Валерий Вотрин. Гермес
страница №6
...ления. Геральдическими цветами его мира были красный ижелтый. Геральдическим зверем - крокодил. Стихией - огонь. Символом -
вертикальный столп, опора, и лестница. Здесь были вулканы и реки лавы,
непрестанные пожары озаряли небо колышущимся, набатным сиянием, а треск,
вой, бушевание изменчивой стихии наполняли воздух. Олицетворением этого
дикого мира был его хозяин, бен Кебес.
Таким его Мес и застал - в ореоле кружащихся искр, посреди лавовых
потоков, в которых сновали и плавали гигантские и невозможные огненные
крокодилы, под небом цвета алого пожарища. Здесь не было ничего, кроме
возносящихся к закручивающемуся в свиток небу желтых столбов с редкими
настилами перекрытий того же цвета и лестниц, спешащих все к тем же небесам.
Эти грандиозные конструкции тянулись до самого горизонта и производили
впечатление чего-то фатально недоконченного, будто те, кто строил их,
бросили свое дело на полпути и разбежались - то ли из боязни, что все это
обрушится им на головы, то ли из-за страха поджариться до времени или
закоптиться в смрадном дыму. Мес с любопытством начал осматриваться, но
потом бросил: конструкции были утомительно однообразны. Полезнее было
отыскать самого хозяина этого огненного долгостроя.
Его Мес нашел очень быстро. Нашел по дружному хору песнопений,
доносящемуся с одной из площадок высоко наверху:
"Ты, который стал царем мира, священный крокодил, тебе мелок стал Нил,
и ты вздыбился, праведный, и пожрал в великой спеси своей мировые светила, и
златую колесницу Ра, и млечный серп Хонсу, ты, который, землю ногами
попирающий, небосвод локтями распирающий, волосами звезды сметающий, стал
царем мира, крокодил великий!"
Мес криво ухмыльнулся и начал по лестнице, скользкой от жирного нагара,
подниматься наверх.
Сам бен Кебес с довольной улыбкой сидел на массивном, но топорно
слаженном троне и внимал хору. Мес преодолел последнюю ступеньку довольно
крутой лестницы и теперь стоял перед ним. Кебес уставился на него.
- Привет, Себек, - сказал Мес. Хор заголосил, пытаясь его заглушить, но
Мес сказал:
- Заткнись, хор! - и хор заткнулся.
Кебес не был раздосадован такими поворотом дела.
- И впрямь, - произнес он, - хор сейчас не нужен. Он требуется мне в
послеобеденные часы, для лучшей усвояемости пищи. Привет, Тот!
Под Месом оказалось легкое потрепанное кресло для посетителей. - Просто
уясни себе одну вещь, - с улыбкой, как-то не вяжущейся с его страшным,
изборожденным складками-морщинами, темным лицом, промолвил Кебес, - уясни
себе, что ты - всего-навсего посетитель, гость, может быть, даже проситель,
а я - Архонт!.. Ну так, о чем ты собирался вести разговор, Тот?
Мес добродушно засмеялся, хотя все его нутро перевернулось от подобной
наглости.
- Как к лицу тебе этот трон, Себек!
- О, ты уже льстишь! Это хорошо - ты, сын великого, льстишь мне. Хорошо
- и забавно.
Мес убрал улыбку со своего лица - и вышло это, как он и предполагал,
очень резко и неприятно, напрочь смело весь эффект, напущенный его давешними
угодливыми словами.
- У горькой пилюли оболочка всегда сладка, - сухо и желчно сказал он. -
Сердцевина же ее до такой степени омерзительна, что нутро не принимает ее и
всеми силами старается вытолкнуть обратно.
- О чем это ты? - встревожился бен Кебес. - Ты пришел с миром?
Мес мановением своего жезла растер его слова в пыль прямо в воздухе.
- Я весьма раз застать тебя, Кебес, в добром здравии, - ответил он. -
Но я и изумлен, ибо не ожидал застать тебя в добром здравии, а ожидал скорее
узреть твое тело подвешенным за шею к одному из этих стропил.
Кебес задрожал - от великого гнева.
- Подожди дрожать от великого своего гнева, - остановил его Мес. -
Сейчас с языка моего сорвутся слова, кои ты сильно не полюбишь. Потому что
они - правда, Себек. Так вот, слова мои - бич, слова мои - жало, но ты
подожди взъярятся и постой метать молнии, а лучше выслушай, ибо я скажу вещи
хоть и неприятные твоему тщеславию, но по прошествии некоторого времени
любезные разумению твоему.
- Я не стану тебя слушать, - проревел Кебес.
- Станешь, - успокоил его Мес. - Еще как станешь! Друг ли тебе Сет?
- Да, - неожиданно для себя с горячностью утвердил его слова Кебес. -
Да, он друг мне.
- А почему ты так думаешь?
- Стараешься дружбу нашу разрушить?
- Было бы что разрушать! Ответь мне, почему ты думаешь, что Сет,
злобный и жестокий анахорет, вдруг стал тебе другом?
- Мы родственны друг другу общей нашей ненавистью.
- Понимаю. Но почему именно ты? Почему не Баст? Почему не я? Ну, с Баст
понятно, ведь она стала союзницей Осириса. Но ты, ты ведь, Себек, - вода. Ты
- благодатный разлив Нила, священный крокодил, живоносные воды Файюма. Так
почему вдруг вода и зной идут под руку, словно людская любящая пара,
супругами называемая?.. Подожди, не отвечай. Я и так знаю. Да все потому,
что тебе надоело твое Ремесло. Такое случается. Набивает оскомину свой
Промысел, и тянет на что-нибудь другое, совершенно противоположное и
противоестественное. Потому-то здесь вокруг огонь, что ты стараешься
приблизиться к Сутеху как можно ближе. На самом-то деле тебе здесь совсем не
нравится, в этом полыхающем мире, ты мечтаешь о море, зеленых шелестящих
волнах или огромных голубых извивающихся рукавах рек, спокойно несущих свои
воды к океану, разливающихся каждый год и дающих свой благодатный ил на
пользу полям. Вот что хочется тебе, Себек, а не огня и пожарищ.
- Что скажешь еще? Ты что-то еще хотел сказать горького, обидного, не
так ли?
- А то, что говорю сейчас, не горько? Сладко как мед? Тогда ты не
поймешь меня. Что слово для глухого? Цветы для слепого? Язык для немого?
Кебес махнул рукой, чтобы хор продолжал, но Мес снова сказал:
- Заткнись, хор! - и хор снова заткнулся.
- Нет, не для того он убивал Ленту, - говорил Мес, - чтобы дать дорогу
тебе. У него собственные планы. Крикни хору: "Продолжай!" Прикажи снова петь
дифирамбы! Наслаждайся! Тебе недолго осталось, и спеши ловить каждый миг.
