А.Я.Живой (Алексей Миронов). Семь верст до небес
страница №6
...как же.- Тогда ступай с ним.
Опосля того, как выбрали тысяцкого, стало вече решать, где биться в первом
бою. Порешило, что будут биться ратники на поле широком что недалече от
града расстилалося. Там был лесок дубовый на холме, в коем мог целый полк
засадный укрыться. Первая рать, под началом Юрия Дориановича, прямо на
поле станет и будет держать удар конницы мавританской, в коей, как
лазутчики верные доносили, одни сарацины были числом несчетным под
предводительством любимца кабашонова, Отером прозывавшегося. Слева от рати
будет ополчение, где народ новгородский будет и лихие люди для подмоги.
Супротив людей Вавилы-тысяцкого, что пешие все, наверняка пустят мавры
своих пеших, кои черны телом и страшны рожами, более про них ничего толком
было неведомо. Знали только, что поклонялись они змеюкам мерзким и
каким-то зверям страшенным, на Руси невиданным. На правом краю станет
дружина средняя, посланника великокняжеского Черняя Неулыбы и держать
будет удар сарацинский, охраняя дорогу в тыл и к воротам городским.
В ту пору как совет в самый разгар вошел, доложили Юрию Дориановичу, что
прибыл к нему князь удельный киневский Вельямир со своею дружиною и
просится в войско его вступить, чтобы Новгород защитить от ворогов.
Призадумался князь новгородский, что-то смутное ему припомнилось при имени
сием. Будто рассказывал ему про князя этого какой-то чародей, но быль это
или небыль, Юрий Дориановч, и не знал в точности. Порешил, что во сне
привиделось. А Вельямир, меж тем, был с дружиною, что подмогой могла
служить в битве предстоящей. Поразмыслив, отвел князь новгородский
киневлянам место полка запасного, что стоит позади всех и тылы охраняет. А
за тем полком только ворота городские, а в граде еще воины на стенах, но
числом малые.
И вот настал час битвы. Построилось войско русичей на поле широком в
ожидании мавританских воителей. А незадолго пред тем рассказал Вельямир,
князь киневский, Юрию Дориановичу вести черные последние, что уж пол земли
русской оборотили полчища Кабашоновы в дым и пепел. Несчетно людей
погубили добрых, городов пожгли великих. Уже лежал в руинах его родной
Кинев-град, а сам он в бою жарком с сарацинами десницу потерял. После сечи
подался Вельямир с дружиною из тех кто в живых остался в Новгород, ибо
знал, что здесь его помощь сгодится сможет. Свой город не уберег от силы
мавританской, так хоть новгородцам подмогнет.
Сказывали также люди верные Юрию Дориановичу, что горел уже Чернигов. Ни
одной души живой не осталось в Смоленске - всех погубили кабашоновы
изверги. Много дней и ночей бился Псков, осажденный саршарамии и югордами.
Насмерть стояла дружина псковская, несчетно воинов сарацинских изничтожили
храбрые русичи. Только не было им помощи от князя Великого, не успел он
послать к ним войско. Кабашоновы же изверги взяли город сей в кольцо,
расползлись по всем лесам окрестным, и было их несметное множество. К
исходу дня пятого пал Псков. Не осталось в живых ни одного жителя, что
оружье держать мог в руках. Ворвались саршары с югордами в город сей
славный и добили всех жен и детей малых, кто еще жив был. Опосля сих дел
черных подожгли они домы людские. И еще неделю пылал костер адский так,
что зарево было видно аж за десять верст. Вслед за тем настал черед
Ладоги, что в двух днях пути от Новагорода находилося, а потом и
Новгорода, что последним был с запада в кольце крепостей мощных,
Солнцеград от напастей оборонявших. Крепости те, первый удар вражеский на
себя завсегда принимали. Опосля Новагорода с этой стороны путь на столицу
русичей открыт становился.
Князь Новгородский пожелал врагов встретить лицом к лицу и вывел рать свою
в поле, что пред стенами крепостными лежало. Супротив тридцати тысяч
русичей вышло войско дужаров, состоявшее из ста тысяч воинов лютых,
тигриному богу поклонявшихся. А были там еще сарацины конные, числом в
пять тысяч, предводителем коих был Отер, глава рода Гомелов. В поединке
перед битвой схлестнулся он с Черняем Неулыбой и мечом сарацинским лишил
головы его. А отрубив, привязал ее за волосы к седлу своему, чтобы русичей
позлить более.
Увидев сие, бросил Юрий Дорианович все полки свои в атаку быструю на
извергов. Завязалась сеча кровавая. Смешались знамена русичей с черными
стягами кабашонских воинов. Бились русичи храбро. Насмерть стояли супротив
втрое большего числа ворогов. Мечом рубили, покуда не зазубрится, копьем
кололи, покуда не переломится, а коли оружья не было, зубами рвали
поганых. Атаман разбойников Васька с горки, что в ополчении бился с
тысяцким, пятьдесят дужар своей саблей жизни лишил, перед тем как его
самого на куски изрубили мечами сарацинскими. Храбро держались русские
полки, стояли насмерть, но случилось тут предательство страшное. Когда
силы были уже на исходе, ударила в тыл русичам дружина князя киневского
Вельямира, что в запасном полку находился и черен сердцем был. Вспомнил
тут Юрий Дорианович о предсказании, да поздно было. Разорвалась цепь рядов
русичей и хлынули срацины с дужарами в тылы войска новгородского, в кольцо
захватив защитников города, да изрубили всех.
До захода солнца длилась битва сия. Пока не пал последний витязь от меча
сарацинского. То был сам Юрий Дорианович, князь Новагорода, что последним
оставался на бранном поле и на тот свет унес с собой не один десяток
жизней лютых ворогов. Пал же он от меча Отера, Черняя также убившего. И
когда вступило войско мавританское в светлые стены Новагорода, на седле у
Отера болталось уже две головы отрезанных. И стоном великими огласилось
небо над городом.
Глава одиннадцатая
Рязань сожженная
Уже минула вторая неделя, как вторглись полчища кабашоновы на земли
славянские и пошла гулять сила черная. На окраинах дальних у русичей не
было воинства многочисленного, лишь починки малые, да займища одинокие,
которые охранялись самими жителями. Потому не встретили мавры коварные на
своем пути сопротивления сильного. Порешил Кабашон, что возьмет он Русь
голыми руками, ибо обитатели ее окраин хилыми показались заморскому
властителю, а богатырей он на своем пути не встречал пока. С ним же была
сила сильная в пятьсот тысяч воинов злейших и смерти алчущих, из коих
сарацины были искуснее всего. Были в том войске сарацины из рода Сегри с
Лавритасом во главе, Алабесы с Иорнандом в предводителях, и Альморади под
началом Гаруса. И двигалось войско пешее словно саранча по брегам рек
полноводных, коих в те времена на Руси было бессчетное количество, а по
самим рекам под парусами черными плыли лодьи крутобокие с воинами, конями
их и припасами. В небе же, солнца свет застилая своими черными крыльями,
парили коршуны злые звериного царя Эрманарихома, добычу выглядывая глазами
зоркими.
