было интересно. Она не уставала расспрашивать меня о нашей
вере.
- В тот вечер, когда она погибла, у вас было назначено свидание?
- Да, накануне мы договорились встретиться.
- Накануне? Это седьмого декабря?
- Верно.
- В каком она была настроении?
- В обычном. Посмотрит на меня, рассмеется и спросит: "Ну, Брюс,
неужели ты всегда будешь таким серьезным?" - "Если не потеряю веру, -
отвечал я ей. - Это ведь не серьезность, Лина. Это гармония". - "А что
такое гармония?" - спрашивала она. "Ты этого не понимаешь, пока на тебе
груз, - отвечал я ей. - Груз - это бремя эндокринного испытания,
посланного нам небом. Бремя злых страстей. Сними груз - и ты воспрянешь. И
вместо груза почувствуешь гармонию".
- Она говорила вам, что ее мать тяжело больна?
- Да. Мы договаривались, что на следующей неделе съездим в Шервуд. Она
говорила, что мать страдает и ей нужна вера и помощь.
- Вы знали, что делает Лина в Лейквью?
- Нет, точно не знал. Она как-то сказала, что работает там
стенографисткой.
- И вы не расспрашивали ее подробнее?
- Нет, мы, синты, нелюбопытны. Излишняя, суетная информация делает
достижение гармонии и удержание ее более трудным.
- Спасибо, мистер Тализ.
- Пожалуйста, - сказал молодой человек, вставая.
Он достал из кармана металлическую коробочку с выдавленным на ней
распятием, сдвинул крышку, высыпал на ладонь два белых шарика, привычным
движением бросил их себе в рот и вышел из комнаты.
- Ну, что вы думаете, Джим? Настоящий синт или играет?
- Настоящий, - убежденно сказал Поттер. - Так не сыграешь. Да и зачем?
Проверить - дело десяти секунд. - Поттер потянулся к телефону.
Милич усмехнулся:
- Я начинаю подумывать, чтобы представить вас своему шефу. Вы
хватаетесь за телефон, как киноковбои за пистолет, когда заходят в
салун... Бог с ним, с этим парнем. Может быть, ее действительно
интересовала Синтетическая церковь, а может быть, она хотела сделать
что-нибудь для умирающей матери. Во всяком случае, пока он для нас особого
интереса не представляет...
- Мистер Милич...
- Генри...
- Простите, никак не могу привыкнуть... Если Липа и ехала в город на
свидание с этим синтом, это вовсе не исключает, что она могла захватить
портфель с документами, чтобы передать кому-нибудь по пути.
- И как же все материалы тогда исчезли из портфеля?
Дематериализовались?
- Простите...
- Выскочили из портфеля?
- Она могла вынуть материалы из портфеля до взрыва.
- А зачем? Почему бы не передать иксу материалы вместе с портфелем?
Представьте себе: вечер, темно, холодно, идет дождь. И нужно вытаскивать
из портфеля все эти бумаги, пленки. Я просто не вижу в этом смысла.
Впрочем, пока я ни в чем не вижу смысла. Нет, все это в высшей степени
мало вероятно. Лина Каррадос выкрадывает материалы, чтобы передать их
кому-нибудь, а ей тем временем подсовывают в машину маленькую
аккуратненькую бомбочку. Не импонирует мне...
- Простите, не понял.
- Не впечатляет меня эта теория.
- Значит, вы считаете, что материалы вытащила из сейфа не мисс
Каррадос?
- Я ничего не считаю. Я ни в чем не уверен. Просто в голове у меня
крутятся все эти чудеса: космические сновидения, самодельные бомбы,
знаменитый влюбленный старик, голопузая юная красавица, чтение чужих
мыслей, русские и все остальное. Разве это для такого человека, как я? Мне
по должности положено что-нибудь попроще. Муж раскраивает гаечным ключом
череп любимой супруге за то, что та не приготовила вовремя обед. Или
наоборот. Все ясно, понятно, четко, гармонично, современно. И ты начинаешь
вибрировать в такт...
- Простите, я как-то не совсем улавливаю...
- Ладно. Не надо вибрировать. Я же говорю все это не потому, что хочу
вам что-то сказать. Я говорю потому, что сказать мне нечего. Вы замечали
такую корреляцию?