- Это нечто новое.
- Все это старо, как мир. Тебе никогда не сравниться с Сетом по части
хитрости, коварства, вероломства и великого искусства продавать. Сегодня он
охотится за членами Семьи и он премного преуспел. Он уже вывел из строя мать
и сына, одну за другим, и остальные, проникнув в суть его, разбежались. Нет
и не будет мира, когда царит в мире подлость. Скоро подойдет и твой срок,
Кебес.
Тот молчал. Темное лицо его еще больше потемнело, складки превратились
в узкие глубокие прорезы, глаза совсем утонули в щелках век.
- Почему я, Тот? - сказал он вдруг.
- Что?
- Почему я? Почему меня ты избрал объектом для своих непонятных
исканий? Благодарю, конечно...
- Ты, видно, меня не так понял, Себек.
- Подожди-ка, Тот. Помолчи. Я понял то, что понял. Сет мне друг, так?
Друг. Нехорошо предавать друзей. Пусть сначала он предаст меня, а там
посмотрим. Сам посуди, Мес: я Архонт. Кто меня сделал им? Сет. Кто поддержал
меня, тогда как все вы были против? Сет. Кто устранил ненужных и виновных?
Сет. А вот твою роль здесь, Тот, я что-то не угадываю.
Даже в этом бушующем мире приходило время ночи: здесь это выражалось в
том, что небо медленно засыхало красно-коричневым струпом, утрачивая свою
дневную окраску свежераскрывшейся раны, - темнело. Мес взглянул наверх.
Кебес сидел, ожидая ответа.
- Ответа не будет, - наконец сказал Мес. - Ты спрашиваешь: почему ты?
Не знаю. Ты казался мне разумным. Нет, ты, конечно, разумен, но как-то
по-своему. Все вы как-то иначе, по-другому мыслите. Странно. Сет тебе
друг... Но в такой же степени он друг и всем нам. Он опустил голову, а затем
громко произнес:
- Гогна!
Острый его взгляд впился в Кебеса. Но на того это слово, сверх всяких
ожиданий, не произвело ровно никакого впечатления. Каменный лик его не
шевельнулся ни одним мускулом, глаза не выглянули из бойниц век. Неподвижный
и почти величественный, восседал он на своем троне и смотрел на Меса с
высокомерием.
Когда Мес занес уже было ногу над первой ступенькой, он вдруг вспомнил.
- Пой, хор! - приказал он.
И уже за своей спиной услышал, как хор заголосил:
- Ты, воздевший рога Хатор, рыкающий зевом Сехмет, крадущийся по ночам
тенью-Анубисом, ты, рождающий волну и заливающий пламя, несущий и мир, и
меч, воцарился навеки, крокодил победоносный!
x x x
Сын бога. Сын бога. Когда человек, взыскавший все почести и грехи
земные, пресыщен и утолен, когда кровь и порфира не пьянят его более, а лишь
тяготят подобно тайному знанию, он начинает именовать себя сыном бога. Вот
что предшествует этому - шествия жестоких жрецов, лица в гордыне живущих,
безобразные обагренные истуканы, факельные отблески на золоченых митрах,
трон и - титул - Сын Бога. Действо еще более величественное и мрачное. Сама
жизнь протестует и, стеная, все же подчиняется нелепым, человеком
установленным правилам, чтобы потом, подобно вырвавшемуся из узилища плотины
потоку, смести и самого человека, и его странные законы. Сын бога. Что в
имени, коли не пребываешь таким? Звук пустой и гулкий. Живые мумии-фараоны,
восточные сатрапы и цари, насурьмленные и пропитанные благовониями, Цезарь,
Август, Нерон, Коммод, Элагабал, - сердца жестоковыйные! Как спасетесь,
ежели не смирились? Верблюды, сквозь игольное ушко протискивающиеся!
Время неосязаемо для человека. Оно - просто нечто, его сравнивают то с
рекой, то с потоком, что в сущности одно и то же, хотя сравнение это,
по-моему, довольно образно. Но, несмотря на это, человек не понимает и не
может понять время. Часы, складывающиеся в дни, а те - в годы, для него
проходят незаметно, а потом наступает момент, когда он говорит: "Эва!
Смотри, а жизнь-то уже прошла! Это ж надо же!" Неразумный! А на что жизнь
тебе?
Я помню все. Пусть твердят полоумные, что те, кому дано больше, чем
век, живут одним днем и памяти не имеют. Память их остра и тверда. Но
некоторые из них не хотят помнить. Это их выбор. Я помню все. Когда-то -
было это в сияющие века пирамид и власти золотого урея, - преисполнившись
знания и умения, я высек некоторые мои мысли на некоем зеленом камне. Ныне,
находя в древних алхимических фолиантах те мои слова, я понимаю, что давно
утратил подлинный их смысл и что теперь они не более, чем звук пустой и
гулкий. Помните? "Истинно. Несомненно. Действительно. То, что находится
внизу, подобно находящемуся наверху, и обратно, то, что находится наверху,
подобно находящемуся внизу, ради выполнения чуда единства". Согласно мне
сегодняшнему, речь тут идет о половом акте. Дальше в той штуке, которую
называют Изумрудной Скрижалью, слова и понятия становятся все запутаннее,
пока разум, эта уставшая ищейка познания, не начинает крутиться на месте,
ловя себя за хвост. Но кончается толково: "Вот почему я был назван Гермесом
Трисмегистом - обладающим познаниями троякой философии мира". Нескромно, но
есть, есть в этом самодовольстве что-то, что притягивает и заставляет
уважать. В те времена я был довольно толковым парнем. То не была моя
автобиография, вырезанная в камне. То были всего лишь некоторые отвлеченные
мудрствования, коими я забавлялся то ли на сон грядущий, то ли с мыслью об
обескураженных потомках. Впоследствии вокруг них выросли целые горы и леса
алхимических бредней. Я к этому не имею ровно никакого отношения.
Ну, а раз речь зашла о потомках - так прямо, просто даже без уверток, -
то я и их помню, всех до одного. Речь идет о моих сыновьях. Все они -
личности известные, упоминаются то там, то здесь, причем в источниках, седой
авторитет которых никем не ставится под сомнение. Я не был рекордсменом по
части деторождаемости среди всех обитателей Вершины, кое-кто меня в этом
даже переплюнул, но и мои достижения не так уж плохи: у меня было восемь
сыновей. И это еще если исключить из списка тех, кому я лишь приписывался в
качестве родного папы. Восьмеро - это точно, мои. Остальные - быть может,
фикция, возможно, подвох.
Он лежал с закрытыми глазами на кровати, своей кровати, под
приспущенным балдахином. В комнате свет не горел, а поэтому давно уже
темнота снаружи влилась сюда через окно и затопила комнату, сделавшись особо
черной по углам, под столом и кроватью, - там стояли озерца чего-то чернее,
чем мрак. Он лежал с закрытыми глазами и, похоже, спал. Что такое память?
