А.Я.Живой (Алексей Миронов). Семь верст до небес
страница №2
...ул. Сморило его. А как очухался, так уж полдняпроспал, вечерело. Покумекал мужик - вроде к ночи дело идет, да только
ждет его родня этим днем вовремя - на именины торопился к сродственнику,
ну и пошел себе. Благо, ночь похоже звездная выходила по всем приметам и
теплая, а итить он вдоль берега должон - авось не заплутает в потемках.
Идет так себе Евлампий, песни под нос мурлыкает. А дело было, как сказано,
аккурат на Ивана Купала. В ту пору во всех окрестных землях, населенных
русичами и племенами близкими, погода стояла сухая и жаркая, какой
отродясь не бывало. Травы рост начинали, хлеба удались, но самое великое
дело творилось по ночам в уголках заповедных, лесах сумрачных. В такое
время в низинах лесных, скрытых от глаз людских, цвел папоротник. Много
про него сказывали, но самая чудная сказка была о том, что в ночь на Ивана
Купала начинали сами собою в земле клады драгоценные светится. Не всякий
человек, баяли, их увидеть мог. Мол, открывались они только тому, кто в
них свято верил и чист был сердцем и душою. В ночи такие в деревнях не
спал почитай никто. Ребята да девки всю ночь на Ивана Купала в речках
лесных нагишом купались, апосля чего разводили костры, да чрез огонь
сигали с криками и визгами. Накупавшись вдоволь, шли они под утро, когда
туман лесной еще не рассеялся в низинах, искать клады богатые посреди
зарослей папоротника. Туман в том помехой не был, ибо настоящие клады
видят не глазами, а для тех кто видеть мог они и сквозь туман покажутся. В
ночь, когда в лесах папоротник цветет, никакой зверь людям худого не
сделает - ни волк с глазами желтыми хищными, ни медведь бурый, ни вепрь
клыкастый, ни лось с рогами ветвистыми. Броди до самого утра по лесу
заповедному - ничего с тобой не случится, ибо только одну ночь цветет
папоротник, и в эту ночь никакая сила сильней его не бывает.
Идет, значит, Евлампий себе в сумерках по берегу Туренки, под шум ее себе
под нос песни мурлыкает, ветки деревьев, над тропой нависших руками
раздвигает, и вдруг - чу, голоса ему послышались. Остановился он,
прислушался. До деревни далече вроде бы еще, а людям добрым в ночи
неоткуда взяться. Видит он около самого берега лодья плывет, а ней люди с
факелами горящими что-то замышляют. Темень вокруг уже опустилася, полночь
близится, потому людей тех видать здорово. Присмирел Евлампий, встал и
смотрит сквозь ветки, что далее будет. Лодья та скоро к берегу
приткнулась, вышли из нее десять лихих молодцев в кафтанах коротких и с
саблями на боку. Четверо факелами смолистыми путь освещали в ночи темной.
А остатние шестеро молодцев сундук промеж себя несли, железными обручами
окованный. Тяжелый, видать сундук, ибо сильно уж они тужились, хотя и не
хлипкие с виду. Пошли они в тишине ночной на холм высокий, через который
как раз тропка проходила, что вела в Верхотурино. А Евлампию страсть как
узнать охота, что они там за сокровища прячут - он за ними втихаря и
двинулся. Крадется следом, яко тать в нощи, боится себя шумом малейшим
выдать, но охота - пуще неволи. Хоть и боязно, молодцы-то больно
страшенные и видом своим с разбойниками-душегубами более всего схожие.
Таким честному человеку кровь пустить, что чарку браги выпить. Но, уж
больно сундук у них примечательный. А ну как там золота видимо-невидимо, а
ли каменьев драгоценных( Так Евлампию только место заприметить, а потом с
родственниками вернуться, да и откопать, а там - живи себе царем, на всех
хватит. Хоть и нехорошо воровать-то, ну так ведь добро там в сундуке тоже
не своим горбом нажито, а хозяева евойные наверняка давным-давно уже в
земле гниют и супротивиться не будут. Поразмыслил так Евлампий промеж себя
и потихоньку дальше двинулся, а дух золота уж прямо ноздри щекочет.
Молодцы-душегубы меж тем уже не холм прибрежный поднялись, а на нем ни
единого деревца нет, только чуть поодаль, в двадцати шагах, березка кривая
растет. Стоят молодцы, помышляют о чем-то злодейском под блеск факелов
смолистых, а их отовсюду хорошо видать, даже подходить близко без
надобности. Тут еще и луна разыгралась, последние облачка от нее отошли и
осветилось вокруг все серебром загадочным, а вдоль всей реки Туренки
пролегла в одно мгновение серебряная дорога по волнам, по коей, как
Евлампий знал точно, черти иногда с неба на землю спускаются за добычею. В
ту минуту старший промеж душегубов осмотрелся по сторонам и факел в землю
воткнул, перстом на то место указав. Поставили молодцы свою ношу на землю
и стали своими саблями землю рыхлить да в стороны отбрасывать. И
продолжали они свою работу тайную почти до самого рассвета.
Евлампий все то время в кустах придорожных просидел ни жив ни мертв, а от
мыслей про золото у него перед глазами видения начались всякие. То чаши
золотые, да кубки с изумрудами перед ним в воздухе возникали и кружились
над головой в сатанинсокм танце обгоняя друг друга. То сабли богатые с
топорами, опять же каменьями драгоценными величины немеряной обсыпанные,
начинали битву меж собой, словно черти передрались из-за добычи. Виделись
Евлампию наряды царские, шубы соболиные, да из горностая деланные, портки
золотыми нитками тканые, да сапоги красные. И все это вертелось,
крутилось, стучало и гремело так, что он уж боялся, будто грохот сей
мысленный услышан будет душегубами и его убежище раскрыто, а там - саблю в
бок и поминай как звали!
