Валерий Вотрин. Гермес
страница №3
...слепозора Диониса, - ты и теперь обвиняешь меня в невмешательстве? Пойми, у нас
общий враг. Но он, так сказать, трансцендентен, он не в мире, его не
уловишь, а его обещания о втором пришествии я лично считаю пустым трепом.
Что прикажешь делать? Я подумал - хорошо бы, если Сет сел на место брата.
Единственное, что нам остается делать, и ты знаешь об этом не хуже меня, -
вредить людям. Ибо они - создания его, и, причиняя вред им, вредишь тем
самым ему.
- Я знаю, - сказал мрачный Ховен.
- Буле за нас, и если ты полагаешь существование нашей партии мифом, я
докажу тебе, что она - реальность, и притом абсолютная. Модерата осознала
это на Буле. Они с Лентой думали, что я встану на их сторону, на сторону
филантропов. Но я оказался мизантропом, и их это неприятно поразило. Я - их
противник. И ты - их противник. И Тифон - их противник, и Мом, и Гелос -
этот не знаю, по какой причине, - и Геката, и Эрида. Малларме все равно, как
и Форкису, - они одного моря ягоды. Приап тоже равнодушен. Чем тебе не
парламентская борьба? Но с приходом Сета начался новый раунд, и еще
неизвестно, выиграют ли Мелайна и Плутос либо же наоборот.
- Я надеюсь на последнее.
- Уф! У меня совсем пересохло в горле, - проговорил Мес, прикладываясь
к бокалу.
- А ты, оказывается, мизантроп. По твоему прошлому этого не скажешь.
Мес взглянул на него.
- А какими вообще были наши отношения с людьми? - спросил он. - Ты
когда-нибудь задумывался над этим? Хорошо, мы вступали в близость с их
красавицами. Верно, мы плодили героев. Дальше этого не шло и нас это ни к
чему не обязывало. Однако мы им были нужны. Мы исполняли их желания, если
эти желания шли нам на пользу. Мы помогали им, и они по наиву своему думали,
что мы бескорыстны. Мы были владыками, недостижимыми и великими, но мы
ведать не ведали и не думали даже, что это от них, да, да, от этих
безъязыких, тупых червей зависит наше существование. Что, ты думаешь, мы
дымом их жертв питались? А ты был когда-нибудь в Освенциме? Я был там, и в
Бухенвальде был, и в Майданеке. Вонь непереносимая исходит от сгоревшей
плоти. Да я всегда ненавидел этот запах! Проклятые испарения! Нет, мы жили
их верой. А они всегда горой вставали на нашу защиту. Титанобойня - так их,
правильно, что сунули их в Тартар, надо было вообще убить, дабы навсегда
избавиться и так далее! Отец наплодит себе очередных детушек - вот так
здорово, будут еще великие цари, чтобы не прерывался род героев! И вот к
чему привела эта филантропия, начиная с Паллады и этого придурка, который
свистнул огонь. Прошло не так уж много времени, и люди, эти "хорошие" и
"способные", нашли, что мы - совсем неправильные. Мы - ненужные. Мы -
языческие. Мы - коварные и недалекие, под стать демонам, живущие лишь себе
на пользу, а на них совсем не обращающие внимания. Мы - чуть что, так -
молнией по макушке, чуть что, так - в камень их, чуть что, так - глыбину в
гору кати, вычерпывай бездонную бочку, страдай от голода и жажды, вращайся,
привязанный к огненному колесу... Но есть один среди нас. Он - хороший. Он -
правильный, только потому, что вовремя сумел прельстить их обещаниями. Он -
мученик, умирает, воскресает, страдает, - бедняжка! Что проще - делай, как
он говорит, - и после смерти - заметьте это обстоятельство! - попадешь в
прекрасные сады. Делай так - и победишь! Стучись - и откроют. Проси - и
дадут. Только вот куда дадут, когда и чем - вопросы немаловажные, а особенно
в этих обстоятельствах. А главное - не убей кого-нибудь. Вот враг даст в
глаз тебе - терпи, ибо он все равно не враг, а - хороший. Он тебе - в зубы,
потом опрокинет, мордой начнет возить по земле, ногами - под ребра, под дых
тебе, по почкам, по почкам, а ты - молись за бьющих тебя, причем молись не
во вред, а во благо, благословляй их и не чини им зла. Ведь он обладает
великолепным юмором! Это надо же - выдумать такую доктрину да еще заставить
верить в нее, прославлять ее! Это надо же, мы - демоны, а он - это уже не
он, а - Он. Вот ведь как! ОООООООн. Выдумал себе какого-то неизвестного,
непостижимого, всепоглощающего, запредельного, способного зачинать духом
родителя. Где такой? Покажите! Пальцем, пальцем ткните - где он такой есть?