Это сны. Мы гоним память, но она мелкими бродильными пузырьками всплывает в
наших снах, от нее никуда не денешься, и ночные видения поэтому - что-то
вроде второй жизни, жизни в прошлом. Память не бес, ее не изгонишь
экзорцизмами, ее не проводишь вежливо за дверь, чтобы она, будто непрошеный
гость, мокла под осенним дождем забвения, она всегда с тобой и всегда -
жива.
Его имя было Пропилей. В этой своей ипостаси он никогда не соперничал с
Янусом, также привратником, а покровительствовал скорее путникам и вообще
всем идущим по дорогам, нежели покушался на смелое владычество над всяким
началом. Гермы были его символами, разрушить их значило навлечь на себя
тяжкий грех и гнев его. Поэтому Геростратов не находилось. Символом его была
герма.
Он находился на перевале. Здесь свистел и плакал ветер и навалены были
обо - кучи гладких шлифованных камней. Вдали возвышался длинный, истрепанный
ветрами шпиль субургана, возле росла кучка уставших голых
полукустарников-полудеревьев, похожих одновременно на внезапно одумавшееся
оседлое перекати-поле и куст терновника - излюбленное пристанище плакальщика
баньши. Странно, но он видел только свой перевал, остальные детали, как-то:
горы, вершины, вечные снега, ручьи и водопады, - были скрыты густым туманом
нежелания их видеть. Итак, только исхлестанная всеми ветрами лысина перевала
и он, Пропилей.
Самое странное было то, что он знал, что будет дальше. Он даже знал, в
каком порядке будут являться ему его сыновья.
Возникли звуки свирели. Потом они замолкли, и послышалась песня. Судя
по словам и мотиву, это была нехитрая пастушеская песня, коей члены этой
достойной корпорации тешат свой слух, когда сгоняют разбежавшихся овец в
одно стадо.
Он знал правила. Длительной беседы здесь, на этом перевале, быть не
могло. Поэтому он просто поприветствовал подошедшего, когда тот приблизился.
Первый путник был красивым светловолосым юношей с печальным взором, приятным
голосом и хрестоматийной свирелью в руках. Существовало два варианта его
смерти: согласно Овидию, юноша этот был превращен в камень (сразу, сразу
отбросим эту версию, вот же он, передо мною стоит, и не каменный совсем);
согласно же Феокриту, а потом с ведома его и Вергилию, этот бедняга кинулся
со скалы в море (почему-то все время со скалы они кидаются в пучину; видно,
Греция все-таки место довольно каменистое, булыг разных там много, вот и
бросаются они с них - бульк!) из-за неразделенной (с его стороны) любви.
- Привет, сынок! - сказал он - довольно ласково.
- Здравствуй, отец мой! - почтительно, но печальным голосом отозвался
бедный юноша. - Я играю на свирели. Вот послушай, - и он снова заиграл, в то
же время медленно проходя мимо.
- Молодец, - крикнул Пропилей удаляющемуся. - Только больше со скалы не
бросайся. Там, где ты сейчас, и воды-то нет.
Ответ был неразборчив: первый путник ушел.
Послышалось ржание невидимых лошадей, цокот копыт, и на перевал
вылетела колесница, которой стоя правил высокий мужчина с черной бородой, в
развевающемся красном плаще, сандалиях и с мечом на поясе. Он не стал
осаживать своих скакунов перед сидящим, бравируя и красуясь, а просто
немного натянул поводья, заставив колесницу катиться медленнее. Мастерски
правит он лошадьми. И он когда-то полетел вниз со скалы, но хоть имя свое
увековечил: покрытое пузырями от выдоха его умирающих легких море стало
Миртойским. И загорелись на небе новые звезды.
- Возничий! - сказал Пропилей.
- Да, это я. - Лошади легко шли, колесница катилась.
- Хорошие лошади.
- Да, ничего. Ну, пока.
- Пока.
И, когда колесница уже скрывалась за бугром перевала, крикнул:
- Ты... осторожнее правь. Разобьешься.
И получил ответное:
- Ладно.
Там, где он, наверно, нет лошадей.
Сколько всего было аргонавтов? Похоже, они и сами толком этого не
знали. Аполлоний говорит - пятьдесят пять, называя их всех по именам. На
самом деле, наверное, меньше. Гораздо меньше. Но вот, идут двое - ать-два,
раз-два! Два брата -акробата, оба на "Э". Оба - с мечами. Оба - с щитами.
Оба - в полной боевой выкладке. Ать-два! Идут.
- Здравижелайотецнаш! - Отличные крепкие молодые глотки. Здоровые
сильные тела. Не знаю, как они умерли. Наверняка, как и все герои, своей
смертью, в уютной мягкой постели, в окружении многочисленных жен, детей,
полужен, полудетей, не жен и приемных сыновей.
- Иэх! - восхищенно крякнул он. - Чудо-богатыри!
- Уррррряааа!
Ать-два, ать-два! Топот смолк.
Да. И куда девать эту боевую мощь, эту силу, эту, можно сказать,
молодецкую стать, когда там и войн-то нет!
Подошел еще один юноша. Красота его была явственна и дивна, хотя слово
"юноша" давало намек только на его прошлое, не на настоящее, Потому что - он
был обнажен - у него были женские груди и томный взгляд, и под честно
выставленным напоказ мужским достоинством угадывалось еще темное нечто, что
другой стал бы скрывать, а этот никогда, - ведь это его тело, его естество,
а поэтому что скрывать? Все люди должны быть такими, славными совершенными
андрогинами, гермафродитами, утоленными и нашедшими на все ответ. Я его не
любил.
- Гермафродит! - сказал, будто бросил.
- Да, отец?
- Ну, иди, иди, чего встал!
- Иду, отец.
Вялая пресыщенная тварь. Ушел. Мог бы совсем не приходить.
И вслед за ним - на тебе, пожалуйста! - такой же, подобный. Конечно, не
такой выраженный, но все-таки... Красив, статен, но...
- Прости меня, отец!
И вечно прощения просит! За что? За то, что лошадьми был растерзан? Или
за то, что был утехой для этого быкоподобного полусмертного?
- Отстань!
- Нет. Прости.
- Ладно. Иди себе с миром.
Пусть успокоится. Верно, нет там его огромного покровителя, и гложет
его боль и раскаяние.
Восемь у меня сыновей. А путевых - только двое. Эти - все в меня, не то
что те, с жидкой кровью их матерей в жилах. А уж эти-то мои.
Он остановился недалеко, возле кучи камней. Был он невысок, коренаст, с
широким хитрым смуглым лицом и с серьгой в ухе. Большой, бесформенный рот
его, полный белых крепких зубов, приветственно скалился. Этот хитрый и
ловкий разбойник, парнасский обитатель, самый вороватый среди людей, был рад
видеть своего отца.