К исходу второй недели проникли воины мавританские от берега морского в
глубь земель славянских на версты многие, вошли они во владения русские,
словно меч острый в тело беззащитное, широко расползлись по всем
окрестностям. Все встречные поселения предавал огню Кабашон, а людей пытал
и умертвлял во множестве, никого не пленил. Желал он извести всех русичей
до веку, и расширить владения свои африканские на весь мир подлунный.
Испепелили вороги так со всеми жителями и войском Чернигов, что на брегах
Десны стоял, затем крепость Курскую пожгли и Белгородскую. У каждого
городища или починка малого сходил Кабашон с лодьи, вслед за своими
сарацинами верными, и смерти видом услаждался. А налюбовавшись видом
земель захваченных, сызнова садился властитель мавританский на корабли
чернотелые и пускался дальше вверх по рекам к самому сердцу земель
полунощных, Солнцеграду златоглавому, прибыть поскорее желая.
Но скоро на пути его Рязань встала, город русичей, укрепленный посильнее
всех городов, до того повстречавшихся Кабашону. Стоял тот город-крепость
на реке, что Окою прозывалась. Имел стены мощные дубовые, много башен
сторожевых и крепкие ворота. А на стенах рязанские умельцы луки огроменные
приспособили для метания копий на расстояния дальние, и еще изделия
хитроумные, что могли швырять ведра со смолой горящей во врага на
полверсты от стен затаившегося.
Князь Рязанский, Мал Олегович, уже в городе своем находился вместе с
дружиной Ермила Мечиславича, из самого Солнцеграда присланной для подмоги
рязанцам. Ждали они Кабашона давно, запасы запасали, оружье точили и
готовились к нападению. Едва подошли первые корабли с воинами
мавританскими поближе к стенам города, как полетели в них ведра горящие со
смолою и копья, паклей обмотанные, все в огне. Разливалась смола по
лодьям, втыкались копья в борта их высокие. Занялись лодьи крутобокие в
одно мгновение, всыхнули паруса черные, словно факелы смоляные. От страха
кони сарацинские, борта ломая своими копытами, в воду бросалися. А сам
сарацины, огнем охваченные, прыгали в воду и плыли к берегу, где ждали их
лучники рязанские. Со стен крепостных и с берегов посыпался на них град
стрел так, что все они в воде и осталися. Спалили рязанцы пять лодий
мавританских, никто из ворогов не вернулся назад к Кабашону. Но то были
только лазутчики. Скоро подошло по реке лодий мавританских несчетное
количество, а по суху войско саршаров и югордов придвинулось к стенам
самым. Потому лучники рязанские, числом малые, поспешили за стенами
городскими высокими укрыться.
Окружили мавры пешие и конные крепость рязанскую, со всех сторон обложили,
ибо было их великое множество. Перекрыли все пути-дороги, что вели в
Рязань, и пошли на приступ. Лишь только подступили саршары с югордами под
стены дубовые, лестницы высокие приставили, снова полетели на них копья и
камни, полилась смола горящая прямо на головы. Лучники рязанские стрел на
них не жалели. Ратники топорами рубили лестницы и от стен отпихивали, так
что бились насмерть о землю русскую мавры проклятые. Лодьи крутобокие, что
снова с реки надвинулись, тоже смолы горящей не минули, - на сей раз
десяток их пожгли рязанцы смелые. Так и кончился день первый, ночь
наступила. На реке до утра светло казалось от зарева корабельного.
На следующий день мавры снова на приступ пошли. На сей раз нацелились они
на ворота городские всей силой. Подтащили югорды орудье стенобитное
величины огромной, которое везли на себе два зверя невиданных раньше
русичами даже в самых страшных снах. С виду они на корову походили, только
рог у этих идолищ были всего один, да и то на носу. Страшенные они,
конечно были, да только страшнее смерти для рязанцев сейчас и так ничего
не было, а ее повсюду и без того много наблюдалось. Потому, подивились они
на зверюг диковинных, да стали луки да копья налаживать сызнова супротив
ворогов. Как начали стрелять лучники, скоро всех югордов побили, что при
орудии стенобитном находились. Но тут подоспела подмога к ним
многочисленная - пять сотен саршаров. Снарядили те свои луки
огроменномощные, коих на Руси не делали, и стали стрелы горящие пускать в
русичей, что на стенах стояли. Били без промаха, да так сильно стрела
ударяла длинная, что любой доспех пробивала со ста шагов. И огонь свое
дело делал, -занялись стены крепости рязанской ясным пламенем. А саршары
меж тем снова орудие подтащили и стали рушить ворота городские. Ворота же,
хоть и крепки были, на совесть строены, но трещать стали вскорости под
ударами тяжелыми.
Велел князь Рязанский, Мал Олегович, водой тушить пожарище на стенах, чтоб
не разгорелось, а сам спустился со стен высоких, кликнул дружину свою,
вскочил на коня вороного и приказал ворота отпереть перед саршарами. Как
отворили люди ворота дубовые, вылетел вихрем с дружиною князь и опрокинул
саршарских лучников. Порубил почти всех на куски кровавые, а остальных
отогнал от стен и в реку сбросил. Там они все и сгинули. А в то время у
него за спиной пешие рязанцы копьями своими закололи одно из чудищ
рогатых, а второе само наутек бросилось. И, как побежало оно, случайно об
стену ударилось, да так, что стена крепостная аж задрожала от сего
столкновения. Потом чудище, видать, совсем обезумело и от страху в лес с
диким ревом бежать пустилось. Закачались там сосны да ели высокие, а
чудище пропало из виду. Видать, порешили рязанцы, то не шибко страшные
были чудища. Едва вернулся князь с дружиною в град, как мавры с новой
силой у стен показались.
Озлобился Кабашон от того, что князь рязанский Мал Олегович, столь стоек
оказался и выслал конницу свою сарацинскую в поле перед градом, трупами
многими усыпанное уже. Все больше лежали там югорды, да саршары убитые.
Рязанцев погибло меньше, чем ворогов их, - один на пятерых. Предводителями
сарацинов конных был Лавритас из рода Сегри и Гарус из рода древнего
Альморади. Вызвали они князя рязанского на бой открытый на поле бранном.
Хоть и было их числом втрое больше, чем ратников княжеских, не пристало
русским князьям за стенами высокими долго открытого боя избегать. Открыл
князь ворота городские и выехал на коне вороном с дружиною верною своей. А
вместе с ним и дружина Ермила Мечиславича, посланника солнцеградского.
Затрубили рога боевые и в атаку сарацины бросились, а княжеские витязи им
на встречу устремились, копья в грудь врагам направив.
Арсен храбрый, что находился неподалеку на лодье, рядом с царем Кабашоном,
следил оттуда за битвой русичей с воинством мавританским. Видел, что
числом они малы, но бьются храбро, не одолеть их веру и силу с наскока
быстрого, как поначалу казалось. Но думал он сейчас больше о другом.