Сколько я дорог всяких исходил, сколько знаю путей, а его ни видел, и никто
не видел его. Но ты будь любезен - поверь бездоказательно, без демонстраций
чудес, просто так. Он - есть. А нас - нет. Верь, пожалуйста, человек
дорогой!
- А тебя здорово пробрало, - заметил Ховен, когда Мес остановился,
чтобы перевести дух. - Я по скудоумию своему не пришел бы к таким выводам.
Мес, ты извечный пессимист. К этому тебя обязывает твое Ремесло.
- А тебя к чему обязывает твое Ремесло? - спросил тяжело дышащий Мес.
- А ни к чему. Я - война. Я - разрушение и лютая злоба. Я, так сказать,
пролог к тебе.
- Ты действительно скудоумен, - сказал Мес. - Я тебе одно скажу, а ты
над этим на досуге подумай, - чем были бы мы, если бы не люди? Именно чем, а
не кем? Кем бы мы правили? Кого бы наказывали или вознаграждали? А я тебе
отвечу - мы были бы просто населением этой планеты, и нас бы тоже открывали,
а потом говорили: "Тип жизни теический". Или просто, как и про них: "Тип
жизни гуманоидный". Ведь мы даже обликом походим на них. Мы можем
существовать только здесь или очень близко от Земли. Лишь этим мы еще и
живы. А так ничего у нас нет: ни веры, ни почитания, ни Ремесла.
- Ты-то хорошо устроился, - сказал Ховен. - У тебя есть вера.
- Они, - сказал Мес, - хоть и люди, но живут не на Земле. И потом,
оракула недостаточно. Кому он нужен? Это просто занятие, времяпровождение,
хобби. Вот если бы святилище, настоящие жрецы, ежедневные службы... - глаза
его затуманились, и он вдруг резко оборвал себя: - Нет, Ховен, ты не прав:
мы хиреем. У нас ничего нет.
- Ха! - сказал Ховен. - Мне на все это наплевать. По инерции
занимаетесь вы своими Ареалами, а я - так просто из удовольствия. Ты видел,
как бились эти люди там, под стенами? Я внушил им боевой дух, я дал им мощь
и оружие, и вот, они дерутся. Мес, человек - это злоба. Злоба движет им,
когда он воюет, она - повод для разрушений и кровопролития, он уже не
останавливается, он заведен как некий замечательный механизм, он совершает
однообразные движения: взмахивает мечом, нажимает курок, поджигает фитиль,
марширует - ать-два, ать-два! Великолепно. Человек просто совершенство. Я
люблю его.
- А он любит тебя. Этим ты еще живешь: сами не ведая того, люди
приносят тебе кровавые жертвы, а ты после этого еще говоришь, что только я
питаюсь верой. Нет, Ховен, тебе не нужно пить амброзии: ты будешь жить
вечно.
Ховен осклабился в улыбке.
- Это точно, - и он хлопнул изо всей силы Меса по плечу. - А ты, -
спросил он его, - ты еще водишь людей к Порогу?
Мес разглядывал свои ногти.
- Вожу, - ответил он неохотно. - Он внушил им всякую дрянь про Грань.