Меж тем моолдцы-разбойнички свою работу закончили и сундук огромный под
землю опустили. Видать, там вся казна душегубская была за многие годы
собранная, еле сдержали сундук молодцы покудова опускали. Потом землю всю
обратно покидали да дерном засыпали. А старший их какое-то действо
сотворил над захороном. Да видать без чертовщины тут не обошлось, ибо
сундук аж из под земли насыпанной стал свет красный испускать, будто
уголья раскаленные под землей лежат. Евлампию аж дурно стало, что-ж там
такое разбойнички захронили тайное, что светится могло сквозь землю( Ясно
ему одно стало - клад там точно, ибо, что еще в ночь на Ивана Купала
сквозь землю светится будет, ежели не клад(
Закончили разбойнички работу, стоят поя пяти человек с каждой стороны от
захорона и вдруг видит Евлампий странное дело: пятеро, что слева стояли,
вдруг как выхватят свои сабли вострые, да как налетят на остальных и вмиг
изрубили их на куски окровавленные. Атаман душегубов в стороне стоял, аж в
усы себе недобро усмехнулся, видать, так и задумано было. Как стекла кровь
с сабель разбойничьих, приказал им атаман, чтоб в лодью шли. Да только не
успели они дойти до берега, как двое сызнова сабли повытаскивали и
зарубили троих своих дружек, так, что двое их осталось всего, да атаман,
что позади всех шел. Переступили они через трупы кровавые и подошли к
берегу, уже в самую лодью стали забираться, за бот ее высокий руками
схватилися. Тут вдруг, глядит Евлампий, сам атаман из сапог своих красных
два ножичка вострых как выхватил, да и всадил дружкам своим в спины
широкие, аккурат под ребра кажному. Так и упали они в воду прибрежную
мертвее мертвых, залив вокруг кровью своей все. А атаман, хитрый как
старый лис, не полез в лодью. Он вдруг повернулся, пошел вдоль берега и
пропал скоро из виду за кустами прибрежными. А Евлампий, ни жив ни мертв
сидит от увиденного злодейства, шелохнуться боится - а вдруг атаман злой
его увидал, а ли почуял( И вдруг слышит свист разбойничий в ста саженях от
себя и видит, что с реки к берегу тихо другая лодья подошла, факелов на
ней не видать, да и сама словно чудится тенью призрачной душегубской на
реке ночной. Подошла лодья к берегу, прыгнул атаман в нее и был таков.
Вылез тут Евлампий из своего убежища и дрожа от ужаса к месту заветному
кинулся. Глядь, а кругом уже одни скелеты истлевшие валяются, словно и не
разбойники то были, а бесовские отродья. Подошел он к земле светящейся,
упал на колени, да такая его жадность обуяла, что стал руками своими землю
разгребать. Гребет, а земля все горячее становится, уже и рукам жарко. Так
дорылся он аж до самого сундука, откинул крышку в радости дикой, а от туда
как выскочит девица страшенная с волосами грязными в одеянии белом и косою
в руках костлявых, да как саданет этой косой Евлампию по шее, так и голова
с плеч покатилася, да к самой речке Туренке, где лодья разбойничья стоять
осталась, и укатилася. Упал Евлампий рядом с сундуком, да кровью своей все
окрест и залил. Так и не дошел он к сродственникам на именины, помер от
жадности по дороге.
- Да, - сказал дядька Федул, дослушав сию историю Прохора до конца, -
клады они многим кажутся, да не всем даются. Энтот видать заговоренный был
на много человек.
- Это как так( - вопросил Прохор.
- Да так. Значит это, что найти такой клад мало, надо еще знать которому
он в руки уготован. Может пятеро помрут, духом смертным убиенные, а шестой
его возьмет голыми руками, ибо заклятье так сотворено. А может и все
пятнадцать помрут, кто его знает.
- Да кто-ж знает, как не атаман(
- Он-то знает, да только не скажет.
Призадумался Прохор, а потом говорит:
- Слушай Федул, а может только на одного энтот клад заговоренный( Ежели
аккуратно, может и повезет(
- Может и повезет, кто его знает. Тут как судьба-лихоманка прикажет. А чем
про клады задумывать, давай-ка лучше брат с тобой медовухи хозяйской
отпробуем. Больно она здесь хороша. А там и поспать не грех, светает уже.
С этими словами Федул налил две чарки. Выпили они с Прохором на пару,
крякнули, да усы вытерли рукавом. Апосля чего спать отправились. Только
Прохор перед сном на крыльцо резное вышел и постоял чуток, глядя в верх по
течению Туренки, не засветятся ли клады какие, их говорят далеко видать.
Глава третья
Поезд свадебный
Женился купец богатый Афоня. И было ему тридцать три года. До сих пор жил
Афоня бобылем, ибо имел нрав крутой и никто из девок, что ровней ему
приходились в славном городе Киневе, по доброй воле идти за него не желал.
А коих звал он недолго любушкой - бил Афоня нещадно. Рука у него, к слову,
была тяжелехонька. Изувечил он дочь купеческую Матрену Аграфеевну, до той
поры первой красавицей считавшуюся во всем стольном граде Киневе, синяков
ей наставил под глазы красивые, да ребро сломал, ударив поленом. Алефтине
же Ивановне, ключнице княжеской, едва ухо не откусил. А все потому, что
больше жизни своей любил купец Афоня бражничать с дружками своими и не
знал в этом занятии ни меры, ни конца, ни краю. Делами то его, кои в
торговле мехами заключалися, уже давно ведал дворовый человек Еремей, а
Афоня только тратил добытое. Сам же никогда почти к торговле интереса не
знал, утопив его в браге, лившейся ему в рот ведрами. Никто в Киневе не
мог перепить сего буйна-молодца. Да и не только перепить. Силен был Афоня
от природы, как медведь. Правду говорят, что у дураков ум весь в силу
ушел. И побить его тоже не мог никто. Он хоть и купец был, непростого
роду, а имел в тайных недругах немало людей всех сословий, мечтавших
набить его широкую красную рожу, от коей всенепременно несло перегаром. Но
мало кто отваживался. Один купец Охрим, торговавший бусами да каменьями
всякими, однажды оскорбившись поведением Афони, который стал зубоскалить о
его жене принародно, попытался образумить буяна, да только вышло наоборот.
Пьяный Афоня так отметелил своего собрата-купца по всем местам, и на
прощанье приголубил дубиной по голове, что Охрим потом цельный месяц
находился на последней дороге между жизнью и смертью. А жена его красавица
Ольга плакала у изголовья.
Меха Афоня поставлял самому князю местному Вельямиру, который был ими
очень доволен, а потому купец-бражник всегда сухим из воды выходил, что бы
ни вытворял он над обитателями Кинева. Даже дружинники князя, сильные
молодцы, все как на подбор - кровь с молоком, с ним дружбу старались
завести. Потому как сильные они были, но душонки у них были жадные да
жалкие. Как народ обирать - тут дружина по первому зову собирается, князь
только перстами щелкнет. А как идти воевать кого из своенравных соседей,
волю князя не желавших признавать, так тут и неделю дружину не собрать.
Сразу мзду за службу просят. Сам Вельямир слыл сластолюбцем первейшим -
изо всех селений, кои воевал, брал в полон девок красивых и услаждался
ими еженощно. Подобно ханам аварским имел он в своем гареме две сотни
девок. Окрестные народы, узнав о появлении киневской дружины поблизости,
прятали в лесах своих девок, да жен. Знали они, если сведает Вельямир о
том, что среди местных жителей есть жены красивые - мимо князь не проедет.
И тогда горевать мужьям, да отцам. Вельямир же, не находя в селении утехи
- казнил всех. И росла ненависть лютая в сердцах. В последний свой поход
за данью и девками проходил отряд ратников княжеских через деревню
Подолье, что на берегу речушки лесной Ракитинки раскинулась. Вели
хозяйство трудное здесь достойно - лес корчевали, да сеяли, что могли.