- Извините...
- Ах да, корреляция. Связь. Взаимозависимость. Чем меньше человек может
сказать ближнему, тем больше он тратит для этого слов. Вот что я хотел
сказать.
Сержант Поттер посмотрел на лейтенанта:
- Никак не привыкну, как вы разговариваете... Но я понимаю, понимаю...
Я сам, когда голова очень забита чем-то, становлюсь что немой.
- Вы прекрасно все поняли. Правда, с другим знаком. Наоборот. Но это не
имеет никакого значения... Значит, завтра вы проверите для очистки совести
портфель, также для очистки нашей полицейской совести посмотрите на сейф -
а вдруг совестливый преступник оставил нам набор своих отпечатков? А я
начну знакомиться с обитателями Лейквью.
3
Профессор Лернер оказался маленьким человечком с огромной копной
седеющих волос и насмешливыми глазами. Он сидел в кресле, закинув ногу на
ногу, и курил. Несколько раз он забывал стряхнуть пепел, и Милич видел,
как серенький столбик падал на мятый пиджак социолога.
- Вы спрашиваете, лейтенант, могли бы у кого-нибудь быть мотивы для
убийства Лины Каррадос? Сколько угодно. Например, у меня. Мои коллеги, без
сомнения, расскажут вам, что Абрахам Лернер не в слишком большом восторге
от идеи космического братания.
- И это будет соответствовать истине?
- О да, - тонко улыбнулся Лернер. - Разве могут уважаемые ученые мужи
возводить напраслину на коллегу? Меня действительно пугает мысль о том,
что человечество могло бы познакомиться с какой-нибудь иной моделью
развития.
- Почему?
- Потому что цивилизация наша хрупка и ненадежна. Ни одно уважающее
себя страховое общество не возьмется застраховать ее хотя бы на полвека.
Мы - странная и нелепая мутация. Разум, сознающий сам себя, - болезненный
уродливый нарост на теле органической жизни. Знаете, что лежит в основе
неустойчивости общества? Абсурдное противоречие между разумом, сознанием,
сознающим себя, и бренным телом, терзаемым страстями, болезнями и
обреченным на скорую смерть. Разум противится мысли о смерти и создает
пирамиды и религию, философию и радиотелескопы, литературу и наследование
состояний.
"О боже правый и милосердный! - подумал лейтенант Милич. - При таком
начале он заговорит меня насмерть! И я умру, так и не построив себе
пирамиду".
- И вот нашему неустойчивому, жалкому в своих противоречиях обществу
говорят: а вот смотрите, как живут другие. В гармонии и спокойствии.
Забыв, что такое смерть и одиночество. А ведь именно это основные черты
мира, который видела Лина Каррадос. И вы думаете, это видение вдохновит
человечество? - Профессор Лернер торжествующе и насмешливо посмотрел на
лейтенанта.
Лейтенант почувствовал, что как представитель человечества должен
попытаться защитить его.
- Конечно. Если, как вы говорите, какая-то другая цивилизация может
жить в мире и согласии, достигнув бессмертия и избавившись от одиночества,
разве эта мысль не придаст нам оптимизма?
- Нет, мистер Милич, - радостно вскрикнул профессор Лернер, - не
придаст! И знаете, почему? По принципу масштаба зависти.
- Масштаб зависти?
- Угу. Вы ведь не склонны завидовать какому-нибудь Гетти, который даже
не знает точно, сколько у него миллиардов. Он слишком далек от вас. Он
абстракция. Фикция. Математическая фикция. Столько-то нулей. А вот вашему
коллеге, у которого зажигалка со светочувствительным элементом, вы
завидуете. Масштаб зависти соизмерим.
- Я не совсем...
- Сейчас, дорогой мой лейтенант, вы все поймете, Если бы Лина Каррадос
принимала сигналы с планеты, на которой у автомобилей по сравнению с
земными усовершенствованные тормоза, или даже если бы автомобили там
летали, все было бы прекрасно. Это та же зажигалка, о которой мы мечтаем.