Вспоминалось ему предсказание странное Зувейле, дочери невидимого султана
Бендина, владетеля Золотого города мастеров. И вдруг так захотелось Арсену
окинуть всю землю славянскую единым взглядом, узнать, права ли была
Зувейле прекрасноокая, не шутку ли сыграла с ним легковерным. До того ум
его молодой разыгрался, что битвы вид наскучил скоро, и решил он обратится
коршуном из воинства небесного звериного царя Эрманарихома и взлететь под
небеса. Надумав, спросил он на то разрешение отца своего. Нахмурился при
этом грозный Кабашон.
- Я слышу, хочешь ты, Арсен, меня покинуть в тот самый час, когда Рязань
еще не пала( И смерть своих врагов увидеть не желаешь(
- Отец, я думаю, что быстро ворочусь из путешествия по небесам славянским
и тлен Рязани потопчу ногой. А покорить ее, - то больше ты желаешь.
Нахмурился, еще мрачнее стал властитель африканский. Сказал:
- Ну что ж, лети, но только воротись не позже ночи этой. Лети обратно
прямо на пожар, что я зажгу сейчас на месте этом. Пусть служит путеводною
звездой тебе костер, что из костей рязанцев скоро тут заполыхает.
- Я буду ночью, - сказал Арсен.
Затем, привычный к магии восточной с младых ногтей и волшебству обученный
немало, Арсен три раз произнес заклятье и обратился коршуном из самых
быстрых. Взмахнул крылами и поднялся в небо. В от самый час открылся ему
вид на все обширные окрестности Рязани и в даль далекую до горизонта.
Сначала сделал круг Арсен над полем битвы, чтобы проверить твердость
крыльев. И тут же просвистело мимо две стрелы, - то лучники рязанские, его
приметив, решили умертвить. Узрев сие, Арсен проверив крылья, сложил их
вместе, и рухнул камнем на врага. Вцепившись острыми когтями в грудь
лучника, что первым выпустил стрелу, поднял его он в небеса высоко и
бросил вниз на копья острые дужар. Еще не умер первый лучник, а коршун
бросился уж на второго, что прятался от стрел саршарских в башне
городской. Схватил его и также предал смерти. А после поднялся совсем
высоко, туда, куда не долетали стрелы, и полетел от солнца на восток.
Летел Арсен над землей славян и изумлялся ее размерам бесконечным. Она
была не меньше Африки его родной, вот только рек широких и не очень здесь
были тысячи, леса зеленые тянулись на расстоянья многие, перемежаясь
болотами топкими, а пустынных земель и песков знойных не заметил Арсен
совсем. По брегам рек и в лесах болотистых увидел он глазами коршуна
зоркими множество злых духов лесных, что поджидали свои жертвы на
перепутьях нехоженых тропок. Чутьем колдовским почуял, что нечисть и вся
сила черная, таившаяся до срока в этой земле, с появлением воинства
мавританского перестала людей добрых на Руси бояться и, осмелев, вышла на
охоту за душами их. И была день ото дня все удачнее та охота, ибо,
повсюду, в починках малых и городах больших, с каждым днем приближения
войск мавританских к Солнцеграду, становились люди местные злее и многие
промеж них все более боялись за свою жизнь. Не все готовились воевать
против сарацин на бранном поле, кто-то ждал их с радостью великой, потому
что был черен в душе и не желал добра соседям своим. Все труднее
становилось жить русичам, которые с темной силой дружбу не водили, повсюду
их поджидали теперь козни и смерть. Кабашон мог ликовать, ибо помощь ему
росла сама по себе в земле славянской. И смеялся Кабашон смехом диким руки
потирая, ждал он победы скорой, ибо сумел пробудить в душах многих русичей
страх великий, зависть и ненависть к себе подобным.
Все это почуял и Арсен пролетая над землями славянскими, от которых
исходил дух тревоги и в небеса поднимался. Но видел он также, что росла и
ненависть к врагу в сердцах русичей праведных, что готовы они были стоять
за землю свою до самой смерти, не боялись ни духов лестных, ни нечисти, ни
воинов мавританских. Только на них и держалась еще Русь, не сдавалась на
милость победителей. А, меж тем, кони сарацинские уже топтали земли
западные и южные славянские, уже пало множество городов мелких и крепостей
крупных. Предав огню Новгород, самую сильную крепость и последнюю на пути
к Солнцеграду с той стороны, двигалось к нему войско мавританское во главе
с Отером. А за ними тянулся пепельный путь, следы пожарищ обширных и
тысячи мертвых русичей лежать остались навечно в сырой земле. С юга все
земли от самого моря теплого до стен Рязани были объяты пламенем, и смерти
дух гулял там, не встречая на своем пути препятствий. Все ближе подходили
воинства мавританские с запада и юга друг к другу и скоро должны были
встретиться под стенами Солнцеграда, если чудо не спасет русичей. Все туже
сжималась петля на шее народа русского. Все радостнее становилось на душе
у Кбашона, ибо цель его заветная приближалась с каждым шагом. И все больше
туман охватывал душу Арсена, ибо не мог понять, зачем он здесь. За годы
прошедшие Арсен стал храбрым воином, но смерти дух его не радовал, как
отца воинственного, он готов был убивать славян в бою, хотя не видел в них
врагов своих, и более всего боялся того, что было предсказано дочерью
султана Бендина.
Летел так полдня на восток и затем полдня на север Арсен под личиной
коршуна черного из воинства звериного царя Эрманарихома, а под ним
простирались земли русские. Много городов и деревень русичей за время то
увидал Арсен под собою, много людей с высоты полета своего разглядел, но
ни в одном месте не попалась ему та, что была предсказана. А к заходу
солнца повстречал Арсен чудо, невиданное в африканских землях никогда
прежде. Прямо на пути его, в облаках высоких, возникла вдруг голова
богатыря огромного в шлеме золотом, на гранях которого играли лучи
солнечные. Ехал тот богатырь на коне белом высоты немеряной, держа в одной
руке копье, которым звезды с небес цеплять можно было, а в другой щит
крепкий, что мог от урагана любого целый город укрыть. Прямо сквозь леса
густые и поля обширные ступал осторожно конь богатырский, горы высокие
каменные, словно холмы незаметные, позади оставляя, неся седока своего
куда неведомо. Был то Никанор-богатырь - великан огромный и древний,
живший в далеких краях и границы северные Руси от ворогов охранявший. Мог
он один целое войско перебить или змея многоглавого лютой смерти предать.
Не было ему много веков на Руси супротивников.