Они просто напичканы ею! Но я их от этого отучаю.
- А что там, Мес? - спросил внезапно Ховен. - Что там на самом деле?
После паузы Мес ответил:
- Не знаю, - и еще раз: - Не знаю.
- Ну, если уж ты... Этот, как его... Адонис, Аттис, Осирис, в общем,
этот еще ничего не узнал, хотя говорят, что уже заявлялась парочка его
вестников, выспрашивали, что да как. Они уж ему доложат.
- Он никогда не знает, что происходит на самом деле, - отрезал Мес. -
Пиль наврет ему с три короба, да и я постараюсь. Мом - он даже не врет, он
впрямую насмехается, дурак, как будто не знает, чем это может кончиться.
- И чем же? - тяжело воззрился на него Ховен.
Мес сделал отрицающий жест.
- Он просто про нас забыл.
- Напоминать ему не надо, - загромыхал-засмеялся Ховен.
- Я бы хотел навестить его, - сказал Мес.
Ховен резко закашлялся и замолчал. Он во все глаза уставился на Меса, и
тот увидел, как снова они наливаются угрожающей краснотой.
- Как ты достигнешь его? - Голос Ховена был хрипл. - Никто не знает,
где его искать.
- Пути я знаю, - сказал Мес.
- Ба, да я забыл, что ты у нас личность таинственная. Все про все
знаешь, но молчишь, потому привлекаешь к себе внимание.
- Зато ты никогда не отличался сдержанностью.
Они улыбнулись друг другу. Ситуация была разряжена.
- Что ты хочешь сделать с этими... филантропами? - спросил его Мес.
Ховен, похоже, научился владеть собой: лишь руки его задрожали. - Я их
потихоньку уберу, - пояснил он.
- Это как же?
- Тихо.
- Убьешь? - шепнул Мес.
- Может быть.
- А нельзя... как-нибудь иначе?
- Как?
- Тебе виднее.
- Это почему же мне виднее? - ядовито ухмыльнулся Ховен. - Это тебе
виднее. Ты же у нас... маг, чародей. Подумай.
- И думать не стану, - ответил Мес. - Вот когда у вас ничего не
получится, когда придете в тупик, там найдете меня. И я дам вам совет. Кто
помогает тебе?
Ховен долго не отвечал.
- Я и так знаю, - сказал Мес. - Сутех, вот кто. Я просто так спросил,
знал, что ты не ответишь. И другие Дети Нуна замешаны?
- Себек, - сказал, будто камень бросил, Ховен.
- Ну вот, - облегченно вздохнул Мес. - Хорошо играть открытыми картами.
Они поднялись и вышли на площадку. Люди под стенами еще сражались. Горы
трупов вокруг замка заметно увеличились. Слышались яростные вопли, лязг и
звон, хрипы и дзеньканье тетив.
- Но как они сражаются, - восхищенно, с придыханием, снова забыв про
все, прошептал Ховен. Он весь был там, в пылу сражения. Ты только взгляни.
Как они сражаются!
x x x
Город был - одно большое скопление высоких стеклянных прямоугольников,
окнами черного стекла сверкающих, словно пытающихся своими верхушками с
причудливой прической антенн достать до облаков. И это им удавалось. Строго
ограниченные по площади размеры города не давали ему расти в стороны, и
поэтому он рос вверх. Где-то на уровне предпоследних этажей плыли белесые
облака, четко контрастируя своею белизной с темным стеклом зданий, а антенны
достигали неба. Здесь не было звуков, здесь все было бесшумно, город как
точная машина, заведенная раз и навсегда, работал слаженно и без сбоев, не
производя шумов и скрипов: они были просто не нужны, и их не было. Здесь
нужно было только то, что нужно. Что было ненужным - отбрасывалось.