Земля платила скупо за труд, но все же давала всходы, коих было достаточно
на прокормление. Жили здесь только пять семей, и была среди женщин местных
красавица Акулина, жена старшины местного Василия Ухвата. Приглянулась
Акулина князю, собрал он дань с деревни, да велел своим дружинникам
присовокупить к ней и жену старшины для потехи будущей. Схватили Акулину
ратники, как ни кричала, ни царапалась, спеленали, да на повозку с данью
собранной бросили.
Взмолился тут Василий. Закричал.
- Ты пошто срамишь меня, княже(! Мы тебе платим дань исправно, так зачем
ты отнимаешь жену мою, Акулину( Ужели тебе своих невольниц мало(
Рассмеялся диким смехом Вельямир.
- Не моли старшина напрасно. Жена твоя теперь мне утехой послужит. Больно
хороша она для такого босяка, как ты. А я ее обогрею как следует. Она
довольна будет.
Не выдержал Василий. Бросился в избу, да выбежал оттуда с топором.
Ратники, увидав сие, выхватили мечи вострые и на мужика бросились. Но, не
тут-то было. Двоих зарубил обезумивший Василий, хотя они и в кольчугах
крепких были. Говорят - обида силы для борьбы дает слабым, а силу сильных
удесятеряет. На князя бросился, ударил его топором в грудь, да только не
убил. Князь на коне сидел, весь в броню закован был. Скользнул топор по
зерцалу, да отсек Вельямиру десницу. Упала она коню в ноги. Залил кровью
князь седло дорогое. Наскочили сзади ратники, зарубили старшину
несчастного мечами. Голову отсекли и собакам бросили. Руку князеву, от
коей десницу отрубили, перевязали накрепко. Да сильно осерчал он тогда,
едва смерти избегнув. Велел всех свободных хлебопашцев в неволю отдать, а
деревню спалить. И запылал костер великий на берегу речушки Ракитинки. А
князю после того случая в народе прозвище дали - Беспалый.
Вернулся Вельямир к себе в терем княжеский после захода солнца ясного в
тот же день. Первым делом личный знахарь его раны попользовал, смазал
зельями неизвестными, крови бег быстрый останавливающими. Затем, сверху
полил он культяпку, от руки оставшуюся, травным отваром из сотен трав
состоявшим - для заживления быстрого. Опосля чего помолился своему идолу
Гвалу, ибо Бога истинного еще не ведал, о здоровье князя Вельямира. Сжег
пучок соломы, трижды плюнул на восток и посыпал себе голову листьями
ежевики. Сотворив сие действо, знахарь по прозвищу Харитон Акейский,
удалился восвояси, в избушку на окраине Кинева, ибо жизнь свою и дела
хранил в строгой тайне ото всех людей. Вельямир на его действа смотрел как
и на все остальное: ежли есть польза - пусть живет. Казнить его всегда
можно. А пользу знахарь приносил. Вылечил он не одного дружинника
княжеского от трясовицы, колючки, от свербежа, от огневицы, да от черной
немочи. Иногда и князю пригождался, да вот теперь нужда в нем вышла
большая. А то и помереть мог Вельямир от раны сей.
Помимо Харитона в Киневе обреталось еще несколько знахарей: Галыбан, Ведун
да Негежа. Но колдовство их Вельямира не устраивало. Ибо не всегда оно
верно было. Называть-то себя знахарями умными они называли, да мзду за это
брали непомерную, но вот люди у них мерли как мухи, али начинали хворать
новыми недугами, доселе их не тревожившими . За год минувший перемерло у
Галыбана от колючки, да от огненной немощи добрых две дюжины народу, среди
коих даже два купца было. Сродственники купцов поначалу хотели было сего
знахаря на кол посадить посреди Кинева, да только после Галыбан убедил их,
что мол это идолы преждевременно взяли к себе человека в отряд небесный за
заслуги особые и хорошо ему сейчас там, даже лучше, чем по земле ходить.
Посомневались сродственники, поспорили, да решили с колом повременить, ибо
Галыбан обещал, что скоро будет им знак от почившего, из коего станет
ясно, что тот доволен и на Галыбана за колдовство не обижается.
- Если идолы хотят взять кого к себе, Галыбан не может помешать. - говорил
знахарь. И ему верили, и снова шли за советом и отварами из поганок. Но
Вельямира пользовал только Харитон, с Галыбаном и остальными дружбы не
водивший.
Как закончил Харитон свои действа, приказал князь привести к себе жену
старшины его изувечившего красавицу Акулину. Приволокли ее ратники, к
ногам князя бросили связанную, ибо сама она идти отказалась. Рядом встали,
факелы смолистые подняв. Осмотрел ее Вельямир взглядом похотливым, но
потом отвернулся брезгливо: вся в грязи была измазана девица, платье ее
истрепалось в дороге и от дождя намокло. Волосы спутались в комки. В свете
мерцающем смотрела она в лицо Вельямиру с ненавистью, словно затравленная
волчица.
- Что-ж идти ко мне отказалась по доброй воле, красна девица( - вопросил
князь киневский, - я хоть и страшен во гневе, но отходчив. И для всякого
слово свое найду. Встань!
Но Акулина осталась лежать на полу земляном, зубы сжав.
- Встань, змея! - крикнул Вельямир, ткнув ее носком своего красного сапога
в бок, так, что сжалась Акулина, - Муж твой, десницы меня лишил. Но я в
том тебя не виню. За такую красоту и жизни не жалко. И все же - враг он
мне даже после смерти, а я отмщения жажду.
Прошелся Вельямир по светлице широкой, злобно в бороду усмехаясь.
- Думал я тебя к себе в невольницы определить, чтобы телом твоим
услаждаться без меры, да только передумал. Хотел тебе в отместку за мужа
ноздри вырвать, да залить в рот железа текучего, али к четырем скакунам
привязать, чтоб скакали они в разные стороны до тех пор, пока не разорвут
на части твое тело белое. Еще мыслил завести тебя нагой в лес да оставить
не съеденье диким зверям, медведям голодным, да волкам, али в муравейник
бросить. Но не нашла во всех помыслах сиих душа моя долгого удовольствия
от содеянного. Как ни кинь - везде тебе помирать надо скоро, да только
вместе с тобой твоя жизнь и ненависть помрет, а моя еще может останется. И
культяпка эта мне до конца дней моих памятна будет.
Вельямир остановился, посмотрел в синие глаза Акулины, что светились
злобой открытою, протянул ей культяпку пред светлы очи и молвил:
- А потому измыслил я следующее дело: я отдам тебя, девка, за муж.
И увидел Вельямир в глазах Акулины страх.
- Не боись, не за ведмедя дикого отдаю. За мужа видного, богатого. Роду
знатного.
- Был у меня муж, а коли ты убил его, собака, так другого мне не надобно!
- крикнула Акулина, доселе молчавшая гордо. Волосы ее мокрые черные по
плечам разметалися. Подивился Вельямир ее красоте сызнова, но решение уже
принял.
- Быть тебе, девка гордая, женою купца Афони.