Увидав воина столь сильного и огромного в этих краях удивился Арсен, ибо
принял его сначала за джинна-вероотступника или ифрита из свиты отца
своего Кабашона. Не мог подумать он, что в земле русской водятся такие
богатыри-великаны. Удивился Арсен, но не стал пока препятствий чинить
великану в пути его, а облетел стороной. Но не успел он разминуться с
великаном, как увидел двух змеев шестиглавых, величины огромной, что
летели по небосводу крылья перепончатые распластав, и огнем их пасти
многозубые объяты были. Почуял Арсен, что не змеи это, а джинны черные, и
посланы они отцом его Кабашоном из отчизны всех темных сил для умертвления
великана русского, ибо шел он в Солнцеград по своей воле на подмогу князю
Вячеславу.
Как стали нагонять змеи шестиглавые Никанора, тот коня своего богатырского
дернул за узду тяжеленную, что и десяти богатырям помельче всем миром не
поднять, и повернул на встречу опасности. Прикрылся щитом крепким богатырь
и копье длиннейшее острое рукой сильной поднял над собой в небеса. Налетел
первый змей на него, огнем жарким дыхнул, - задымился щит Никанора. Но в
ответ богатырь русский ударил копьем своим острым змея прямо в грудь
чешуйчатую и пробил ее насквозь. Обвисли крылья перепончатые змеевы,
свернулся тот вокруг древка, что толщиной с сосну столетнюю было, вспыхнул
ясным пламенем и сгорел в одно мгновение, словно из огня был сделан, а не
из плоти живой. Налетел сразу за ним второй змей, дыхнул огнем пуще
прежнего, - раскалилась кольчуга и шлем на богатыре-великане. А тот в
ответ снова копьем ударил и нанизал второго змея чешуйчатого на него.
Извиваться стал змей на копье, но уж поздно было, смерть его пришла.
Вспыхнул тот змей ярким огнем, как и первый, в пепел превратился и на
землю далекую, что под облаками не видна была почти, просыпался. Подул тут
ветер северный, развеял пепел ядовитый на многие версты и остудил доспехи
богатырские. Оглядел небеса окрестные Никанор-богатырь, но не увидел
больше опасностей летучих до самого края земли северной, только коршун
черный парил неподалеку, но уж больно мелок он был для копья богатырского.
Поворотил коня в сторону солнцеградскую, земли южные, Никанор-богатырь,
опустил щит с копьем, и дальше в путь свой отправился. Предстояло
исполнять ему впереди судьбу написанную.
Как стало солнце славянское за горизонт опускаться пропал Никанор-богатырь
из виду совсем, только тень на небе вечернем передвигалась и по ней видел
Арсен куда богатырь направляет коня своего. Облетел Арсен его стороной и
ускорил полет свой, ибо обещал отцу быть в Рязани не позднее ночи. Но
вдруг предстал перед ним город красоты невиданной даже на востоке, с
куполами златоглавыми и стенами белокаменными высокими. Над стенами терема
резные высились и палаты обширные, а за ними домов деревянных великое
множество. Текла вкруг города сего река полноводная, а не ней находилось
множество лодий разных с людьми и товарами. И стояло на поле лодейном
перед воротами городскими войско многочисленное русичей шатры раскинув
походные. Закружил Арсен над тем городом, красотой его залюбовавшись, и
спустился по ниже, чтоб разглядеть все что видел доподлинно, хоть и опасно
то было, - лучников на стенах града сего наблюдалось великое множество.
Только сумерки опускавшиеся были Арсену прикрытием слабым.
Услышал вдруг в вечерней тишине Арсен девичье пение на языке далеком и
непонятном. Но до того оно сладким было и пришлось ему по сердцу, что,
сделав круг на теремом, опустился Арсен на башню его резную и прислушался.
То пела девица русская. Красива была она, как показалось Арсену, красоты
неземной. Не видал он таких красавиц ни в одной земле, отцом его
завоеванной. Волосы длинные по плечам ее опускалися, гибкий стан под
одеждой не скрыть было, от лица глаз не отвесть, а глаза показались
Арсену озерами голубыми глубокими. До того очарован был Арсен чудным
пением, что в тишине вечерней над рекой разносилось далеко, что совсем
позабыл где он, и что в землях сиих делает. Просвистела стрела каленая и
воткнулась в крыло коршуна, прибив его к крыше древесной терема резного -
то заметили его лучники со стен городских. Встрепенулся коршун сильный,
рванулся изо всех сил, и взлетел в небо, часть крыла оторвав с диким
криком звериным. Испугалась девица звука ночного, обернулась на крик и на
миг встретились глаза ее с глазами коршуна черного, что светились в ночи
огнями яркими. Закрылась девица руками и в полати бросилась, спасаясь. А
лучники град стрел обрушили на коршуна раненного. Да только поздно было
уже. Взлетел Арсен в небо ночное, среди звезд и тьмы затерялся.
Как избежал смерти от стрел каленых русских, направил он полет свой к
Рязани осажденной. Болело крыло болью сильной, кровь с него капала, но
летел Арсен без боязни, потому что рана его была не смертельной, а войске
мавританском много врачевателей находилось. Да и сам он колдовством раны
излечивал. Прошептал Арсен заклинание, что крови бег останавливало, и в
тот же миг затянулась рана рваная, срослось крыло поломанное. Только на
крыше терема резного, в том месте где пробила крыло стрела каленая,
осталось пятно кровавое, да ничем нельзя отмыть его было.
Скоро подлетел Арсен к Рязани и увидал из далека еще зарево великое, что
полыхало в ночи на месте града укрепленного. Сдержал свое слово Кабашон
грозный, сломил рязанцев непокорных. Не знал еще Арсен храбрый, а дело
так было. После битвы сарацин и конных дружинников русичей, многих из
самых лучших опять не досчитался властелин мавританский. Чуть не зарубил
мечом Ермил Мечиславич Иорнанда, предводителя Алабесов, уязвил его в плечо
глубоко. Князь рязанский Мал Олегович, силен в битве оказался, и десять
сарацинов из рода Сегри на тот свет отправил, а самого Лавритаса лишил
двух пальцев на правой деснице. Гарус из рода древнего Альморади в том бою
получил стрелу каленую в бедро от русских лучников и теперь над раной его
колдовали лучшие врачеватели востока.
Отступили сарацины после схватки жаркой, а войско югордов тотчас в одно
время к крепости со всех сторон придвинулось и пошло на приступ стен
Рязани. А саршары, предводителем которых был Ом, вдоль стен во всю длину
их построились. Натянули они луки сильные и стали пускать стрелы огненные
через стены на крыши городские соломенные. И скоро загорелась Рязань
резная и рубленная, заволокло дымом едким небо над ней. Вспомнил тут князь
рязанский о Боге-заступнике, и велел всем русичам читать молитву о
спасении. Встали на колени все, кто не бился на стенах тогда, и помолились
Богу единому. Едва витязи русские закончили молитву читать, - раздался
гром великий в небе над Рязанью и пошел ливень сильнейший. И лил так весь
день не переставая, залил улицы деревянные, и огонь почти затушил. Но
поднялись тогда по приказу Кабашона в небо коршуны звериного царя
Эрманарихома и, сомкнув крылья широкие, стали кружить над городом горящим,
не давая дождю затушить огонь. Им самим жар был не страшен, ибо кружили
они так высоко, что стрелы каленые русичей до них не долетали. Не смогла
вода с небес залить огонь полыхающий на крышах соломенных, разгорелся он с
новой силой страшной и Рязань проглотил в свое чрево огненное. Велел тогда
Мал Олегович открыть ворота городские и всем кто жив еще был, пробиваться
с дружиной его сквозь кольцо югордов и саршар на север к Солнцеграду.