Несмотря на ограничения, город, поначалу казавшийся совсем небольшим,
на деле был огромен. Что думалось и о его населении. Но тут все было
наоборот: в городе никто не жил. Громадные, уходящие за облака здания из
стекла были необитаемы, и ночами город, со светящимися судорожными огнями на
крышах зданий, с щедро иллюминированными улицами, но с совершенно черными
громадами домов, представлял собой жуткое зрелище.
Город не был городом мертвым или, того хуже, городом мертвых. С самого
утра он наполнялся шумом, говором и мягким шелестом аэролетов: толпы
чиновников и служащих компаний занимали пустые здания. Они жили где-то
далеко, в бесплодных мечтаниях о радужных мирах Вселенной, куда когда-то
улетели их соплеменники. Но сами они были нужны здесь, на администраторской
Земле, центре бумажной волокиты и чиновничьих хлопот полутора тысяч
населенных миров Галактики. С самого утра приходили они на работу, работали,
потом исчезали. И город вновь оставался покинутым. Медленно плыли тучи на
уровне крыш, одиноко торчали антенны в заоблачной белой пустоте, рядами
стояли аэролеты на пустых стоянках.
Его называли то Амстердам, то Тегеран, то Канберра, то еще как-нибудь,
как в голову взбредет: частая смена имени города была одним из немногих
развлечений недолговечного его населения. Судорожный, суетный день, - и
долгая, темная ночь, озаренная огнем фонарей. Сейчас город назывался Фивы.
Этот город был - город-призрак.
Мес занимал здесь последний этаж одного из самых высоких зданий. Как и
все прочие, оно покидалось на ночь, но днем было отмечено жужжанием голосов
и переговорных устройств. Здесь работал целый штат, и он входил в него,
появляясь нежданно и исчезая незаметно. Здание, целиком отведенное под некий
концерн "Олимп", посещалось им чаще, чем другие места - центры его бытия. Он
всегда стоял на вершине этой пирамиды. Всегда эта сфера деятельности
находилась под его неусыпным наблюдением - он не боялся соперничества,
втайне даже желая его. Там, где люди платили, заключали сделки, покупали,
обжуливали, продавали всякую всячину, там находился он, незримо и негаданно.
И хотя он считал это свое Ремесло вторичным, хотя он немного несерьезно
относился к этому, в душе к нему приходила уверенность, что оно не менее
необходимо, чем, скажем, Ремесла Ховена или Ленты. Сначала с Вихрящихся
Миров, а после его согласия вернуться на Землю, - отсюда, Мес строго
контролировал свой Ареал и держал в руках свое Ремесло.
Во главе концерна "Олимп" стоял человек по имени Сеймур Квинке. Мес
никогда не видел его в лицо, но несколько раз разговаривал с ним по
телефону, когда Квинке звонил ему, чтобы уточнить, как называется его
концерн и чем он занимается.
Мес вошел в обширный, отделанный черным вестибюль. Человек за стойкой
бара слева кивнул ему, швейцар справа кивнул ему, лифтер тоже ему кивнул и
спросил:
- Конечный, как всегда, господин Нуарре?
И Мес кивнул ему в ответ.
Он во мгновение ока взлетел под самые небеса, на последний этаж, где
находился его кабинет. Чувствуя неприятное ощущение в желудке и дрожь в
коленях, выбрался из лифта и остановился перед дверью, сделанной из красного
полированного дерева, на которой висела табличка: "Ференц Нуарре, референт".
Набрав код на появившейся из стены клавиатуре, он вошел в свой кабинет.
Президент Сеймур Квинке никогда не бывал в этом кабинете своего
подчиненного, равно как и не бывали здесь прочие высокие чины из министерств
и совета директоров. Они очень удивились бы, увидев внутреннее убранство
кабинета референта Ференца Нуарре. Он состоял из двух комнат. Первая комната
была голой и пустой, за исключением массивного стола, кресла да древней
картотеки в металлических несгораемых ящиках. На полу лежал вытертый палас.