Содрогнулась красавица Акулина при словах сиих княжеских. Купца Афоню,
меха Вельямиру поставлявшего, знали далеко за пределами Киневскими. И нрав
его буйный был хорошо известен даже в деревнях окрестных мужикам и бабам
лесным. Оттого и содрогнулась Акулина, словно гадюка мерзкая ее ужалила, и
затряслась всем телом от ужаса обуявшего. Отдавал князь Вельямир ее в жены
лютому извергу жизнь с которым была хуже смерти.
А князь киневский только ощерился довольно - видит как проняло Акулину сие
известие радостное. Велел Вельямир выволочь жену старшины на крыльцо
красное терема, откуда волю свою люду вольному и подневольному объявлял по
обыкновению. И велел народ весь согнать к крыльцу сему немедля. Подхватили
ратники Акулину под белы рученьки и поволокли куда князь велел. Двое
стеречь ее остались, а остальные по Киневу разошлись, факелами трескучими
махая, да орать начали во всю глотку, народ созывая на скоп великий. Не
прошло и времени малого, а вкруг крыльца резного, входом главным в палаты
царские служившего, волновалось море голов людских. Как говаривали: народу
сошлось - тьма. Яблоку наливному негде упасть было. И гомонили люди на
лады разные толкуя о чем князь говорить будет, ибо никогда ранее Вельямир
не созывал народ посреди ночи темной. Одни кричали, что вольную князь
решил дать своим холопам, поскольку явилось ему во сне от Перуна известие,
что, мол, надо свободу дать. Другие баяли, что ворог на них идет воевать
тьмой тьмущей, не то половцы, не то полчища ханов аварских, и князь велит
ополчение собирать из народу. Третьи вспоминали о Вячеславе, князе великом
солнцеградском, коему надлежало подчиняться всем остальным князьям
удельным, и коему Вельямир не подчинялся. Жил Вельямир в лесах отдаленных.
По своей воле творил, что хотел, разоряя селения окрестные, многие из
которых, особливо дальние от Кинева, под солнцеградские владения
подпадали. И давно уже обитатели Кинева лесного ожидали Вячеслава с
дружиною в гости. Ожидали по-разному. Кто с ненавистью, а кто и с тайной
радостью в сердце, надеясь на избавление от изверга. Но и те, и другие
сходились на том, что Вячеслав - князь непонятный, неправильный. Ибо по
собственной воле отдался он вере в одного Бога. Ну разве может на этакой
земле, где лесов и рек несчетно, горы имеются во множестве, люду
разноплеменного обитает тьма, один Бог со всем справиться( Киневляне
веровали в идолов, коих насчитывалось не менее дюжины. Кто землею правил,
кто лесами, кто болотами бескрайними, а кто из идолов на небе высоком
обосновался. И каждый жаждал дань с людей получать. На урожай, на погоду
сносную, на обережение от лихоманки, на рождение чад во множестве. Князь
Вельямир был между людом и идолами звеном связующим, и дань сию передавал.
Только идолы не все принимали - задобрить их было не просто. А все, что
идолы отвергали, Вельямир у себя оставлял. Народ киневский на глаза
зоркий, хотя и в лесах обретается, замечать стал, что в энтом году ни
урожая, ни детишек можно было и не ждать - идолы почитай все князю
оставили, ничего принимать не захотели. Запечалились люди. И вот вдруг
князь позвал их посреди ночи к себе на двор. Не иначе - приняли идолы
жертвы обильные и Вельямир решил народ известить о деле сием радостном. Да
только не о том заговорил князь, на крыльце появившись.
Была на нем одежа красная, золотом расшитая. Блестело золото в свете
факелов. Дрожал пламень, и за князем тени колыхались чудные. Вышел
Вельямир вперед на крыльцо, поднял вверх десницу целую, и, растворив рот,
молвил.
- Слухай меня народ мой лесной. Собрал я вас на скоп великий для того,
чтоб волю свою явить. Решил я завтра свадьбу сыграть великую, вам на
забаву.
Зашевелился народ, загомонил: "Чем еще решил князь потешиться( Али мало
ему своих девок-невольниц, али взаправду решил остепениться(". Да только
обманулся народ.
- Не я невесту беру, не гомоните. Выдаю я бездомную девку Акулину за муж
за купца добра молодца Афоню, что меха мне в терем доставляет. А вас всех
ввечеру на пир великий зову. Гулять будем!
Замерло людское море. Стих гомон шумливый. Приумолкли балагуры. Знали все
кто таков этот Афоня, и, хотя не многие ведали про Акулину, кто она и
откуда, да только девицу жалко было, ибо не бывать ей довольной судьбиной
своей. По доброй воле никто за энтого ирода не шел. Так значит, ежли
Вельямир приневолил, и никак ей от жениха дикого не отвязаться, то в пору
самой в петлю лезь. Никто с купцом Афоней долгого житья не вытерпит. А не
наложит девка руки на себя, так Афоня жизни лишит. Али изувечит
непоправимо, красоты лишив. И раздался в тишине народа молчавшего плачь
громкий. То рыдала Акулина о свой судьбе.
Подхватили ратники девицу по княжескому знаку, уволокли в терем. Велел
Вельямир народу расходиться по избам и землянкам, как вдруг показалось
всем, что хохот раздался с небес темных, кои были облаками низкими
затянуты. Три раза смеялись идолы ужас вселяя в души, а потом перестали.
Народ на землю повалился в страхе великом, и подыматься стал только тогда,
когда ратники княжеские пинками да копьями разгонять его стали. Сам
Вельямир на небо глянул и скрылся в тереме своем, словно и не услыхал
ничего.
Укрывшись за дверьми дубовыми, направился князь киневский прямиком в
потайную горенку, коея аккурат в самом дальнем конце терема помещалася,
возле чулана. Шел он один, ибо никто акромя него самого об этой горенке и
не ведал - ни дружине боевая, ни советчики приближенный, ни колдуны
княжеские. Хранил он ото всех тайну свою великую.
Прошел Вельямир сквозь четыре горницы и спальню. Ратников, что покой
княжеский берегли, у дверей стоять оставил. Спустился по резной дубовой
лесенке в подпол. Прошел ходом потайным сквозь землю, потом снова
поднялся, и вылез около чулана. Снял Вельямир там с груди своей широкой
цепочку, на коей ключ махонький позлаченый обретался, да тот ключ в
замочную скважину и вставил. Повернул три раза. Скрипнула дверь кленовая,
отворилась. Шагнул Вельямир внутрь, да дверь за собой прикрыл плотно. И
пахнуло на него сей же час могильным холодом из темноты, словно посреди
кладбища в ночь глухую оказался. Глаза чьи-то желтые засветились во тьме
мертвенным светом. Колыханье воздуха возникло. Хотел было князь свечу
зажечь, да не смог. Вместо этого молвил в темноту, едва рот растворив:
- Что тебе надобно, Мориона( Али все не по твоему во владениях моих
происходит( Зачем пожаловала(
Приблизилась ведьма, Вельямир даже хруст ее костей столетних услыхал.
Шарканье босых ног. Глаза желтые совсем рядом полыхают, завораживая.
- Настает час, князь. С добрыми вестями я пришла.