Но речь идет не об автомобильных тормозах. Речь идет о цивилизации, рядом
с которой мы - катастрофически размножившиеся темные, глупые,
эгоистические животные. Линина цивилизация не зовет нас вперед. Она лишний
раз наглядно показывает, кто мы и что мы. И от этого опускаются руки.
Линины сны - это зеркало человечества. Только поглядев на ее планету, мы
впервые увидели себя со стороны. Мы получили масштаб для сравнений. И
сравнение не в нашу пользу. Заставьте человечество посмотреть в это
космическое зеркало - и последние остатки воли к прогрессу, надежды на
прогресс исчезнут. - Профессор вдруг засмеялся и поднял палец правой руки.
- Не то чтобы потеря была велика, но все же, согласитесь, жалко. Вы
понимаете меня?
Лейтенант вздохнул. В этом и заключалось несчастье. Все они говорят так
ловко и так убедительно, что хочется верить каждому, если даже этот каждый
говорит нечто прямо противоположное тому, что говорили до него.
- Да, но...
- Никаких, к сожалению, "но"...
- Я хотел сказать, что говорите вы очень убедительно, но я, знаете,
привык ко всему относиться настороженно. Инстинкт полицейского. Тем более,
что другие...
- О да, - усмехнулся профессор Лернер. - В мире, в котором все
становится дороже и дороже, единственный товар, недостатка в котором не
замечается, - это теория. Инфляция интеллекта. Ежегодные распродажи
вышедших из моды идей. Большой выбор слов. Наборы "Сделай сам". Философ за
пять минут. Мисс, эти идеи вам не к лицу. У вас овальное лицо, и мы можем
порекомендовать вам новые, только что полученные из-за границы идеи.
"Наркоман, - подумал Милич. - Наркоман. Упивается словами, как
наркотиком".
- Мы немножко отвлеклись, мистер Лернер, - сказал он. - Мы начали с
того, что могло бы побудить кого-то убить Лину Каррадос. Вы сказали, что
мотив мог бы быть и у вас.
- Совершенно верно. Я как раз и попытался объяснить вам этот
философский мотив. Убивают даже тогда, когда появляется угроза кошельку,
репутации или карьере, а здесь - угроза человечеству.
- Значит, вы признаете, что могли бы подложить бомбу в машину мисс
Каррадос?
- Безусловно. Насчет "мог бы", наверное, к сожалению, нет. А вот что
должен был бы - в этом у меня сомнений нет.
"Прямо дымовая завеса из слов. Каракатица, окутывающая себя темным
облачком, чтобы благополучно удрать. Ящерица, оставляющая хвост в зубах
преследователя".
- Значит, вы все-таки не подложили бомбу?
- Увы, нет. Я из породы говорунов. Когда легко говорить - трудно
делать. А ведь у меня были прекрасные возможности. Я знал комбинацию от
сейфа в кабинете Хамберта.
- Что?
- То, что вы слышите. Как-то, не очень давно, я проходил мимо кабинета
Хамберта. Дверь в него была открыта. В двери стояла Лина и смеялась. Я
остановился. Когда Лина Каррадос смеялась, пройти мимо нее было
невозможно. Поверьте мне. За шестьдесят четыре года жизни я слышал смех
разных женщин. Даже над собой. Лина была рождена для смеха. Совершенное
приспособление для получения самого звонкого, самого веселого,
мелодичного, пьянящего женского смеха. Она не могла не смеяться. У нее
умирает мать в Шервуде, но и мать не могла заткнуть этот серебряный
фонтанчик...
"Стоит им заговорить о Лине, как все они становятся поэтами", - подумал
Милич.
- Я остановился и услышал, как она говорит Хамберту, что станет... Как
это слово? Тот, кто взламывает сейфы?
- Медвежатник?
- Совершенно верно. Она смеялась и говорила, что станет медвежатницей,
потому что читает мысли и может определить комбинацию, если замок
наборный. И назвала цифры. Я их и сейчас помню. Девятнадцать - двадцать
пять - пятьдесят девять.
- Скажите пожалуйста, почему вы рассказали мне об этом случае? Вы ведь
могли бы и не рассказывать. Видел вас кто-нибудь тогда у кабинета
Хамберта?
- Нет. Ни одна душа.