Опрокинул князь одним ударом мавританское воинство и ушел с остатками
ратников Ермила Мечиславича в леса окрестные, где не смогли догнать их ни
срацины быстрые, ни разыскать с небес коршуны злые.
Возликовал Кабашон кровавый при виде пепелища рязанского и хотел праздник
устроить на костях русичей погибших. Но увидев Арсена вернувшегося и рану
его недавнюю, вновь взыграла в нем жажда смерти и тотчас двинул он свое
воинство в поход, искать жертвы новые. Расползлись по дорогам лесным
саршары и югорды многочисленные. Двинулись по рекам лодьи крутобокие.
Теперь до самого Солнцеграда не было крепостей сильных на пути. А до
сердца земель русских всего семь дней пути для коней быстрых сарацинских
оставалось.
Расспросил Кабашон о ране сына своего, где получил он ее и кто посмел руку
поднять на сына властелина мавров заморских, который скоро станет владеть
всем миром подлунным. Но Арсен поведал только, что поранил его лучник
меткий из русичей, а о встрече своей нечаянной не обмолвился. Сам не знал
он почему, но поселилась с тех пор в сердце его тоска тихая и гнетущая.
Глава двенадцатая
Под стенами Солнцеграда
С той поры как появились в пределах русских полчища мавританские и стали
сеять смерть на пути своем, нарушился повсюду на Руси ход жизни привычный.
Перестали звери полезные давать приплод, но зато хищников расплодилась
тьма тьмущая, - не пройти, не проехать доброму человеку по лесу.
Изменились течения воздушные и стал все чаще в земли умеренные залетать
ветер северный с холодных гор Йотунгейма, принося с собой тучи серые
огромные, снегом и льдом наполненные. Летом в местах многих, как очевидцы
сказывали, выпал снег и землю всю выстудил. Перестала земля плодородная в
тот год дарить всходы быстрые и обильные, необходимые для прокормления, а
стала давать всходы куцые и незаметные почти, для жизни их было
недостаточно. Потому голод начался во многих областях, к которым уже
близко подошло войско мавританское, что легче давало победу ворогов над
русичами. Оголодав сильно, стали люди вскоре замечать больше худого во
нраве своем, чем хорошего. Больше злобы и нетерпимости к соседям да
сродственникам появилось от жизни такой. Будто враз зима в душах людей
русских наступила. Да и сам день, дарованный Господом человеку, стал с тех
пор короче делаться, несмотря на лето стоявшее.
И вот наконец, в последний день червена месяца, подошли полчища кабашоновы
под самый Солнцеград. Уже с юга и запада отрезан был город ото всех земель
соседних. Опосля того, как отряды дужарские с Отером во главе вырезали
Псков и Великий Новгород, да оборотили в пепел все окрестности, не стало
русичам и пути на север. Уже оплакали товарищи Юрия Дориановича, князя
Новгородского, вместе с Черняем Неулыбой, под стенами Новагорода павших.
Уже глодали стервятники африканские, тысячами летавшие за войском мавров,
кости Северина Святославича, князя Владимирского, вместе со своей дружиной
павшего при защите города. Надвигалась на Солнцеград, сердце земли
русской, черная сила. И, казалось, ничто не может остановить ее.
Окружил Солнцеград почти со всех сторон силой сильною Кабашон и станом
встал всего в пяти верстах от города, поджидая воинов отставших, по всей
Руси разбежавшихся в поисках наживы великой. Дал они им неделю на
разграбление святынь русских и городов порабощенных, - пускай отдохнут
перед последним сражением. Грабили они все, что попадалось, и
насильничали. Обозами свозили к Солнцеграду награбленное. Скоро, под
холмом, где стоял шатер Кабашона, вырос целый курган из золота и другой
добычи сарацинской, вровень с шатром.
Вышел из шатра своего черно-серебристого, на солнце горевшего, сам
властелин мавров заморских Кабашон. И злое сердце его наполнилось радостью
великой, при виде поживы, но более всего при виде стен зубчатых города
близкого, в коем последний князь русский с дружиной прятался от него.
- Вижу я уже башни солнцеградские, - сказал Кабашон своим верным слугам
сарацинским, - сверкают они золотом. Много золота и другого богатства за
стенами высокими города этого. Все вашим будет, после того как уничтожу я
последнего князя на Руси, - Вячеслава. Уже вся земля его почти под ногами
моими, с пеплом и кровью перемешанная. Я сотру этот город златоглавый в
пыль, так что и памяти не останется от славы его прошлой. Князю же своею
рукою голову отсеку, и собаками отдам на съедение.
Так сказал, и сверкнули глаза его лютой злобою. Меж тем, Вячеслав, князь
Великий, уже месяц целый ожидал богатыря своего самого сильного - Горыню.
Не хотел без него в поход выступать, а пока град свой укреплял. Ворота
новые дубовые, железом обитые, выстроил. Сардер для них засовом служил.
Рвы глубокие, по приказу княжескому, под стенами вырыли. Еду да оружье
вострое, мастерами кузнецами кованое, со всех концов Руси завозили купцы
городские, да всяк, кто помочь хотел. Много его успели завезти, покуда не
окружил Кабашон города и не отрезал пути-дороги к нему со всех сторон Руси
ведущие. Не решался Вячеслав пока в сраженье великое выступить, что судьбу
Руси решить должно было. Ждал вестей с юга и запада о победах, а получал
лишь недобрые вести. Войско кабашоново черной тучей прошлось по землям
окраинным. Не осталось там ни одного града русского, ни одной души живой.
Всех смерти предавали лютой. Печален сидел Вячеслав в палатах своих, а
Дубыня с Усыней его уговаривали.
- Чего ждем, князь? - молвил Усыня, - войско же есть у нас! Дружины
сильные, оружье вострое. Чего опасаемся?
- Хочу я Горыню дождаться, - ответствовал печально Вячеслав. - С ним мы
еще сильнее будем.
- Нельзя нам боле ждать, князь, - вторил другу своему Дубыня, - может и
нет в живых Горыни нашего, хоть и не верю я в это. А Кабашон с воинством
сарацинским уже тут как тут, почитай под стенами нашими теперь лагерем
стоит. Куражится! - сказал так, и кулаком погрозил иноземному воинству.
- Прав был Северин Святославович, царствие ему небесное. - добавил Усыня,
- давно уж надо было в поход выступать, покуда Кабашон еще далече был. А
теперь придется под стенами бой принимать.
- Стены у нас высокие, отобьемся, - подал голос боярин Серапион, что на
лавке у окна сидел.