Прошамкала ведьма сии слова беззубым ртом и умолкла. Но и Вельямир молчал,
слушал.
- Скоро. Очень скоро леса сии возрадуются приходу царя истинного. Уже идет
он, уже слышна его поступь. Скоро хлынут на поля ваши его черные воины и
польется рекой кровь врагов твоих. Радуйся князь!
Еще ближе подобралась ведьма, к самому уху прильнула губами дряблыми,
обвисшими. Вельямир ее дыханье зловонное чует - плесенью и поганками несет
от Морионы.
- Вячеслав будет тебя в ополчение звать в Солнцеград - не ходи. Там
отшельники обреченные. Смерть найдет их всех. А тебе, как придут сюда
воины царя черного из земель далеких, быть местным владыкой. Коли
поможешь, как ранее, все в свою власть получишь. Владей всей землей
славянской, рабами полной. Твори, что возжелаешь!
Тут уж Вельямир глазами загорелся. Видел он себя уже Руси обширной
владетелем, жившим в тереме Солнцеградском. А Князь великий Вячеслав у
стола его с яствами прислуживал, сапоги его грязные языком вылизывал, за
объедки с псами да нищими дрался. Вельямир же пинал его когда вздумается
то в бок, то в шею, а то в глаз сапогом своим красным, приговаривая "Я
Теперь Руси хозяин, я владетель". Богатыри Вячеславовы все в колодках
сидят в темнице глубокой Солнцеградской, цепями прикованные. Дожидаются
забавы любимой Вельямира - медвежьей охоты. Это когда медведя голодного в
темницу запускают, а людям оружья не дают. Очень уж любил Вельямир эту
забаву. Закрыл глаза князь, заволновался. Всем телом задрожал.
- Передай царю, черных земель хозяину, будет ему помощь от меня, ежели не
врешь ты, старая.
Сверкнули глаза желтые ведьминские.
- Не забывайся, человечина! А то враз пнем придорожным станешь.
- Ты не стращай меня, ведьма. - оборвал ее Вельямир, - а что молвил -
передай, я слово сдержу. Ненавижу я Вячеслава пуще всех. Сам хочу быть
князем Великим.
Ничего не ответила ведьма, только вспыхнул костер ярчайший посреди
горенки, да потух сразу. Будто уголья на полу осталися тлеть.
- Жди. - раздалось.
А спустя мгновение услыхал Вячеслав над теремом своим смех гулкий,
раскатистый, сосны да ели закачавший. Только стихло все быстро потом.
На следующий день велел князь разыграть действо свадебное. Афоня сватов
своих заслал к нему прямо в терем, ибо не было у Акулины ни отца ни матери
в Киневе чтобы выдать ее замуж - Вельямир заменил их своевольно. Настоящие
же родители Акулины в огне жарком сгорели, что велел князь в деревне
разжечь, гневаясь. Приехали сваты к обеду на телеге широкой резной тройкой
лошадей запряженной. Были то холопы Афонины - Стенька и Егорша. Оба с
утра лыка не вязали и на ногах еле стоять могли, покачиваясь. Привезли они
князю дары богатые: телега до самого верху мехами ценными была уложена.
Песен, которые полагается, не пели, поскольку языки у них заплетались.
Народ, собравшийся по такому случаю вокруг терема, погомонил слегка. Не
хорошо это получается, когда песни петь надобно жалостливые и величальные,
а Стенька да Егорша только икают стоят. Не хорошо и то, что холопы за
женой будущей приехали, а не дружки Афонины, хотя дружек у него отродясь
не водилось. По всему видать унижение девице выходило полное. Опечалился
народ сызнова. Не видать девке света белого с таким извергом.
Тут Акулину на крыльцо вывели. Разодета она была в наряды красные, бусами
да украшеньями увешана, но только на лице ее застыла печаль великая. Двое
ратников невесту крепко под руки держали, видать вырывалась она от них не
раз, словно кобылица своенравная. Посмотрел на нее Вельямир, усмехнулся,
на культяпку свою взглянул и молвил Егорше со Стенькой:
- Забирайте сваты добрые сию девицу Акулину. Отдаю ее принародно в жены
купцу Афанасию на жизнь долгую. Живите счастливо. В любви и согласии.
При словах сиих рванулась Акулина сильно, но ратники ее удержали.
- Забирайте девицу! - приказал Вельямир, голос повысив.
Подошли шатаясь Егорша со Стенькой. Хотели было Акулину взять под белы
рученьки да усадить в телегу с бубенцами, только вырвалась она, да как
съездит Егорше по широкой морде кулаком - Егорша аж удивился. Только Афоня
ему строго-настрого приказал, чтобы невеста ни делала - привезти ее в
любом виде в дом его, а там уж он с ней разберется, как полагается. Потому
Афоня ухватил невестушку за руку да стал пихать ее в телегу широкую.
Закричала Акулина, заголосила. Загомонил народ собравшийся. Что же это за
свадьба получается( Всякого конечно видали, но уж больно девку жалко. Меж
тем Стенька с Егоршей запихали Акулину мятущуюся в телегу, стеганули
лошадей кнутом, да поехали в дом к Афоне.
Оставив позади народ волновавшийся выбрались они к окраине самой, где
застава Верхоглядская располагалась. Акулина бесновалась по-прежнему. Но
Стенька, сидевший рядом, держал ее крепко.
- Погоди, погоди! - приговаривал он, - вот приедем до дому, ужо Афанасий
Геронтич тебе покажет жисть сладкую. Правда, Егорша(
- А-то! - усмехался Егорша погоняя и без того резвых коней.
Скоро показался дом купца Афанасия - высоченная изба к коей были
пристроены обширные, подстать избе, резные сени и амбар. Около избы сидело
верхом на конях добрая дюжина всадников, по оружию дорогому и упряжи, то
были княжеские ратники, коих купец Афанасий позвал на свадьбу поддержать
честную кампанию, не забыв подарить кажному по шкуре соболя. На высоком
крыльце стоял в раззолоченом кафтане и сапогах сам Афанасий, уткнув ручищи
с необъятными кулаками себе в боки.
Поравнявшись с избой Егорша осадил коней и молвил с поклоном:
- Вот, хозяин, привезли тебе невестушку как было велено.
Посмотрел Афанасий на то как вырывается Акулина из рук холопских и
довольно осклабился.
- А девка-то с норовом, будет кого уму-разуму поленом поучить.
Сидевшие на лошадях ратники заржали не хуже конского табуна, услыхав
купеческую шутку.
- Ну да ладно, - сказал Афанасий, - Словом перемолвиться мы еще успеем. А
сейчас, гости дорогие, пока не стемнело, поспешать надо в церквушку, что
на лесной поляне под Киневом князь выстроил. Там и обвенчаемся, вдали от
глаз людских, коих я терпеть не могу. А потом возвернемся к Вельямиру на
двор княжеский да отпразднуем сие событие всем скопом. Ох и люблю-ж я
покуражиться.