- Подойди! - приказал Пропилей. Первый раз за все это время он
улыбнулся. Человек шагнул к нему, они обнялись.
- Я не тороплюсь, - сказал человек с серьгой.
- Ты совсем не изменился.
- Да. Ведь там не меняешься. И потом, таким ты меня видел последний
раз. Я решил оставаться таким же.
- Ну, как ты?
- Как всегда, великолепно.
Они оба засмеялись.
- Ты хороший сын, - потрепал его по щеке Пропилей. - Дарую тебе
безопасный проход по всем дорогам, которыми тебе придется ходить. Человек
поцеловал ему руку.
- Ну, я пойду.
- Иди, иди. Иди! Не надо задерживаться.
Прежде чем уйти, человек обернулся и помахал рукой. Он замахал ему в
ответ.
Ветром выл перевал, свистел камнями обо, махал указательным пальцем
шпиля субургана. Пан, сын мой! Вот возник и ты. Ты все такой же веселый и
разбитной, бес мой полуденный, такой же жизнелюб, которому пришлось
подчиниться и поневоле уйти. Но почему печаль в твоих глазах? Почему она
затаилась там, не находя выхода? Зачем ты пустил братьев твоих, и они пошли
перед тобой, никчемные и пустые, тогда как ты хочешь сказать мне что-то
действительно важное? Ведь я люблю тебя. Причинишь ли мне вред или,
наоборот, захочешь сохранить меня?
Выл перевал. Когда я уходил, то новое, что ты так ненавидишь, только
устанавливалось в мире. И я, предчувствуя грядущие силы, ушел, чтобы не
возвращаться. Ты плакал тогда, и вся природа плакала, ибо я был ее пастырь.
Поля и леса заходились в безудержном плаче, и стада и долы заходились в
плаче безудержном. Я же надеялся все идет к обычной смене мировых сил, к
безболезненному толчку, в конце которого Вселенная станет опять как мать,
избавившаяся от своего дитяти, который для нее и бремя, и счастье. Но не так
все. Вы не пасете стада людские, а избиваете их, соделав ареной своих
гладиаторских сражений. Боитесь друг друга. Ненавидите. Лжете. Тем самым не
людям вред несете, а себе самим, выталкивая друг друга в мертвенный Хаос.
Но что там?
Там нет ничего. Не вам, живым, знать об этом. Но я удивлен: если уж ты,
вожатый, не знаешь, то кто знает? Кто скажет? Ветер, насвистывающий на
свирели скал свои незатейливые мелодии неслышного разрушения.
Что ж. Я разочарован.
Смысл вещих снов не обязательно должен быть ясен и прозрачен, как
родниковая вода. Ты же сам оракул, отец. Подумай.
Но ты ничего еще не сказал.
А ты ждал - вот сейчас он будет говорить про Гогна, сейчас - о нашей
участи. Но ты все равно не поймешь меня, так что толку? Ты уподобляешься
незадачливому путешественнику, полагающемуся на нелепые россказни старых
карт с изображениями собакоголовых людей и морских чудищ. Не проще ли все
разузнать самому?
Как?
Я скажу тебе: Гогна вовсе не такие страшные, как их малюют. Ты знаешь
их, отец. И ты сразу узнаешь их, если догадаешься, что это они.
И это все?
Но он уже уходил, звучно постукивая своими копытами по камню дороги. Он
не оглядывался, да я и не желал этого. Сказал ли он все? Вернее, подойдет ли
он, этот ключ, что он мне дал, к той заржавленной скважине, провернется ли в
ней со скрежетом, и откроется ли старая дверь, ведущая в камеру с древними,
непознанными ужасами?
Мес проснулся, сел и медленно провел по лицу рукой.
ХОР
Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые
введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на
себя скорую погибель.
И многие последуют их разврату, и чрез них путь истины будет в
поношении.
И из любостяжания будут уловлять вас льстивыми словами; суд им давно
готов, и погибель их не дремлет.
Ибо, если Бог ангелов согрешивших не пощадил, но, связав узами адского
мрака, предал блюсти на суд для наказания;
И если не пощадил первого мира, но в восьми душах сохранил семейство
Ноя, проповедника правды, когда навел потоп на мир нечестивых;
И если города Содомские и Гоморрские, осудив на истребление, превратил
в пепел, показав пример будущим нечестивцам,
А праведного Лота, утомленного обращением между людьми неистово
развратными, избавил, -
Ибо сей праведник, живя между ними, ежедневно мучился в праведной душе,
видя и слыша дела беззаконные: -
То конечно, знает Господь, как избавлять благочестивых от искушения, а
беззаконников соблюдать ко дню суда, для наказания,
А наипаче тех, которые идут вслед скверных похотей плоти, презирают
начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших,
Тогда как и Ангелы, превосходя их крепостию и силой, не произносят на
них пред Господом укоризненного суда.
Они, как бессловесные животные, водимые природою, рожденные на
уловление и истребление, злословя то, чего не понимают, в растлении своем
истребятся;
Они получат возмездие за беззаконие: ибо они полагают удовольствие во
вседневной роскоши; срамники и осквернители, они наслаждаются обманами
своими, пиршествуя с вами;
Глаза у них исполнены любострастия и непрестанного греха; они прельщают
неутвержденные души; сердце их приучено к любостяжанию; это - сыны
проклятия.
x x x
Когда лучи красные солнца падают отвеснее и под более острым углом,
когда солнце не в зените и уже не так жарко, а более милостиво и даже нежно,
в мир приходят тени. Они, тени, остры и глубоки, в них можно сунуть руку и
дотянуться до сокровенного, они, тени, протягиваются, долгие, и от великого
утеса, и от бедной былинки между треснутыми камнями, огнем прокаленными
солнца. Они, тени, по наступлении долгожданного вечера вновь воюют себе мир,
долгие, черные, пересекают долины, леса, горы, города, людские души и не
успевают спастись - погибают в водах тьмы - потопе ночи. Черные, долгие,
резкие, они - лишь временщики, краткие властители перед приходом владычицы
более страшной и всепоглощающей - тьмы. Тьма захлестывает их, и они,
становящиеся бессильными, хлипкими, размытыми, погибают.
Как уже говорилось неоднократно, мне, Магнусу Месу, никогда не
надоедало вновь и вновь приходить в этот мир. Он, Магнус Мес, снова и снова
шел к оракулу Омфала, чтобы пророчить там. Чугунно-серые, пенились горы.
Цикады в щелях камней цепенели. Верхушки холмов вдалеке чуть темнели.
Дневные животные прятались в норы.
Ночь наступала.
Пришел он в земли те, и вот, храм пред ним. И вошел он в храм тот, и...