- Не сидеть в стенах, воевать врага надо, - сказал Усыня и сжал меча
рукоять, - Кабашон сейчас дожидается всех сил своих, чтобы собрать их в
один кулак и с нами одним ударом покончить. Потому надо нам его определить.
Смолчал тогда Вячеслав, в пол дубовый глядя. А теперь стоял Кабашон уже
под стенами самыми Солнцеграда, но не шел на приступ пока, словно ждал,
что Великий князь сам ключи от города принесет ему, на коленях приползет
молить о пощаде. Не бывать тому!
Подошел к окну резному Вячеслав, бросил взгляд на полчища иноземные, что
видать было даже из терема княжеского. Так близко подбирались кабашоновы
конники, что можно было разглядеть их лица смуглые, наживы и крови
алкавшие. Вдруг, из толпы сей конной, выпорхнула стрела черная и впилась в
стену над головой князевой. Повернулся Вячеслав, и в гневе выдернул стрелу
поганую пополам ее переломив. И уж собрался было ее наземь бросить, как
узрел на кончике востром свиток махонький.
- Подойди ко мне, Викентий, - обратился к патриарху Вячеслав, - да прочти
сие послание поганое, жизни меня едва не лишившее.
Подошел Викентий, языкам ученый в Византии далекой, и свиток вражеский в
руки взял. Прочитав его, будто туча черная сделался старец. Но слегка
помыслив, вымолвил Викентий:
- Побоюсь я, князь, тебе передавать письмо сие в том самом выраженьи, коим
писано оно. Осерчаешь ты весьма на меня.
- Мне ли вражеской брехни бояться, старец, - отвечал ему Великий князь, -
говори мне все тем самым слогом, что писал собака Кабашон!
- Не взыщи потом великий княже, - молвил Патриарх и стал читать:
"Если ты, навозный червь, лягушки сын последний, князь болот и топей
господин, мнишь себя еще Руси владельцем, знай же Вячеслав: ты более не
властен в землях сих от моря и до моря. Все твои князья уже в могиле,
скоро сам последуешь туда, если не отдашься мне на милость. Заперт ты, как
жук навозный в короб, смерть стучится у ворот твоих. Коли выйдешь в поле
завтра в полдень, предо мной колени преклонишь, ноги мне три раза
поцелуешь, может и помилую тебя. Ну, а если вздумаешь брыкаться, - к
смерти лютой приготовься лучше! Завтра в полдень я иду на приступ. Жизни
не оставлю никому. А тебе я сердце из груди собственной рукой своею вырву
и собакам брошу на съеденье, так же как и голову твою. Смерти жди, или
проси пощады!
Всей земли владетель - Кабашон".
Забурлила кровь, рассудок помутился, и родился гнев в душе у князя.
- Не намерен ни мгновенья боле, я терпеть от этой твари оскорбленья! -
крикнул Вячеслав оборотившись, - Выводите все дружины в поле. Биться будем
завтра по утру!
Встали все, кто был тогда у князя. Разошлись, указ его исполнить. Сам же
Вячеслав ушел к себе в покои и уединился для молитвы. После он трапезничал
с женою Настасьей Фаддеевной, размышлял о битве предстоящей с Кабашоном,
извергом из земель далеких и жарких. Тут пришла к нему душа-девица, дочка
любимая Ксения. Села рядом и поведала отцу о своем видении своем странном.
Рассказала Ксения, как прошлым вечером стояла она на балконе терема
резного и пела песню на речку Светлую глядя, на леса и поля за ней
простиравшиеся. Грустно ей на душе было. Думалось Ксении не об игрищах с
подружками, не о веселых забавах молодых, а все больше о смерти, что
пришла на землю родную из далеких заморских стран. Показалось ей на миг,
что все родные и любимые люди сгинут в сечи предстоящей, и она сама вместе
с ними, не побывав даже в замужестве. Грустно и боязно ей сделалось от
раздумий таких, как не гнала их Ксения. Но тут вдруг увидала она черного
коршуна с глазами золотыми блестящими, что сидел на башне терема
княжеского и смотрел на нее. Показалось ей на миг, что не коршун это, а
человек заколдованный. Оттого ей еще страшнее сделалось, закричала она и в
палаты бросилась. А ратники стали в него со стен стрелы пускать и ранили.
Улетел коршун, а на крыше терема от раны его пятно кровавое осталось,
которое никто из людей дворовых не смог смыть, сколь ни тужился. Каждый
раз оно снова возникало.
Призадумался тут Вячеслав, что-то смутное ему припомнилось, от волшебника
Ставра в лесу услышанное. Да и коршун тот взаправду мог не коршуном быть,
а нечистью какой пострашнее. Велел Вячеслав дщери любимой Ксении страхи
свои оставить. Сказал, что будет битва великая скоро, но сгинут в ней все
вороги, что на Русь пожаловали нежданно негаданно. В том он ей слово свое
отцовское дал. Много сильных богатырей у него сейчас в войске собралось,
не устоять супротив них никакому иноземному воинству, сколь огромно оно бы
ни было. Ибо один русский богатырь десятерых стоит.
- А как прогонит русская рать ворогов, выдадим тебя за муж за того, кто
лучше всех себя покажет в деле ратном, - сказал Вячеслав и по голове
погладил дочь свою любимую Ксению.
Позлатило солнце верхи сосен, - все умолкли птицы на земле. Ветер силу
вдруг свою умерил и заснул в листве густой зеленой. Улыбнулся солнцу
русский воин, крепче сжал десницею оружье, - время жить иль умирать пришло.
На рассвете уж давно стояли ровной цепью русские полки. Встали все они на
поле брани вдоль стены зубчатой городской. Пять отрядов стройными рядами
ворогу являли грозный вид. Славою в бою уже покрытый Мал Олегович, Рязани
князь сожженной, стал главою первому отряду, что в себя удар весь
принимал. Мал Олегович был опоясан бронью, что хранить его от стрел, мечей
и копий предназначена была в бою суровом. На груди его зерцало блещет,
словно солнце на небе высоком. Шлем крепчайший, золотом одетый, левою
рукой княже держит, в правой - меч, гроза всем сарацинам! Кудри русые до
плеч его спадают, алая накидка на плечах. Конь под ним кровей смоленских
древних, Нервно бьет копытом, чуя битву. Рядом с ним оруженосец верный,
Капитон Вешняк, державший знамя. Ало-золотой блистал на солнце стяг Руси,
поднявшейся на сечу. Сорок тысяч конников отборных составляли воинство
сие. Все в кольчугах, при мечах и копьях, щит высокий тело прикрывает.
Чуть поодаль, правый фланг у речки, держит Белозерский князь Андрей
Мстиславич. Брат меньшой он князю Вячеславу. Так же в бронь одет могучий
витязь, и накидку алую окутан. Меч на нем и золотистый шелом. Стяг в полку
имеет свой он, Белозерский, - лебедь белый там плывет на фоне солнца. А
дружина с ним, что великаны, пятьдесят их тысяч было счетом. Крепче в ней
один другого воин, и за Русь стоять готов до самой смерти. Все любили
родину и князя, умереть готовы за него. Смело шел Андрей Мстиславич в
битву, не боялся диких сарацин.