Со словами сиими Афанасий запрыгнул в телегу резную рядом с невестой и
хлопнул по спине своего холопа.
- А ну, Егорша, вжарь по вороным что есть мочи! Гулять едем!
Холоп стеганул лошадей и они рванули с места. За телегой ратники
пристроились. Свадебный поезд тронулся в путь. Афанасий наклонясь к
Акулине, извивавшейся в руках Стеньки и, дыхнув ей в ухо перегаром, молвил:
- Что ты бесишься так, любушка ненаглядная ( Али я не мил тебе, не красив,
не знатен( Может я лицом не вышел(
И прильнул к щеке ее, раскрасневшейся от борьбы, своими губами слюнявыми.
Рванулась Акулина, от оскорбленья великого силы у нее прибавилось, руку
одну ослобонила, да как даст Афанасию в левый глаз, тот аж взвыл от боли.
- Ах ты стерва проклятая, - заорал купец, - Ну я тебе покажу как со мной
разговаривать надо.
Схватил ее за обе руки, заломил их назад, так что косточки хрустнули, и
связал веревкой, что в телеге валялась, Опосля чего столкнул тело Акулины
себе под ноги. И залилась девица горючими слезами.
- Полежи вот так, охолони, покуда дурь из тебя не выйдет, невестушка.
Долго ли, коротко ли, ехали они по лесной дороге неизвестно, а только
стало по-немногу смеркаться. Давно уже пора было показаться церквушке
лесной, что на поляне одинокой таилась от глаз людских, а ее все не было.
Деревья потянулись вдоль дороги высокие, да замшелые. Кое-где они вставали
над Афанасием со товарищи лесными арками. Ехали они ехали, да кони вдруг
спотыкаться стали, а ратники усталость почуяли. Меж тем, дороге конца-краю
не видно. Да и стемнело почти совсем. Первые махонькие звездочки на
небосводе показались. Выпил купец браги с ратниками и уже хотел было
держать совет не сбились ли они с дороги, как вдруг услыхали они впереди
себя конский топот. Кто-то скакал им навстречу. Решил Афанасий, что это
Вельямир-князь послал за ними провожатого, да ошибился.
Меж тем топот все приближался и, наконец, показались из-за поворота дороги
четверо рыцарей. Подъехали они поближе о остановились в десяти шагах. Как
увидал их Афанасий - дара речи лишился. Не рыцари то были, а чудища
невиданные. На всех были надеты брони черные, казавшиеся чернее ночи даже
в наступивших сумерках. На плечах, локтях и коленях торчали из них во все
стороны шипы вострые, что одним ударом могли пробить доспех вражеский.
Попоны конские до земли стлались. Щиты массивные с изображеньями коваными,
не то драконов, не то змей, в левой руке у каждого всадника имелись, а в
правой держал воин каждый свое копье, особенное. Один - длинное узкое
древко, что острым лезвием оканчивалось, с клинком сходным. Второй оружьем
имел трезубец вида ужасного, опосля которого в теле рваные раны
оставалися. Третий держал копье с наконечником в виде острого серебристого
полумесяца, а копье четвертого рыцаря венчало массивное трехгранное
острие. Шеломы у всех на головах были диковинные, таких в русской земле не
делают, - в виде птиц и зверей ужасных с рогами и клыками острыми. Афоня
таких никогда не видывал.
Вдруг один из всадников поднял забрало, и ратники княжеские, при виде сиих
чудищ страхом к земле пригвожденные, увидали два желтых, засветившиеся в
темноте глаза. Другой черный рыцарь снял шелом, и увидели все, что нет у
него человеческой головы, а вместо нее из доспехов торчит голова сокола.
Засветились на той голове глаза, как у первого рыцаря, жутким светом
желтым. И попадали тогда ратники княжеские с коней своих и стали ползать
меж ног у них. Осветилась в тот час одинокая лесная дорога серебристым
светом - то вышла из облаков луна. И обратились ратники в волков лесных, с
диким воем разбежались по окрестностям. Афанасий купец обернулся тот час
медведем-шатуном, злым и голодным вечно. Прыгнул он из телеги в лес и
пропал. Холопы его - Егорша со Стенькой - хорьками стали. Акулина
несчастная обратилась в горлицу. В небо высокое кинулась. Проводил ее
желтым глазом воин с головою сокола и снова надел шлем диковинный.
Пришпорив лошадей своих, четверо черных рыцарей, невесть откуда
появившихся в земле русской, двинулись дальше по дороге лесной.
Глава четвертая
Князь Вячеслав
То не солнце младое на небо взошло высоко, то Вячеслав, князь
Солнцеградский, владетель Руси великой, на балкон широкий терема резного
вышел. Терем княжеский, как водится, прямо посреди городища, на холме
возвышался. Оттудова далеко видать мог князь: где что в землях его
вытворяется, где живут люди согласно порядку, а куды и дружину послать
нужно, уму-разуму поучить особо непослушных. Высоко терем стоял княжеский,
и, ежели приглядеться, посильнее, то и царства заморские становились видны
как на ладони. Особливо эти страны и любил Вячеслав по утрам, апосля
трапезы легкой, рассматривать. Сядет бывало на балконе, кинет взгляд за
горы высокие, моря широкие, так и сидит цельный день, забавляется. А чего
еще царям по утрам делать? Прямо скажем - нечего, ежели в отечестве уже
благодать есть. А она, как раз, в то время и наблюдалась по всей округе.
Авары, после смерти хана своего, границ южных боле не беспокоили;
Андрофаги и Меланхлены, на севере далеком ловили рыбу и ни о чем
зловредном не помышляли. Кириаландия, страна вольная и независимая, что
простирается от моря Варяжского аж до самого моря Белого, хоть и имела
население воинственное, которое славилось боле набегами своими да
волшебством, чем хлебопашеством, ныне вела себя тихо и русичей не
беспокоила. Биармия, соседняя с нею, по характеру народа своего была
страна схожая. Тянулась она от Двины Северной и моря Белого до реки
Печоры, за коею лежала страна неизведанная и страшная, где жители
варяжские полагали отчизну ужасов природы и чародейства злого - Йотунгейм.
Место то поганое, неведомо было никому, лишь старики поговаривали, что
водятся там не только лешаки да ведьмы, чего и на Руси полным-полно было,
а нечисть ужасная и огромная, что летать и огонь изрыгать умела. Живут-де
там змеи многоглавые, медведи шестипалые, волки с глазами красными, что
лишь людьми питаются, рыбы зубастые и хвостатые, которые по земле ходить
могут и летать, да много другой нечисти, что и описать нельзя. Вся трава
там сонная, ягоды - ядом полные, где на землю ни ступишь - в колодец с
гадами провалишься, время - заколдовано, в лес зайдешь - не воротишься.
Слава Богу, что на Руси та нечисть не является. Лишь виден иногда дым
черный, что от горы великой подымается, затерянной средь лесов тамошних.