Никто его не встретил. Моментально насторожившийся Мес осмотрел пустую
комнату позади оракула, услыхал смутный шум, говорящий об огромном скоплении
народа в Омфале, и, открыв окошечко, заглянул туда.
Святилище было полно людей. И были эти люди злы и плохо настроены и
агрессивны. Толпа бушевала вокруг священной статуи, бывшей однажды
вместилищем святого духа, и возле постамента бушевал гнев и недоверие толпы.
С улыбкой глазели на это лики с потолка.
Но что самое худшее - Мес увидел в глубине зала закованных в сталь
солдат. Это, без всякого сомнения, были люди Брагансы. Антихрист решил
установить свою пяту посреди вотчины бога.
Вбежал Снофру. Он был бледен и испуган.
- Беда, герр Мес, - проговорил он. Губы его прыгали. - Король Браганса
оцепил святилище своими солдатами. Он требует чуда.
- Чуда? - переспросил Мес. - Но разве не был он уже свидетелем чуда?
- Ему мало этого, - отвечал Снофру. - Он хочет всенародного чуда. Иначе
он сроет до земли стены Омфала.
- А что люди? - спросил Мес. - Что они говорят на это?
- И они, - отвечал Снофру, - и они, герр Мес, хотят чуда. Они раскалены
до предела. Арелла с ними, пытается утихомирить толпу, но ей пока ничего не
удается.
- Мнение толпы непререкаемо, Снофру, - сказал Мес. - Скажи хорупусть
поет. Скажи человеку с гонгом - пусть подает сигнал. Скажи Арелле - пусть
приготовится. Мы начинаем.
Снофру выбежал. Мес опустился в кресло. В окошечко проникал чад от
горящих факелов, которые держали в руках люди Зета Брагансы.
- Дьявол, - сказал Магнус Мес.
Ударил гонг. Рокот толпы не стал тише, а, наоборот, стал нарастать.
Гонг ударил снова, и начал расти голос хора.
- О-о-о!
Парадоксально гармонично одновременно с этим нарастал и голос толпы.
- О-о-о! А-а-а! О-о-о!
- Даммм! - запел гонг в третий раз.
- Оракул слушает, - сурово и надменно разнеслись слова жрицы. Видно
было, что толпа заколебалась. Среди этих серых людских тел хитро спрятались
переодетые умелые провокаторы, но и они сейчас не знали, что делать. Люди,
привыкшие падать ниц под одним только яростным взглядом служительницы
оракула, опомнились и начали приходить в себя. Пришли в себя и лазутчики. То
тут, то там в толпе стали возникать шорохи и приглушенные диалоги - очаги
напряженности.
- Оракул слушает, - повторила жрица.
Железная шеренга в глубине Омфала пошевелилась. Размеренно тесня толпу,
вперед пошли люди короля Зета Брагансы.
Арелла не дрогнула. Ее лицо исказилось не мятой гримасою страха, а
вдруг вздыбилось и застыло страшной маской слепого гнева, она скрежетнула
зубами.
- Как смеете вы, черви, идти к алтарю оракула с оружием в руках? - Этот
голос, сиплый и еле сдерживаемый от великой ярости, поверг в ужас многих
людей, и они против своей воли пали на колени. Но солдаты еще шли.
- На колени!
Звук этого голоса, исходящего из слабой груди женщины, имел какую-то
силу: солдаты встали.
- На колени!
Шеренги дрогнули. Каменные лики потолка язвительно заухмылялись.
- К оружию! - громко бросил еще один голос, и перед солдатами очутился
сам король. Сейчас Браганса был в боевом облачении, в руке он держал
отсвечивающий белым клинок. Этим клинком он указал на постамент Ареллы.
- Вперед! Это не более чем пустое место!
Солдаты вновь двинулись вперед, и толпа, эта подвластная прямым
приказам масса, также поперла, наседая на помост. Арелла уже видела совсем
близко их, людей, которых видела всегда через фиолетовую призму горделивой
властности, и вот, уже рядом они, ополчились на меня сильные!
- Назад!
Снофру был очень властен сейчас. Он стоял выпрямившись, с простертой
над толпою рукой, с каменеющим лицом, на котором сверкали глаза.
- Вперед! - Голос Брагансы.
- Назад! Или Трисмегист сожжет вас огнем!
- Вперед! - снова крикнул Браганса.
Снофру стал что-то говорить, и в этот момент голос отказал ему. То ли
дав хрипотцу, то ли закашлявшись, он на мгновение умолк. Он поднес сжатый
кулак к груди, лицо его напряглось, лоб прорезали мучительные складки: он
пытался снова взять контроль над собой. Но и этого мгновения хватило, чтобы
первый человек из толпы, самый храбрый и злой, взобрался на помост рядом с
ним. Снофру глянул на него - в глазах ничего, кроме изумления, - человек
ударил его коротким ножом, толкнул в толпу. Мес вскочил, не веря своим
глазам. События развертывались стремительно. Арелла вскрикнула. Тело жреца с
раной в плече, забрызганной кровью, исчезло в толпе. На помосте было уже
шестеро. Все они шли к Арелле. Мес никогда в жизни не видел ничего гнуснее
их улыбок.
Когда он возник прямо посреди них, молчаливый и как бы погруженный в
себя, они оцепенели. Жезлом он смахнул двоих с помоста, одного послал под
потолок - висеть, держась за один из ликов, троих убил тут же, на месте.
Толпа ахнула, и звучало это именно как "а-ах!" - и схлынула. Теперь она
смотрела на него с расстояния. С громким криком висевший под потолком
сорвался и рухнул вниз, вдребезги разбившись о белый пол великого святилища
Трисмегиста. Наступила немотная тишина. Казалось, один Браганса ничему не
удивляется. Но и он тоже молча смотрел на Меса.
- Ну ладно, - произнес тот, и эти слова стали в тишине такими же, как и
удар гонга, - громкими и отрывистыми. Он взял Ареллу за руку. - Пойдем.
Тысячеголовая гидра перед помостом вздрогнула и подалась вперед, под
давлением голоса Брагансы, вновь скомандовавшего атаку. Мес остановился,
сказал Арелле" "Иди", а потом, когда она исчезла, повернулся лицом к толпе.
- Опять, что ли? - спросил он ее.
- Возьмите его! - крикнул из тела толпы Браганса.
Мес жезлом разделил толпу надвое, и из образовавшегося широкого прохода
поднялось, покачиваясь, горизонтально лежащее в воздухе истерзанное тело
Снофру. Мес тихо смотрел на него, шевеля губами, как будто читая отходную,
пока тело жреца медленно плыло по воздуху к помосту. Здесь оно неслышно
улеглось и затихло недвижимо. Темная густая кровь оросила камни помоста, и,
как будто отвечая этому, единственная слеза скатилась по щеке Меса.