- Зачем же вы мне рассказали? Допустим, о ваших взглядах на полезность
контактов с внеземной цивилизацией мне могли бы рассказать ваши коллеги.
Но то, что вы знали комбинацию сейфа?
Профессор Лернер хохотнул. Смешок у него был такой же маленький и
стремительный, как он сам.
- Вы думаете, я сам знаю как следует? Разве что начну объяснять вам и
пойму. У меня слово предшествует мысли...
"Это видно, - подумал Милич. - И ткет и ткет, прямо опутывает словесной
паутиной".
- Понимаете, чтобы высказывать немодные взгляды, нужно обладать
определенным интеллектуальным мужеством. И я горжусь тем, что такое
мужество, как мне кажется, у меня есть. К шестидесяти четырем годам
остается, знаете, не так уж много вещей, которыми можно было бы гордиться.
Скрыть что-то от вас... Гм... Я бы почувствовал к себе презрение. Человек,
утаивающий что-то от полицейского офицера, уже тем самым зачисляет себя в
разряд тех, кто имеет хоть какое-то отношение к преступлению. А
преступление мне всегда претит. Хотя бы потому, что всякое преступление
банально. Я ясно выражаю свои мысли?
- О, вполне. Если бы только все те, с кем нам приходится иметь дело,
думали так же, как вы! Значит, будем пока исходить из того, что вы так и
не собрались подложить бомбу в машину мисс Каррадос.
- Пока? Пожалуйста, пусть будет пока.
- Отлично. А что вы могли бы сказать мне о других? Могли быть мотивы у
других членов вашей группы?
- Разумеется. Как только несколько цивилизованных существ оказываются
связаны общими интересами, у них тут же в изобилии появляются поводы для
ненависти, зависти, страха, ревности и тому подобное. И стало быть, и для
преступления.
- Например? Можете вы быть конкретнее или вы признаете только крупный
шрифт?
- Не понимаю, - нахмурил лоб профессор Лернер.
- Слава богу, а то я один все время морщил лоб... Знаете, в учебниках
психиатрии мелким шрифтом обычно набирают истории болезней для пояснения
мысли автора. "Больная М.М., двадцати восьми лет, в детстве перенесла..."
и так далее.
- Понимаю. Это остроумно. Что ж, перейдем к мелкому шрифту. Начнем с
нашего ходячего памятника целой эпохи.
- Вы имеете в виду профессора Хамберта?
- Угу. Старик был явно влюблен в Лину.
- Это при их-то разнице в возрасте?
- Полноте, лейтенант. Шестьдесят лет - велика ли разница? - Профессор
улыбнулся. - Он, разумеется, считает, что любит ее как дочь, но его жену
это не вводило в заблуждение. Вот вам мелкий шрифт для начала. Профессор
Х.Х., восьмидесяти лет, влюбился в девушку девятнадцати лет. Понимая, что
не может рассчитывать на взаимность, не сумев себя обмануть
самоувещеваниями, что испытывает лишь отцовские чувства, испытывая муки
бессильной ревности к некоему молодому человеку, к которому ездит девушка,
он убивает ее. А чтобы отвести от себя подозрения и создать видимость
научного преступления, прячет материалы исследований. Каково, а? Идем
далее. Супруга Х.Х., также терзаемая муками ревности и напичканная
детективными и шпионскими историями с инструкциями по изготовлению
маленьких аккуратных пластиковых бомбочек, взрывает машину соперницы.
- А сейф?
- Это уже детали. Это ваше дело. Я вам лишь подбрасываю идеи. Причем
заметьте: бесплатно. А бесплатно разрабатывать детали я не умею.
Продолжать или вы устали уже от этого умственного жонглирования?
- Нет, нет, мистер Лернер. Наоборот.
- Отлично. Продолжаем. Мисс Валерия Басс. Это наша специалистка по сну.
Ассистентка профессора Кулика, о котором мы еще поговорим. Незамужняя дама
тридцати с небольшим лет. Достаточно, чтобы потерять надежду стать
настоящим ученым, и недостаточно, чтобы обрести философское смирение.