Ходят слухи, живет там в глубокой пещере хозяин мест поганых и всей
окрестной нечисти, злой волшебник, великан Оршан. А дым идет, когда варит
он на костре огромном варево из трав ядовитых, и измысливает новую
погибель для людей, что во всех странах окрестных обитают, ибо люто их
ненавидит. Вкруг горы, охраняя покой, стоят шесть истуканов каменных,
насылая на всех, кто отважился в пещеру проникнуть сон смертный. Так что,
ни человек, ни птица, на тыщу верст приблизиться к той пещере не могут.
Долго смотрел Вячеслав в сторону Йотунгейма, но взгляд его не мог
проникнуть далее мутно-серного неба на востоке. Дыма, однако, он не увидел
и успокоился. Хотя бы оттуда грозы ждать пока не приходилось, Оршан видно
спал. А может и не было вовсе никакого великана, врут все старики, -
подумал Вячеслав и оборотил свой взгляд в края южные. Глядя в дали
знойные, вспомнилось ему как в прошлом году ходил он с дружиною верною
своею аваров злых воевать. Много с той поры воды утекло, да только не
забыть князю тот поход. В ту пору авары в силе находились и беспокоили
набегами своими южные границы русичей. Города защищенные брали приступом,
а уж починки и займища славянские в пепел обращали не думая. Жен, девок и
детей малых в полон уводили, рабами делали. А верховодил над ними князь
аварский Аргуч.
Вячеславу доносили лазутчики, мол злющий и хитрый черт, сам людей пытает и
кожу своими руками с них сдирает, да велит себе из нее седла шить.
Сказывали, у него таких седел уже почитай дюжина набралась. Не стерпел
Вячеслав наглости такой от народов кочевых южных, да велел дружине в поход
собираться. Кинул клич и собралось войско сильное, не малое. Попрощался
князь Вячеслав со своей женой Настасьей Фаддеевной, патриарха Викентия
дщери любимой. Поцеловал в лоб дочь Ксению, коей минул уже осьмнадцатый
годок. Сел на коня черногривого и в путь далекий пустился с дружиною
верною.
Долго шли они в земли аварские, сквозь холмы и леса буйные, сквозь степи
широкие, бескрайние, через реки бурливые, полноводные. Пять тысяч конников
было у князя и двадцать тысяч пеших воинов, добрую треть из которых
составляли топорники - то бишь ратники с топорами вострыми, что метать их
могли метко из даля во врага прямо. Много дней шла эта сила до земель
аварских, а как дошла, то сразу в битву вступила. Ибо ждали их уже авары в
степи широкой на границе земель полунощных, через своих лазутчиков
сведавшие о приближении князя солнцеградского с дружиною. Разбил князь
войско аваров, разметал в клочья насильников степных. В той битве особливо
топорники отличились - многие ударом топора боевого валили аварского
конника на землю, да так, что не подымался он более. А как унеслись прочь
остатки аваров побитых от границ своих, вступил Вячеслав в их владения
обширные и начал селения палить в отместку, посевы редкие, да скот
многочисленный уничтожать повсеместно. Девок и жен, правда, пощадил.
Так воевал он аваров цельное лето, до тех пор пока не выжег полстраны
аварской и не пошел по всей стране той мор великий от кончины скота
начавшийся. Уже совсем было решил Вячеслав утихомириться, ибо отомстил он
за все беды причиненные аварам, да те вдруг опять на него бросились,
войско собрав за это время великое, втрое дружину князеву превосходившее.
Окружили его стан авары у мелкой речки Дустули и бой навязали сильнейший.
А русичам отступать некуда, до родины далеко, встали они вкруг своих
повозок да бой приняли бесстрашно, как всегда русичам подобает. "Умрем, -
сказал им князь перед битвой, - А с места этого не сойдем!" И в гущу
аваров бросился. Схватился там с Аргучем, князем аварским, который сам
битвою правил.
Жестоко они бились, искромсали друг другу латы кованные на куски,
нагрудники твердые стальные погнули, поранили тела свои, кровью все
облились, а все не отступаются. Каждый верх взять должен, показать воинам
своим, что он сильнее. Ударил Аргуч князя русичей Вячеслава мечом
изогнутым по плечу и чуть руку не отсек. Полилась из раны кровь багряная,
оросив почву сухую густыми каплями. Обрадовался Аргуч, победу почуял, даже
клич победный издал, сотнями аваров подхваченный. Да только тут изловчился
Вячеслав, да как рубанет мечом своим тяжелым что есть мочи и снес Аргучу
голову с плеч. Покатилась голова князя аварского с волосами длинными,
черными как смоль, прямо на землю, под ноги коню своему, который ее и
затоптал. А от страха, что наступил на голову повелителя своего, испугался
конь и подорвался в степь. Словно молния проскакал он сквозь ряды воинов
аварских, унося на себе тело князя обезглавленного. Обезумели от злобы и
отчаяния авары и пуще прежнего на русичей набросились. А прежде всех на
князя Вячеслава. Да только подскочили к нему вовремя верные конники, да за
ряды воинов русских отвезли князя раненного, кровью истекающего, телами
своими прикрывая.
Бились воины три дня и три ночи без отдыху. На место убитого лучника,
новый лучник вставал. Конника, копьем умерщвленного, другой заменял, а
вместо топорника бесстрашного, еще один витязь с топором вострым
появлялся. Уже горы трупов опоясали стан русичей, а битва все
продолжалась. Не смогли авары понять почему русские до сих пор бьются,
почему не сдались на милость победителям, коих по трое на каждого русича
приходилося. И бежали они в страхе не третье утро, признав русичей
чародеями бессмертными, оружье свое побросав на землю. А русичи, посчитав
сколько их после боя в живых осталось, возблагодарили Господа в которого
верили ныне, ибо по пальцам пересчитать можно было витязей, смерти
избежавших. По счастью среди них и князь Вячеслав находился. Хоть изранен,
был князь, но жив. Положили его на носилки их двух копий сделанные и
понесли обратно на Русь. По дороге Вячеслав быстро поправляться стал,
более всего из-за победы над аварами, и в скорости сам уже смог в седле
сидеть.
Долго шли они, коротко ли, а как прошли полпути, так повстречался им
посреди земель тургайских пустынных, что лежали между землями русичей и
аварскими, лес красоты невиданной. Еще издали увидали его русичи. Стоит
лес, деревья в нем высоченные, шириной в три обхвата. В ветвях птицы
щебечут, в подлеске зеленом живность копошится, а меж деревьев ручей
струится чистоты необычайной, родником подземным рожденный. Чудной то был
лес, а может заколдованный, ибо рос он окруженный со всех сторон степями
бескрайними. Не видали леса такого ратники доселе. Не место ему было в тех
степях. Но, чудо, али нет, а отдохнуть под ветвями раскидистыми посередь
солнца палящего было надобно. Ибо дорога домой дальняя, а ноги у пеших не
казенные. Да и лошади притомилися, следовало им воды дать напиться, да и
самим испить. Ну, а пугаться всякой нечисти русичам не пристало.
Поразмыслил Вячеслав недолго, да послал троих ратников на разведку.