Окно было постоянно задернуто бархатным занавесом. Тут не было ни
многочисленных мигающих экранов, заменяющих стены, ни разноцветных карт, ни
новейших переговорных устройств и средств связи, которыми был полон каждый
кабинет в этом здании и без которых просто не мог обойтись референт такой
солидной компании, как "Олимп". Зато в углу, полузакрытая бархатом шторы,
стояла бронзовая статуя обнаженного мужчины, держащего левую руку на уровне
пояса ладонью кверху, будто прося милостыню, а другую вскинув вверх в
странном салюте, с собранными в щепоть пальцами. Голова его была склонена
набок, правая нога полусогнута. Это была статуя Гермеса, древнего бога,
забытого уже поколениями забывчивых.
Мес вошел в кабинет, и вслед за ним сюда ворвался его непременный
помощник Езус Мария Штумпф, с вечно дергающейся под бременем тика шеей и
красными, воспаленными глазами. Штумпф был деятелен и неутомим. Он был
незаменим в делах Меса, который ценил его больше всех на свете. Он прижимал
к груди пухлую папку, лохматящуюся выбившимися из нее листами, какими-то
обрывками и прочим разнородным бумажным хламом. Всю эту груду Штумпф бухнул
на стол Меса и стал нетерпеливо ждать, когда тот пододвинет кресло и
усядется. Сам Штумпф никогда не сидел - огонь вечного нетерпения жег его, и
Штумпф постоянно находился в движении. Он дергал шеей, дергал пальцами,
часто мигал и сотрясался всем телом, перебирая ногами, глядя, как Мес не
спеша разбирает бумаги.
- Квинке заболел, - сообщил он своей обычной скороговоркою. - Я
связывался с ним, и его мажордом сказал мне, что у него воспалилась родинка
на веке, и он лег в госпиталь.
Мес несколько раз кивнул.
- Где же он на самом деле? - спросил он.
- Отдыхает на Канарах, - быстро ответил Штумпф.
- Там климат такой же неустойчивый. Разве нельзя было не отпускать его
на здешние курорты?
- Он боится межпланетных перелетов. И потом, он не женат.
Мес оставил бумаги и недовольно облокотился на стол.
- Вот это уже нехорошо, - признал он. - Президент концерна "Олимп"
должен быть чист и безгрешен, как аркадская овечка. Что, женщины? Или, не
дайте боги, мужчины?
- Женщины, - сказал честный Штумпф.
Мес облегченно вздохнул.
- Хорошо еще, что он не увлекается разными тварями с чужих планет...
Хорошо. Кто вместо него?
- Я.
- Хорошо. Давай разбираться.
И они стали разбираться.
Мои обязанности - надзирать, а не вмешиваться. Это я взял у него, моего
лютого врага. Поэтому я лишь замечаю недостатки, намекаю на них кому следует
- а вот он, кто следует, стоит передо мной, - а потом наблюдаю уже за тем,
как прислушиваются к моим рекомендациям. Выходит, чисто человеческие
функции, думал он, ерзая в своем кресле, канцелярщина, казенщина, и куда
девалась вся магия, магия слов и магия дел, где они, эти обязанности, кои
некоторые называли божественными и кои я никогда не мог осознать? Все -
через людей и во имя их, как я ни стараюсь этого избежать.
- Все потому, что я консерватор, - сказал он вдруг.
Штумпф насторожился, разом прервав свой отчет о сложных махинациях
какой-то компании.
- Я живу прошлым, - продолжал Мес, мало понимая, что говорит. - Людей
стало много и стало слишком много миров, где они живут. Раньше все было не
так. Была Вершина, и люди селились вокруг нее.
Штумпф смотрел на него. Он даже забыл моргать.
Мес тряхнул головой, сильно провел рукой по лицу.
- Так, ничего... пустяки. Что ты там говорил?
Штумпф неуверенно, запинаясь, стал продолжать, изредка опасливо
поглядывая на Меса.