Он молча повернулся к тупо взиравшей на происходящее толпе, и под
властью его жезла в воздух поднялись, извиваясь, уже трое живых. Эти люди
добили раненого жреца.
- Превратитесь, вы трое, в змею, крапиву и статую, - сказал негромко
Мес, и они, закричав, превратились: один - в отвратительную желтую змею, тут
же растоптанную ногами забоявшейся толпы, другой - в жухлый крапивный пук,
отброшенный далеко под помост, и третий - в уродливую каменную статую,
которая упала на пол и разлетелась на множество кусков.
Толпа шарахнулась назад, и тут, растолкав всех, вперед вышел Браганса.
Я хотел видеть тебя, Трисмегист, видеть во плоти, а не в камне, как в
прошлый раз. Ты теперь также облечен Властью? Да, и ты дал мне ее. Будь же
благодарен мне за это. Я благодарен, но и не понимаю: ты, как всегда,
пограничник, ни за тех и ни за этих. Зато ты против. Говори же с ним, со
своим установленным противником, не со мной. Зачем ты напал на дом мой,
освященный моими словами? Я все могу. Я - Rex Mundi. Я имею на это право.
Никто не имеет права. Ни у кого нет прав. Нет права и у тебя, человек. Я -
Лжечеловек, великий борец. Ты - ничто, песчинка в доме бога. Ты - тоже
ничто, но мы хотим сделать из тебя что-то. Например? Например, нашего
пособника. Какое неприятное слово ты выбрал! Пособник! Пособник, сообщник,
содельник. Преступление, беззаконие, смерть. Против него ли ты? Да, я против
него, но не за вас. Ибо я перестал слепо жаждать его крови, которая и так
уже один раз пролилась. Что - переговоры? Если возможно. Мой друг - Сет. Он
являлся мне и благословил меня. Заплачь слезами восторга, и тогда картина
твоего откровения будет полнее. Нет, Трисмегист, ты не наш. А кто дал тебе
язык - выбирать? Сет дал мне язык. Арес дал мне язык. И другие, наши, дали
мне язык - выбирать и решать. И ты был среди них, когда был еще наш. Ибо я -
повелитель над вашим роковым, многовековым ужасом. Я - повелитель над Гогна.
При этих словах Мес застыл на месте. Он не ожидал услышать это слово из
уст Брагансы, хотя и знал, что перед - не обычный человек. Он медленно
спросил.
Гогна? Ты сказал - Гогна? Приятно видеть тебя удивленным, Трисмегист.
Да, я сказал "Гогна". И... где они? Они перед тобой. Что? Хм. И на этот раз
ты не ослышался. Они перед тобой. Вот они. Видишь? Вот эти люди, вот они, -
это Гогна. И другие, которых здесь нет, - они тоже Гогна. И многие на многих
мирах - и они Гогна. Почему? Потому что они ни во что не верят. Они
неверящие, неверующие, и потому они - Гогна. Они властны только над самими
собой и не следуют законам миров, а потому они - боги самих себя, правящие
своими собственными маленькими мирками. Они - Безглазые Боги, ибо не видят
ничего вокруг. Что же, они не правы?
Браганса рассмеялся.
Почему же, они по-своему правы. Просто они тупы, жестоки, коварны,
двуличны, подлы и поэтому - легкая добыча для меня и тех, кто надо мной. Они
хорошо организуются, прекрасные исполнители, легко наводят страх и абсолютно
не приручаются. Это - цепные псы, Трисмегист. Сыны проклятия.
Мес начал понимать. Новыми глазами он взглянул на окружающих его. Он
увидел все то же. Он увидел живую, дышащую, молчаливую, подвластную, серую,
злобную, - он увидел толпу. - Гогна, - сказал он, и лица повернулись к нему.
- Гогна!
Они кивнули.
- Вы - Гогна!
Они знали это.
- Гогна!
- Да.
В комнатушке позади Омфала Арелла ждала его. Она была испугана, но не
настолько, чтобы потерять рассудок. Он быстро подошел к ней и взял ее руки в
свои.
- Послушай, Арелла. Тебе сейчас нужно идти. Все равно куда, потому что
через несколько часов это место перестанет существовать... Ничего не говори.
Просто делай. Здесь нечему гореть, наверняка они ничего не тронут. Но дух
Омфала покинет его. Я - этот дух. Понимаешь? Вот тебе моя трость. Как ты
видела, это не простая трость. Береги ее. Что еще? Ничего. Все. Иди.
Арелла подняла к нему свое лицо.
- Я люблю тебя, - сказала она.
Он пошатнулся.
- Иди, - сказал он. - Иди. И не говори больше ничего.
Она ушла.
В Омфале статуя Трисмегиста, внезапно разваливаясь, рухнула на головы
присных Брагансы.
x x x
Видение Гогна ошарашило его, но не изумило. Где-то среди подводных
каменьев потоков души его уже скрывалась подобная загадка, однако даже он не
предполагал, насколько нелепы и дурны законы мира. Знал ли истину Ховен,
строя ковы Адонису, и знали ли ее прочие, поддержавшие первого? Но,
задаваясь этим мысленным вопросом, Мес и не подумал включать Сутеха в свою
вопросительно-озадаченную фразу. Конечно, тот обо всем знал. Он и есть
настоящий творец этого плана.
Внутри него стала подниматься свирепая волна, пестрящая образами
насилия и мести, но он что есть сил подавил ее. Каков выход? Он не знал.
Все, чего ты боялся, все, чего сторонился, но куда всетаки влез,
совершилось, причем самым худшим образом. Получается, что я - и здесь на
границе. На границе двух сил, враждебных и вступивших в открытую борьбу,
битву молота и наковальни, а я получаюсь чем-то вроде податливого бруска, по
которому лупят с одной стороны, а с другой мешают вырваться из этого
сумасшедшего ада. Я уже не вопрошаю безмолвный космос, где же справедливость
и простейшая благодарность. Ни к чему. Нет ничего. Только обнажившиеся,
брызжущие кровью интересы, перекрученные в борьбе идей. А я, хоть и в
центре, но и в стороне, - как тот несчастный козел, мясом которого
воздавалось отпущение. И вновь злоба и гнев поднялись в нем.
Но он не давал им выхода. Недавно ты поддался пламени ненависти, и оно
сожгло - тебя же самого! Всего лишился. Вотчина бога под пятой человека.
Продолжаешь оставаться не Архонтом. И всеми забыт. Дьявольский план Сета
предстал перед ним во всей красе. Единственное, чего он никак не мог понять,
- как этот исстрадавшийся, балансирующий на краю вселенской катастрофы,
свихнувшийся мир еще не свалился в ту пропасть, которая ему уже уготована? В
ту могилу, которая уже вырыта ему? Видно, мир - существо куда более живучее,
чем многие представляли и представляют себе. И более фатальное. Даже не
обнаруживая явно признаки надвигающегося конца, тем глубже сокрыл он эти
симптомы в пучинах своего естества: в течении рек, в вышине гор, в полете
птиц, в трепетании древесных верхушек.