Поскакали они в лес, все там обшарили, и вернулись с добрыми вестями, что
нет там никаких ворогов и нечисти тоже не видать. Знать, отдыхать можно
без страха. Велел тогда Вячеслав в том лесу на отдых дневной становится,
да вкруг леса все же кордоны расставил для порядку - мало ли что случиться
может. Все же не своя земля, непонятная. Встали русичи лагерем на берегу
ручья в дубраве, Вячеславу на поляне шатер соорудили из накидок алых.
Шеломы сняли, мечи булатные от пояса отстегнули, воды напилися вдоволь.
Дичи всякой, что шныряла в том лесу повсюду и было ее видимо-невидимо,
настреляли и зажарили над костром. А под вечер, как солнце скрылось за
краем земли степной, напал вдруг на всех сон сильнейший чудодейственный, и
заснули ратники кто где стоял али сидел. Только князь великий Вячеслав не
заснул. Лежал он в шатре походном и думал о жене своей, Настасье Фаддеевне
и дочери любимой Ксении, как вдруг влетел к нему в шатер ворон черный, о
земь ударился и обратился в старика седовласого. Облачен был старик в
балахон цвета чернее ночи, до самых пят ему доходивший, в руке держал он
посох деревянный с наконечником будто из головы вороньей, а лоб его был
обручем тонким золотым охвачен и блестел в мятущемся пламени факела.
Изумился Вячеслав сему явлению, но ни сказать ничего не успел, ни стражу
позвать, как старец протянул к нему руку и сам молвил:
- Не бойся меня князь, не сделаю я тебе ничего худого. Не для этого явился
к тебе из земель далеких.
Присел Вячеслав на постели походной и спрашивает:
- Кто ты есть такой, чародей заморский, и чего тебе от меня надобно(
- Звать меня Ставр, я - волшебник, - отвечал ему старец, - а явился я к
тебе князь из земли такой далекой, что и знать тебе не надобно. Это я
войско твое усыпил сном хмельным глубоким, но не бойся, все они живы и на
утро очнуться. А поведать я тебе хотел вот о чем: далеко далеко за морем
растет для тебя угроза великая, о которой скоро сведаешь. Не бывало для
тебя времен трудней тех, что надвигаются, потому готов будь к испытанию,
ибо вместе с грозой заморской придут в твой дом и радость и горе великое.
- Да какая же радость быть может от горя великого( - Вячеслав вопросил в
изумлении.
- О том сведаешь как настанет срок. И тогда должен ты будешь сделать
выбор, князь.
- О чем говоришь чародей, что же ждет меня вскорости(
Вячеслав даже встал во весь рост свой княжеский. Но Ставр отступил на шаг,
ударил по земле посохом и, сказав "Помни, о чем узнал!", обернулся обратно
вороном. Взмахнул крыльями черными и прочь из шатра вылетел. А князь в тот
же миг заснул сном крепким, как и все его войско.
На утро, как открыл глаза Вячеслав, показалось ему будто спал он вечность
и так выспался, словно и не было усталости вовсе и сил в битве потерянных.
Оглядел он себя и пуще прежнего изумился, - все раны его глубокие
затянулись, и не болели вовсе. Кликнул он слуг верных, облачился в брони
боевые, и велел всему войску в поход собираться. Ратники его смелые, в бою
с аварами израненные, также чудесного исцеления не минули. Дивились они и
понять не могли что случилось с ними, видать лес и правда заколдованный
был, только колдуном добрым, к человекам зла не имевшим. За ночь никто их
не потревожил - ни враг, ни зверь, ни нечисть какая, хотя и заснули сном
мертвецким все, даже кордоны княжеские. Собрались воины, умылись,
насытились, благо было чем, и снова в путь отправились дальний. Домой, на
север.
Пока двигались они в направлении родины своей, Вячеслав все думу думал о
старике чародее и словах его мудреных. Как понять их( Что за радость
придет к нему вместе с горем, и что ждет его в дали туманной( Долго думал
князь, но так и не разрешил загадки сей силой своего ума княжеского.
Порешил, что жизнь сама покажет, что будет. Да и чародей говорил:
"Узнаешь, когда срок выйдет." Значит, нечего судьбу торопить, хотя и знать
хочется наперед, что свершится в скором времени. А когда показались
вдалеке терема высокие, да церквей маковки Солнцеграда родного, так и
вовсе излечился князь от дум тяжелых, да и витязи его, славой покрытые,
также приободрилися. Вступили они в город родной, хоть и малым числом, а
победители. С высокого терема махала им рукой Настасья Фаддеевна и дочь
любимая княжеская Ксения.
Много дней и ночей потом поминки справляли по воинам русским, аварами
убиенным. Ибо так обычаи велели и старые дедовские и новые, что принес с
собой Вячеслав из земель Византийских и укреплял в народе своем. А спустя
еще времена немногие, праздник начался. Так уж заведено, что всему свой
черед на Руси - и помирать и пировать, все надо успеть. Устроил Вячеслав
пир на весь мир по случаю победы великой над аварами грозными, коих долго
теперь не видать в своих супротивниках русичам, ибо поселили они в сердцах
аварских страх доселе невиданный.
Все склоны холма княжеского, на коем терем возвышался, столами долгими
уставили, кажный из них скатертью убрали домотканною. Столы яствами
вкуснейшими покрыли и питием всяческим. На пиру том множество гостей было
добрых из вотчин княжеских, ближних и дальних. Был там Северин
Святославич, князь Владимирский. Был Юрий Дорианович, князь Новгородский.
Мал Олегович был, князь Рязанский. Посетили великого князя и богатыри его
верные: Горыня, Усыня и Дубыня. Сели они по левую руку от князя, как он
сам велел, - то была для них честь великая. Ну а справа от Вячеслава
патриарх Викентий сидел, а рядом Настасья Фаддеевна и дщерь любимая
княжеская Ксения. Пир тот веселым был ибо апосля кручины тяжелой завсегда
отдохнуть телом и душою надобно. Ели и пили все помногу и гуляли подолгу.
Позвал князь на пир тот гусельников и сопельщиков, чтоб народ музыкой
сладкой веселили, ну а те уж расстарались на славу. У гостей, да и хозяев,
ноги сами так в пляс и просились.
На пиру Вячеслав, славою покрытый, мед пил, речи застольные говорил, а сам
все на дочь свою Ксению из-под тишка поглядывал. А та только казалась
веселою, а сама очи свои опустить так и норовила - не любила Ксения пиров
княжеских да веселия шумного. Ей более по сердцу уединение было в светлице
и книги византийские, к коим ее отец духовный патриарх Викентий приучал с
любовью и радением, ибо приходился ей родным сродственником. Любила Ксения
с кормилицей своей говорить о том, что в книгах писано про земли далекие,
про Бога единого для всех тварей живых, про людей чудных, что живут за
морями синими, про зверушек разных диковинных, страсть ей это было
интересно. О мечтах своих девичьих редко она обмолвится. А ей ведь
осьмнадцатый годок уж минул, скоро и замуж от...