Я даже не Архонт. Не знаю, почему я не захотел стать им. Тогда бы все
мои дела получили законное подтверждение, и снова семь Архонтов у Земли. Я
же - разрушаю. Осознаю это, но делаю все в угоду Сету и его присным.
Игрушка. Но марионетки слепо подчиняются, тогда как я сознательно оставляю
Хаосу открытую дверь, чтобы безумные сладкие ветры его...
- Нет, я не помню, как летел в ветрах Хаоса.
Штумпф снова изумленно глядел на него.
- Извини, - произнес Мес, встряхиваясь. - Я что-то устал. Внимательно
тебя слушаю.
- Вы уверены? - спросил Штумпф.
- Уверен.
Нет, ни в чем я не уверен. Хочешь разрушить термитник - напусти на него
муравьеда. Сутех - муравьед. Модерата и покойный Кобленц хлопотливо,
заботливо возводили термитник Земли, чтобы всем было хорошо. Я лично в
последнем сомневался. Проклятые сомнения уничтожили во мне всякий
рационализм. Однажды тьма взяла верх, и в термитник пролез уродливый
зверь-муравьед. А там и другие дожидаются своей очереди, страшные, темные
животные - Дети Нуна, толпятся, невнятно и бедово гудят...
- Это все, - произнес Штумпф.
- На сегодня все? - очнулся Мес, стряхивая путы своих дум.
- Да. Но дел много.
- Ты справишься, я знаю. Если нужно будет, без зазрений занимай этот
кабинет. Ключ у тебя есть.
- Да, господин Нуарре.
Он пошел к двери.
- Штумпф! - окликнул его Мес.
- Да? - Тот остановился.
- Ты верующий? - спросил Мес.
- Да, - ответил Штумпф (воистину, сегодня для него - день удивлений).
- А какому... какой религии ты принадлежишь?
- Я из экуменистов, - объяснил Штумпф, - но не из тех, что называют
себя "Жертвами Моисея", а из пасхальников. Эта секта возникла двадцать один
год назад, выпочковавшись из "Братства Зеленого Иисуса", которое перед этим
разделилось на пасынков апостольских и мизерикордеистов. А корень свой мы
ведем от великой и щедрой церкви Несогласия Христова.
- А она идет откуда? - полюбопытствовал Мес, лицо которого перекосило,
как во время приступа зубной боли.
- Это сокрыто во мгле веков, - был ответ. - Несогласие Христово -
единственно правильная и единственно известная вера.
- Понятно, - и Мес отпустил его.
Застыв над столом, заваленным грудами мятой бумаги, утвержденной,
незавизированной и исходящей, он уставился в противоположную стену, пустую и
белую.
Надо что-то решать. Визит к Ховену, в его бряцающий и бушующий мир,
правда, несколько прояснил дело, но не так, чтобы полностью разобраться в
нем. Нет, дело шло намеченным путем, на пути этом никто пока не стоял, да и
в дальнейшем, я надеюсь, стоять не будет. Но пути наши - неисповедимы. И мои
трижды клятые колебания... Вот этим все и затрудняется. С другой стороны,
кто мне подскажет, как действовать? Ослобог решителен. Он долго пребывал в
бездействии. Он не будет колебаться. Но сейчас еще возможно остановить
закрутившийся маховик. Можно сказать - не надо. Можно наложить свое вето на
избрание Сутеха - несколько запоздавшее решение, но лучше поздно, чем
никогда. Можно объявить - несогласен-де. А можно вот так вот сидеть и
размышлять, что можно и как лучше.
В соседней комнате послышалось осторожное покашливание. Мес вскочил.
Там, за стеной, никого не должно было быть. Он рывком открыл всегда запертую
дверь - пригодилось его умение без ключей и отмычек отпирать любые запоры, -
и застыл на пороге.
Вторая комната была больше первой и сильно от нее отличалась.
Обстановка здесь была роскошной, не в пример аскетизму первой комнаты -
собственно рабочего кабинета Меса. Пол здесь устилали ковры, стены покрывала
темная ассирийская керамическая плитка с изображениями фантастических
голубых рогатых животных. Напротив двери возвышались шкафы с книгами.