Ему оставалось одно - найти Мир Адониса.
Однажды - а это было давно, - когда его еще не волновала столь
конкретная цель, а интересовали скорее явления абстрактные, умозрительные,
он решил узнать, что такое Бог. Не те Элохим, большую часть которых он мог
наблюдать постоянно вкупе с их настроениями, характерами и внешностями, но
тот метафизический Истинный Бог, Творец, демиургической волею коего многие
объясняли рождение и строение мира. Ему не пришлось с кем-либо советоваться
- визионеры вроде Сведенборга и Данте еще не родились. Итак, он решил
дотянуться до истины.
В легендах детства, когда, маленький, еще не способный ходить, но уже
мыслящий, лежал он в своей гимном воспетой колыбели, а его мать пела ему эти
древние песни, ему довелось услышать о существовании Великих Спящих. Эти
Спящие, Сном своим длящие мир, все еще спят и, возможно, никогда не
проснутся. Помню, это уже тогда удивило меня: как это, никогда не проснутся?
Что, так и будут спать? Мой маленький ум никак не мог смириться с такой
бессмыслицей. Но моя мудрая мать сказала мне: и твой отец, и твои дяди
кровно заинтересованы в том, чтобы Великие Спящие никогда не проснулись.
Потому что, когда они проснутся, и потянутся, и вдруг увидят этот
удивительный, несовершенный мир, ими когда-то созданный, и увидят людей,
созданных когда-то ими же, и увидят Вершину и власть ее, и многочисленных,
жадных, темных Детей Нуна и власть их, и увидят других и их власть, гнев
поднимется в них, и Великие Спящие уничтожат мир. А пока они спят, длится и
жизнь этого мира. И, заключила мудрая мать моя, длится и наше им правление.
Но Мес вернулся к этим еретическим мыслям позднее, и так как к тому
моменту он был уже много мудрее себя, младенца, так как постиг уже некоторые
тайны, основами лежащие под загадками света, так как стал уже ходячим
символом рунной мудрости, и многие пытались расшифровать эти руны, - ему все
же что-то удалось. Он выдвинул свою, герметическую теорию.
Бог есть бесконечная духовная сфера, центр которой находится в любой
точке вселенной, а окружность нигде. Эта сфера, где ничто не случается,
ничто не проходит, ничто не гибнет, где все времена суть настоящие, отмечает
не только те события, которые уже произошли в дольнем мире, но и события
грядущие.
Позднее он пересмотрел эту свою дерзкую концепцию, склонившись более к
фантомам своих детских лет, - к осознанному пониманию присутствия Спящих. Но
и людское простонародное отношению к Богу ему очень нравилось ("он добрый,
хороший. И он один"). В целом же, не все так сложно. Но и не все так просто.
Может, Спящих много. А может, и нет: есть только один Спящий, который
никогда не просыпается. От его имени выступали многие. И он сейчас решил
навестить самого известного из них.
Не всякому дано умение сдирать со Вселенной ее шкуру - чихая, он
отдирает от горячих звезд-карликов пыльные лохмотья галактик, обнажая гнилую
мездру бесцветных туманностей и тошнотворные язвы черных дыр, оголяя
кровоточащие вздрагивающие сердца пульсаров и сытые желудки благоденствующих
планет. Вселенную, этот залежавшийся труп, безжалостно кромсают, соскабливая
с него слой за слоем, - вот и пульсары отправляются в ведро для отходов, с
хрустом и хлюпом отходит еще один покров, и тут глазам трупораздирателя
открывается великое множество мельчайших шариков, отдаленно напоминающих
клетки этого гигантского тела. Каждый из них столь мал, что не занимает и
одной миллионной доли вивисецируемого организма, и столь велик, что вмещает
в себя все, что только можно себе представить. Они пульсируют, мигают,
вздрагивают, светятся, разноцветные, немые, они говорят. Это - Вихрящиеся
Миры, и у каждого есть или был обитатель. И если в нем есть нужда, его надо
искать. Это не так трудно, как кажется сначала, но есть здесь свои нюансы. В
первую очередь, откинем черные шарики, где не светится жизнь. Это - мертвые
Миры, они скоро погибнут. Потом отбросим слабо светящиеся, мигающие,
колотящиеся прерывисто, словно маленькие неуемные сердца, - они скоро умрут.
Остаются миры разноцветные, горящие сильным, ровным пламенем. Это то, что
нам нужно. О, не думайте, их совсем немного, и долго искать уже не придется.
Не всякому дарована сила - содрать со Вселенной ее пыльную, пропахшую
потом звезд шкуру.
Здесь была улица. Он усомнился в правильности своего выбора. Улочка
была небольшая, по сторонам возвышались шпалеры вьющихся роз, чей сильный
аромат густо стоял в теплом воздухе. За этими кустами ничего не было видно,
зато в самом конце улочки виднелся ухоженный домик с красной крышей и
темными ставнями. Мес направился к нему. Оказывается, кусты укромно оплетали
затаившиеся в их тени скамейки, и на одной Мес увидал Жиро. Тот сидел и
читал какую-то книжку. Он поднял глаза, и они встретились взглядом. В глазах
того Мес внезапно прочитал какое-то странное торжество, но тем не менее ни
тот, ни другой не кивнули. Но Мес уверился в том, что попал правильно.
Вблизи дом выглядел следующим образом: крыша, крытая темно-красной
черепицей, розоватые стены, крестообразные фрамуги, дверь, позаимствованная,
видимо, из какого-то средневекового собора, - с многочисленными резными
фигурками святых и несколькими сценами, смысл которых уже был утрачен за
давностью событий. Мес вежливо и троекратно постучал, но ответа не услышал.
Тогда он вошел и оказался в небольшой передней. В углу стоял посох. Под
деревянную скамью были задвинуты простые истрепанные сандалии. На гвоздике
висел терновый венец. Вешалку украшал старый грязный хитон, весь в
подозрительных пятнах. Мес толкнул еще одну дверь.
Тут его встретил некий Рафаэль Гольбах - с ним Мес никогда не
встречался, но много о нем слышал. Этот Рафаэль Гольбах молча обрызгал Меса
какой-то холодной и обильной водой, толкнул к следующей двери.
Там Меса принял небезызвестный Габриэль Катабан, с брезгливой миной
щепотью зачем-то прочертил перед и над ним воздух, направил далее.
В большой комнате Мес снова увидел Жиро, одетого теперь уже в
торжественные одежды.
- Войди, - провозгласил тот, - и пройди меж этих двух священных горящих
светильников.
И действительно, посреди залы стояли два треножника, на конце которых
горел огонь. Мес пожал плечами и прошел между ними. Жиро приблизился к нему.