Достаточно, чтобы сменить по крайней мере двух мужей, и недостаточно,
чтобы вцепиться в последнего. Рядом с Линой Каррадос кажется бледной
старухой с синеватым прозрачным носом. Чем не мотив?
- На этот раз я не аплодирую.
- И правильно делаете. Ученым и артистам аплодировать не следует, они
сразу же перестают двигаться вперед. Кто уйдет по доброй воле от
сладостных звуков оваций?
"О господи, я засыпаю! Еще немножко - и он усыпит меня этим
нескончаемым потоком слов", - подумал лейтенант Милич.
- Следующий абзац мелкого шрифта. Сам профессор Кулик. Гм... Что бы ему
придумать? Взглядов у бедняги нет, не было и не будет. Любовь? Только
трогательная в своей бескорыстности любовь к себе. А может быть, он тайный
безумец, убийца-маньяк?
- Слабо.
- Увы, действительно слабовато. Что значит эгоист... Еще один
специалист по сновидениям, профессор Лезе. Никак не может простить
родителям, что они родили его в Шервуде, а не в старой доброй Вене, где
должен рождаться каждый уважающий себя психоаналитик. Гм... Вполне мог
взорвать машину, чтобы потом на досуге не спеша анализировать самого себя.
- Психосамоанализ невозможен.
- Это выдумка психоаналитиков, которые боятся лишиться куска хлеба. Ну,
а если говорить серьезно, ему мотива я пока подобрать не могу. Зато Чарльз
Медина так и просится на скамью подсудимых. Молод, энергичен, мечтает
занять уютную нишу, где наш Хью Хамберт спешно достраивает себе памятник.
- Но разве он не участвует в работе группы? Он в списке, который мне
дал мистер Хамберт.
- О да, конечно. Но это группа Хамберта. Проект Хамберта. Хамберт выбил
деньги у фонда Капра. Хамберт узнал о девчонке, которой снятся странные
сны. А Чарльз Медина не из тех людей, которые согласны быть просто
сотрудниками. Если бы ему предложили участвовать в проекте, который должен
сделать человечество счастливым, он бы прежде всего спросил, кто будет
руководителем. И если не он - отказался бы.
- Но он же согласился на этот раз.
- Может быть, только для того, чтобы скомпрометировать великого старца.
- Нельзя сказать, мистер Лернер, чтобы вы были особенно высокого мнения
о ваших коллегах...
- Ученые в целом, как группа, невозможны. А как индивидуумы невыносимы.
Пожалуй, за исключением Иана Колби. Это наш теолог, моралист и местный
святой.
- Какой у него мог быть мотив?
- У него? Гм... Здесь даже моей фантазии не хватает. Кротчайшее
существо. Синт. Синт третьего ранга. Знаете, те, что носят на одежде
желтую нашивку.
- Ага. А он подпадает под ваше определение ученых?
- Пожалуй, нет. Он теолог. А это не наука. Религия - это мечта.
Теология - поэзия. Он скорее поэт. Тихий, кроткий поэт, стремящийся к
недостижимому совершенству...
- Так. Давайте подведем итоги...
- Э, обождите еще. Я совершенно забыл нашего физиолога Эммери Бьюгла.
Отличная кандидатура для роли убийцы.
- Почему?
- Твердо убежден, что все несчастья - от разрядки. Спорил с Хамбертом
до хрипоты, доказывал, что не следует проводить совместные исследования.
Впрочем, он вам расскажет об этом сам. Его дважды просить не нужно, уверяю
вас. Знаете, эдакий биологический консерватор. Человек, которого корчит от
новых идей. Вот, собственно говоря, и вся наша маленькая компания,
которая, надо думать, скоро распадется.
- Как скоро, кстати?
- Пока еще ничего не решено. Хамберт, насколько я понимаю, хотел бы
провести цикл исследований с русскими, но что-то у них не получается.
- Что именно не получается?
- Не знаю. Я практически не разговаривал с Хамбертом с момента
убийства.
- Ну что ж, благодарю вас, мистер Лернер. Мне было очень приятно
беседовать с вами, хотя, конечно, я бы предпочел, чтобы вы сразу
признались или хотя бы точно назвали убийцу.
- Увы...
- А вы кому-нибудь рассказывали о номере комбинации?