Левый фланг вдоль леса приходился. Ведал им князь грозный - Остромир.
Возвернулся он с походов дальних, ранами и славою покрытый. Покорил он
полземли Сибирской, сделал данниками тамошних людей. Вся его дружина
беспрестанно в битвах и походах находилась и была числом почти сто тысяч.
Все делили с князем: хлеб и воду, снег и солнце, злато и невест. Волчью
голову на ярко-алом фоне, стяг его прославленный имел. Больше всех князей
любил он битву. Ужас на окрестные народы Остромир Ипатьич наводил.
Потрясая в схватке булавою, появлялся в тыщах мест нежданно. И за то, что
скор был, смел, отважен, получил он имя - Волчий князь. А дружину звали
волчьей стаей, за бесстрашие и преданность свою.
Позади отрядов этих сильных, почитай, у стен градских высоких, находился
русичей резерв. Там стояло тридцать тысяч войска, им главою был отец
Викентий, Патриарх Руси, опора веры. Весь горел духовный пастырь златом:
бронь на нем сверкала пуще солнца, сверху плащ парчовый, шелом крепкий. Не
отговорил его от сечи Князь Великий, мудрый Вячеслав.
- Хоть власы посеребрили годы, я мечом еще рубить могу, иноземных воинов
поганых! - был ответ Викентия таков, - Ну, а если суждено сегодня в мир
иной отправится навечно, нет милее смерти, чем в бою, за свободу родины
прекрасной!
На холме, поросшем лесом крепко, что стоял от поля в стороне, хоронился
полк ударный русский, что засадным также назывался. То была ударная
дружина добрых молодцев всего в пять сотен души. Управляли ею Усыня и
Дубыня, князевы друзья-богатыри. Оба изготовились на битву, биться на
смерть молодцы желают. Об одном лишь сожалеют оба: где Горыня - третий
богатырь? Чтобы мощь богатырей усилить, на подмогу Вячеслав прислал
дружину киневского князя Вельямира, что пришел к нему совсем нежданно из
сожженного врагами Новаграда, своей смерти чудом избежав, и лишившись
насовсем десницы.
Так стояли русичи с рассвета. Все полки томились, ожидая появленья князя
Вячеслава. Князь Великий в этот час молился, не жалея сил, поклоны клал.
Господа просил он заступиться за святое воинство свое в битве тяжкой
против Кабашона, отвести беду от деток малых, жен, девиц и старых стариков.
С высоты холма на все взирая, грея дланью сабли рукоять, вдохновляя видом
грозным войско, пред шатром стоял властитель мавров. Ожидал он: Вячеслав
не смеет выступить ему наперекор. И теперь, узрев с восходом солнца
русские полки, что ждали битвы, брови сдвинул в гневе Кабашон. Перечел он
взглядом рати русских. Бронями блестят, грозят мечами, все же много меньше
там бойцов, чем в войсках могучих Кабашона, не считая даже остроклювых
птиц.
- Что ж, - промолвил Кабашон, - Вы ждете смерти? Смеешь мне перечить,
Вячеслав? Я прочту тебе посланье снова, перед тем, как сердца ты лишишься!
Не бывать Руси вовек свободной, тлеть ей вечно под моей пятой!
Повинуясь пальца мановенью, ожили тут мавров сотни тысяч, огласив
окрестность диким воем, двинулись войска в последний бой. Шли югорды под
змеиным стягом, во главе Урман - жестокий воин. За поход сей, многих в
русских землях смерти лютой предали они. Рядом шли, противны богу люди, -
людоеды племени Саршар. Поклонялись те лишь богу смерти, всех других на
свете позабыв. Шли дужары, богом чьим был тигр. И подобно богу своему,
хуже тварей хищных зло плодили. Это их отравленные копья, завершили
Новгороду жизнь, вызвав тем у русией желанье уничтожить всех до одного,
красно-черных извергов заморских. Вел их в бой жестокий вождь и сильный,
жрец верховный именем Ражхан. Облаченный сверху в шкуру тигра, пел он
песню, будто бы рычал. И от этих песен, радость битвы родилась в дужарах в
тот же час. Становились все подобны тиграм, все хотели грызть и рвать на
части русичей тела.
Центром войска были сарацины, их любил всех боле Кабашон. В бронь с земли
испанской все одеты, светят полумесяцем мечи. Шлемы, латы, сабли - все
блистает, у бойцов, чей род древней земли. Все храбры, как стая львов,
отважны. Нет бойцов сильнее сарацин. Пять родов пришли за Кабашоном, Русь
разграбить и предать огню. Первый род средь них - Абенсеррахи, мавры
грозные, известные повсюду. Их влечет лишь поле брани новой, крови вид
ласкает и пленит. Род второй средь мавров - Алабесы. Африка им отчая
земля. Им в бою не страшен, хоть сам дьявол, всех готовы саблею рубить.
Третий род - Сегри, что из Гранады, замков Андалусии владельцы. Род
четвертый - это Альморади, рыцари, достойные легенды. Сотни христиан они
убили в войнах с христианским королем. Гомелы - то пятый мавров род.
Предводитель их уже увенчан черной славой ныне и до веку. Голову у князя
Новаграда срезал он и приторочил к своему седлу, что златом блещет. И
хвалился ей и похвалялся.
Вот настал последний час пред битвой. Мерным шагом тыщи сарацин въехали на
поле перед градом и остановились в ожиданьи. Русичи щиты к щиту примкнули.
Глава тринадцатая
Смерть за смерть
Ровно в полдень врата отворились, показался сам Великий князь, облаченный
в брони боевые, в шеломе блестящем, со щитом, и мечом - для ворогов
угрозой. Сидя на коне своем буланом, выехал на поле перед градом. Русичи
возрадовались видя, сколь силен и статен Вячеслав. Повернув коня на
встречу войску, молвил слово им Великий князь:
- Радуюсь я сердцем, видя сколько под знамена ратные собрал добрых
молодцев со всей Руси великой. Не на пир вас звал, не на охоту. Время
праздновать, покамест, не пришло. Надобно отвадить рать несчетну воинов
заморских, возжелавших, Русью овладеть и уничтожить нас навеки вечные до
корня. Пол земли они уж полонили, но дороги далее им нет! Вы одни Руси
щитом остались. И я верю - не сломить сей силы! Пред собою вижу только
храбрых, слабых нет, и трусов среди вас. Ни один в бою не дрогнет воин,
если дрогнет - проклят он навеки! Биться насмерть! И назад - ни шагу! С
нами Бог, а смерть за Бога свята! А покуда буду жив, то с вами братья, я
мечом, копьем, или руками, буду истреблять все вражье племя, убивать,
покамест не убью!
Повинуясь сердцу повеленья выступил вперед рязанский князь.
- Ты веди нас в бой, Великий княже! Мы в бою Руси не посрамим!