- Он сейчас отдыхает, - вполголоса произнес он, наклонившись к уху
Меса.
- Так он все-таки здесь?
- Да. Он здесь. Сейчас он отдыхает. Скоро ему вновь придется идти на
Великую Лысину. Он набирается сил.
Из-за закрытой (очередной, как думалось Месу) двери - золотой, с
вкрапленными сапфирами, - донесся приглушенный голос:
- Кто там, Михаил?
Жиро встрепенулся, полуобернулся к двери, как будто собираясь бежать на
зов.
- Пусть входит, Михаил, пусть входит, - послышался тот же голос.
Жиро как-то по-новому, оценивающе посмотрел на Меса.
- Иди, - сказал он. - Он призывает тебя.
- Какая честь! - проворчал Мес и - вошел.
Я думал, что, увидев его, погибну от последствий несдерживаемой нервной
трясучки, вызванной немыслимым гневом. Но вот он, сидит передо мной, - и
ничего. Он не встретил меня подобием золотого деспота или немощного нищего.
Не держал меня в передней, не давил великолепием покоев. Он - не царь, не
рекс. Просто - он. И Мес сразу же узнал его имя - Хесус Гассенди-Кларендон.
Высокий светловолосый человек с негустой бородкой, упершись в подбородок
рукой, сидел боком к нему и писал перстом по полу. Мес кашлянул, тот
вздрогнул и поднялся, улыбка озарила его лицо.
- Как я рад, что это ты! - воскликнул он. - Да, это мое имя на
сегодняшний день. Вчера оно было другим, а завтра будет третьим. Не правда
ли, смешно? К этой странности я и сам никак не могу привыкнуть. Как я рад
тебя видеть! Меня ведь никто не навещает, спасибо, мои слуги бегают
туда-сюда и хоть как-то доносят мне о ваших быстро сменяющихся новостях. Но
ты хитер! Будете искать меня и не найдете, и где буду я, туда не сможете
придти. Но ты пришел. Ну ладно. Видишь ли, я знаю, почему ты здесь, когда
даже ты сам толком этого не понимаешь. И я ведь что-то могу. За
продолжительное это время я научился в каждом распознавать его нужду, а в
тебе нужд таких много. Я отру тебе всякую слезу. Компании здесь никакой, ну
какая здесь компания? Таких острословов, как вы, можно найти только там, на
Земле, но я же не могу перенести сроки своего прихода лишь из-за того, чтобы
послушать парочку анекдотов, точно? Как там было: "Лопата в руке моей, и
буду я очищать гумно..." тра-та-та... "...а солому сожгу огнем". Как ты меня
нашел? Неважно. Часто приходилось слышать: "Боже! Не промолчи, не
безмолвствуй, и не оставайся в покое, Боже! Ибо вот, враги твои шумят, и
ненавидящие тебя подняли голову. Против народа твоего составили коварный
умысел, и совещаются против хранимых тобою. Сговорились единодушно,
заключили против тебя союз. Боже мой, да будут они как пыль в вихре, как
солома перед ветром". Не огонь надобен, но вода. Есть ли между суетными
богами языческими производящие дождь? А кто будет пить мою воду, которую дам
ему, не будет жаждать вовек. Там часто устраивают аутодафе? Кстати, я тут
читал книжку одну, затерялась, ну ладно, так вот, ее тоже неплохо бы сжечь.
А почему ты не стал Архонтом? Знаешь, ведь мы не могли тогда найти тебя, ты
ведь такой забулдыга и упрямец: "Нет, буду исполнять и длить свое Ремесло!"
Люблю упрямцев, ибо они внидут в царствие небесное. Да, я тут отыскал
недавно самый верный путь общения с моим отцом, но он, оказывается, спит.
Представляешь, он, оказывается, спящий! Ну это надо же! А я сколько бился, и
все впустую. Эхе-хе, Господи! Оставлен есмь. Ничего, обойдусь без него.
Скажи, а там меня по-прежнему любят и чтят? Я ведь люблю его, этот милый
маленький мирок, помнишь те незабываемые ночки, и костры, и факелы? А
сказочку про сеятеля помнишь? Она восхитительна. И принесло иное тридцать,
иное шестьдесят, и иное сто. Я тут много думал, и знаешь: ничто, входящее в
человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то
оскверняет человека. Здесь терпение и вера пророков. Я одного боюсь -
забвения. Недавно тут пришел один, а я спрашиваю его: откуда ты пришел? А он
мне говорит: я ходил по земле, и обошел ее. Сила красивой фразы. Кстати: кто
соблазнит одного из малых сих, тому лучше бы, если бы повесили ему на шею
жернов и бросили его в море. Шучу. А вообще удобнее верблюду пройти сквозь
игольное ушко, нежели кому-нибудь достичь меня. Но видишь эти великие
здания? Все это будет когда-нибудь разрушено, так что не останется здесь
камня на камне, и другой придет сюда. Но пока я в силе и - дай, сниму
проказу с тебя. Но ты не хочешь. Знай, никто не в силах исцелить проказу и
паршу, а только сила чистой души. Я многое пережил и такова моя участь:
снова и снова переживать то же. Но и участь мира такова, чтобы я терпел за
него. Вначале было это забавно, но никакая забава не может кончаться так,
каково кончилась моя. Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и
чего я боялся, то и пришло. Легко и смеясь я взял на себя крест свой. Но
плачу и горюю и приношу жертву сейчас. А вы горечь гефсиманскую объясняете
хандрой и несварением желудка, неверы! Как твое имя? Легион! Заступницу
мудрую обижали, а себя при этом не обижали ли? Ладно. Я всегда не в духе
перед мукой. Ты тоже пастырь, ты поймешь. А внутри спрашиваешь себя все
равно: что есть истина? Несчастный! Осталось только руки умыть, чтобы
окончательно походить на так же колебавшегося. Думаешь - вот, пустосвят
глаголит! Однакоже и пустые слова родят отклик, а тем более слова острые,
как меч, из уст выходящий. Не убивать вас хотел, но жить в мире. Не суд
вершить, но жить в мире. Не казнить, но миловать, ибо силен. А вы, язычники?
Горе вам! Осла боитесь? Но оседлал уже его сын человеческий однажды, к земле
пригнетая. Знайте, до сего момента я был милосерд. А овцы мои? Больны. Наги.
Горды. Бедное стало мое овец заблудших. А я даже не знаю, кто отец мой, а он
не знает, кто сын его, которому все предано им. И свет, который во мне, не
есть ли тьма? Бог стал в сонме богов, среди богов произнес суд. Доколе
будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым? Давайте путь
бедному и сироте, угнетенному и нищему оказывайте справедливость. Избавляйте
бедного и нищего, исторгайте его из руки нечестивых. Не знают, не разумеют,
во тьме ходят; все основани