- Замка сейфа?
- Угу.
- Нет.
- Жаль. Был бы еще один, про которого можно было бы сказать: подозрение
пало...
- Еще один?
- Ну конечно. Один уже есть.
- Кто же это?
- Вы, разумеется.
Абрахам Лернер рассмеялся, но смех получился искусственным.
- Вы так убедительно изложили мне свои мотивы, что просто было бы
грехом не числить вас в фаворитах... И последний вопрос: в ночь с седьмого
на восьмое вы были здесь, в Лейквью?
- Да. Я здесь почти все время. Изумительное место: тишина, покой,
воздух божественный.
- А точнее? Вы ведь в коттедже живете один?
- Вы об алиби?
- Приблизительно.
- И в помине нет, - весело сказал профессор. - Весь вечер работал над
рукописью, потом посмотрел какую-то глупость по телевизору, почитал в
кровати и уснул. Никто и ничто поручиться за меня не может.
- Спасибо, мистер Лернер, вы мне очень помогли.
- Пожалуйста, пожалуйста, - ухмыльнулся ученый, - рад помочь нашей
достославной полиции. - Он стряхнул пепел с пиджака и встал.
4
Вторую ночь я просыпаюсь в невыразимой печали. Я просыпаюсь рано, когда
за окном висит плотная бархатная темнота. Здесь, в Лейквью, тишина
необыкновенная. Я лежу с открытыми глазами и слушаю монотонный стук дождя
о крышу. Иногда в стук вплетается разбойничий посвист ветра. Под одеялом
тепло, но я всем своим нутром чувствую и холодный, бесконечный дождь и
ледяной ветер. Вернее, не чувствую. Просто мне легко представить себе, что
происходит на улице, потому что душевное мое состояние созвучно погоде. Но
оно не вызвано погодой. И даже не гибелью Лины Каррадос, хотя мне до слез
жалко ее, жалко всего, о чем мы так и не поговорили. Потому что только мы
двое могли понять друг друга.
Я печалюсь оттого, что вот уже вторую ночь подряд не вижу янтарных
снов. Я не вижу больше братьев У, не слышу мелодии поющих холмов, не
скольжу в воздухе по крутым невидимым горкам силовых полей, не спешу на
Зов, не Завершаю с братьями Узора.
И мир сразу потерял для меня золотой отблеск праздничности, кануна
торжества, к которому я так привык. Хотя это не так. К празднику
привыкнуть нельзя. Праздник, к которому привыкаешь, - уже не праздник. А
сны оставались для меня праздником.
Может быть, если бы это была только моя потеря, я бы относился к ней
чуточку спокойнее. Или хотя бы попытался относиться спокойнее. Но это
потеря для всего человечества. Я здесь ни при чем. Я понимаю, что
комбинация слов "я" и "человечество" по меньшей мере смешна. Но я ведь
лишь реципиент. Точка на земной поверхности, куда попал лучик янтарных
сновидений. Живой приемник на двух ногах и четырнадцати миллиардах
нейронов. И вот приемник перестал работать. Сломался ли он? Не думаю. Как
не думает и Павел Дмитриевич. Слишком велики совпадения. Потеря дара
чтения мыслей, которую я заметил в самолете, пришлась на время, когда Лина
Каррадос умирала в больнице. А янтарные сны исчезли после ее смерти.
Павел Дмитриевич убежден, что и Лина Каррадос и я одновременно с ролью
приемников выполняли и функции передатчиков. Во всяком случае, жители
Янтарной планеты видели Землю нашими глазами точно так же, как мы с ней
видели Янтарную планету глазами У.
Они не понимают, что такое смерть. Для них смерть - это острая
необходимость тут же Завершить Узор. Страдания Лины Каррадос должны были
потрясти их, если ее мозг продолжал работать в режиме передатчика. И страх
и боль заставили их прервать с нами связь. Они слишком другие. Они слишком
далеко ушли от нас - если вообще когда-нибудь стояли близко, - чтобы не
ужаснуться мукам, жестокости, смерти. Они должны были прервать с нами
связь. Они поняли, что эта боль, мучения, смерть как-то связаны со
сновидениями. Они вполне могли это по...