И его словам дружины вторя, громким криком князю отвечали. Копьями все
рати потрясали и стучали ими о щиты.
- Я до самой смерти с Вами буду! Время нам колени преклонить.
Смолкли сразу крики боевые. Спрыгнул наземь княже Вячеслав. И воткнувши в
землю меч острейший, на колени стал, молитву молвил. Вдохновясь примером
Вячеслава, все полки колени преклони
ли, тыщи русичей на землю пали ниц. И сложив оружье боевое, к Господу
молитву вознесли:
- Помоги ты нам, Великий Боже, в сем бою победу одержать! Прочь прогнать
собаку Кабашона, воинов его огромну рать. Дай нам силы, укрепи нас духом,
копья направляй злодеям в грудь. А случится сгинуть в битве этой, - жен и
деток наших не забудь!
Поднимались русичи безмолвно, подымали острые мечи, а в глазах светилась
только ярость, слышно было сердце как стучит. Оставалось длиться лишь
мгновенью, - жаркий бой завяжется сейчас. Но раздался княжий клич тут
громко:
- По закону древнего обычья, - поединок зачинает бой! Если есть средь вас,
поганых, воин, что сразиться с нашим молодцом, пусть выходит он и смерти
просит!
Не прошло и краткого мгновенья, как на зов явился воин мавров. Весь в
броне сверкающий как солнце, шлем высокий, шпоры как ножи. Сабля у него -
как полумесяц. Стройный конь ходил под седоком. Черный плащ на круп коня
спадая, спину прикрывал от всех ветров. Гарцевал спокойно мавр пред
строем, саблею играя на руке.
- Выходите, если кто посмеет, мавру Раму смертью угрожать! Лучший воин я
из всей Гранады, средь Абенсеррахов нет сильней!
- Не хвались, покуда не изведал силы русичей, поганый сарацин!
Те слова так громко прозвучали с фланга правого дружины Белозерской, где
Андрей Мстиславич был главой. Но не он слова те храбры молвил.
Расступились русичи, и в поле, выехал на белом скакуне, статный воин,
полный силы сильной. У него в плечах сажень косая, бронь на теле, стрелы в
колчане, щит огромный, длинное копье и булатный меч привешен сбоку. На
груди кольцо скрепляло крепко две полы от алого плаща.
- Я, Иван из роду Белозерских кузнецов, мне имя - Громобой! Трепещи
поганых мавров племя!
Воины разъехались вдоль строев войска русичей и полчищ сарацин. Опустив
копье наперевес, изготовив щит для отраженья, поминая имя бога, каждый,
дали шпоры своему коню. Понеслись навстречу, будто вихри, что родились в
разных сторонах. Был один горяч, как дух пустыни, северной стрелой летел
другой. Сотни тысяч глаз следили молча за сближеньем боевых коней.
Сшиблись оба на излете ветра, копьями ударив в грудь врагу. Щит Ивана,
вдребезги разбитый, еле смог удар остановить, двух вершков копье не
долетело до груди могучей богатырской. Но его копье, ударив точно, вышло
из спины бойца Гранады, лучшим называвшегося долго. Кровь рекой полилась
изо рта воина, чей род - Абенсеррахи. Свет потух в очах, и рухнул воин,
мертвый воин, славу потерявший.
И возликовала Русь святая: первый враг убит, победа с нами!
Общему желанью подчиняясь, двинул Вячеслав вперед полки. На ходу меч
выдернув из ножен, устремил коня великий князь, Отера заметив перед всеми.
Крикнул он:
- Пойди ко мне, собака, князя Новгородского убийца, ты получишь все, что
заслужил!
Отер был не робкого десятка, ведь недаром Гомелов главою прозывался он в
Гранадских землях. Своего коня боец направил прямо к князю, страха не
питая. Вынув саблю острую из ножен, занеся ее над головою, бросился на
князя сарацин. И его удар пришелся точно в щит дубовый, с гербом
Солнцеграда. Силы сильной был удар исполнен, княжий щит рассыпался на
части, и достиг плеча клинок булатный, в левое плечо поранен князь. Но в
ответ своим мечом разящим князь по шлему Отера ударил, раскроив на части
сталь дамасцев. Обливаясь кровью мавр заморский, в грудь ударил князя
острием, но спасло зерцало Вячеслава. Изловчившись, князь ударил снова, и
лишил он Отера щита. Снова бьет злодей заморский метко, саблю остру зубрит
о броню, левый бок едва спасен от раны. Князь, схвативши меч двумя руками,
силу всю свою вложив в удар, метит в голову злодею сарацину. Словно в
масло раскаленной сталью, мягко в шею княжий меч вошел, отделяя голову от
тела, приводя к концу дорогу дней. Рухнул наземь сарацин безглавый, ровно
в полдень смерть пришла за ним. Голова коням в копыта пала.
Увидав сию победу князя, ратники, рубившиеся рядом, все ликуют, радуясь
отмщенью и теснят сильнее сарацин. В центре завязалась буйна сеча. Мал
Олегович там с мавром Иорнандом насмерть бьются, копьями разя. Вот
сломались как тростинки копья, вынуты из ножен враз мечи. Алабесов гордый
предводитель, Иорнанд был храбрый сарацин. Не видал себе он в сечи равных,
но силен и князь Рязанский Мал. Хоть и ранен был в Рязанской сечи Иорнанд
стрелой каленой в ногу, это только злости добавляло, рубит мавр бесстрашно
и до смерти. Оба бьются в диком исступлении, искр снопы и молнии мечей.
Вот удар, но князь его ослабил, алый плащ пробит, но грудь цела. Он в
ответ наметил сердце мавра, но доспех прочнейший помешал. Обозленный мавр
в плечо ударил и пробил броню на месте том. Мал Олегович, залившись кровью
красной, в шлем ударил, но не раскроил. Видя, что боец теряет силы, мавр
утроил натиск на него. Вот уже бедро пробито князя, ранен в грудь и нет
щита прикрыться. Сарацину только это надо. Изловчившись, острой мощной
саблей в лоб ударил мавр, и смерть настала. Вот упал с коня и в луже крови
кончил жизнь недолгую свою Мал Олегович, храбрейший князь Рязани. Дикий
крик, подобный рыку тигра, возвестил о сей победе мавров. Воодушевились
сарацины, в бой вступили новые полки.
Левый фланг удар их принял скоро, Волчья стая против сарацин. Свежей силой
род Сегри явился, их ведет Лавритас в бой бесстрашно. Потрясая острой
саблей лихо, он врубился в русскую дружину. Русичей уж несколько десятков
смерти он успел предать, пока не встретил, на пути своем их князя Волка.
Остромир Ипатьич был озлоблен, - лишь урон пока несла его дружина от мечей
и копий сарацин. Размахнувшись, с лета булавою он ссадил Лавритаса с коня.
Тот упал, но вскоре вновь поднялся, сабля вновь в руке его сверкнула. И от
нового удара увернувшись, Остромира поражает в бок пред...