Потолок был неровным, с искусственными впадинами и холмами, устланными
темно-голубой мозаикой. В окне была вечная звездная ночь. Курились
благовонные кадильницы. Светильники с масляными фитилями делали четкими тени
и размытой - реальность. Эта комната, напоминающая покои древних вавилонских
владык, показалась бы случайным визитерам еще более странной, чем первая.
Лицом к шкафам стоял невысокий человек. Светильники бросали тени на его
затылок, заросший редкими рыжеватыми волосами, и широкую спину. Он
повернулся - мясистое лицо, вывороченные губы, воззрился на Меса. А тот все
стоял на пороге, и смешанные чувства одолевали его. Так они стояли и
смотрели друг на друга.
- Я ждал, - наконец сказал человек, - пока вы там решите вопрос с
инфляцией, экспортом и бесплатными ввозами. В связи с этим у меня появилась
уверенность, что я очень тактичен по своей натуре. Мес молчал.
- Я сяду сам, - поспешно сказал человек, поступая так, как сказал. - И
угощения от тебя не приму.
Мес молчал.
- Я всегда прихожу по делу, - сказал человек. - Ты это знаешь. Чтобы не
возникало разночтений, зови меня Михаил Жиро.
- Ты знаешь, как зовут меня, - сказал Мес. - В чем состоит дело, Михаил
Жиро?
- Ты хороший собеседник, - отметил тот. - Впрочем, это неважно. Недавно
состоялось ваше очередное Буле.
- Это так.
- Моему Господину очень хотелось бы знать, о чем там шла речь.
- Жиро, - поморщился Мес, - ты зачем ко мне пришел? Ты же знаешь...
- Знаю. Но я был до тебя и у других.
- И что же?
- Одни ничего не знали, другие просто лгали мне.
Мес удовлетворенно засмеялся.
- Ты получил что хотел, - сказал он.
- Нет, я хотел не этого. Я хотел другого. Я добивался от них правды. А
они впали во грех. Но чего еще ожидать от вас, изначально грешников,
языческих демонов.
- Вот! - наставил на него палец Мес. - Вот каких слов я от тебя ждал!
Именно - язычников! Эта ваша однобокость мешает вам воспринимать мир таким,
каков он есть на самом деле. Мир прекрасен, Жиро, а вы хотите сделать из
него арену будущего Армагеддона.
- По Земле бродят боги, - сказал Жиро. - Это старые, ненужные боги,
потерявшие все, потерявшие самих себя. Они устали и ослабли, но все равно
они не могут забыть прежних времен.
- И поэтому вы продолжаете вытеснять их? - усмехнулся Мес. Ты изрекаешь
прописные истины. Вникнуть в их положение вы не можете. Ведь столько веков
прошло, столько утекло воды в великих реках.
- Блаженны нищие духом.
- А ты не уподобляйся ему, - заметил Мес. - Это только он великий
специалист по произнесению Нагорных проповедей.
- Э! - сказал Жиро. - Ты, думаешь, оскорбил меня? Да мне за все это
время столько всего пришлось выслушать! Но я никому не помогаю. Значит - ах
ты, такой-сякой, подлец-расподлец, куда смотрите, ведь дети гибнут,
нечестный богатеет, а честный страдает и лишается. Все эти жалобы, Мес, все
они идут через меня, благо я предстоятель перед его троном.
- Тебе можно только посочувствовать.
- И не говори.
- Ты не думай, что склонил меня на свою сторону, - сказал Мес. - Ты не
на того напал, Михаил.
Тот безучастно пожал плечами.
- Никого я не хочу склонять ни на чью сторону. Ты мне скажешь или нет?
Мес с улыбкой покачал головой.
- Я все равно знаю, - произнес Жиро. - Умер Пифеец, и на его место вы
избрали какую-то мразь. Но вот кого - не знаю. Впрочем, там среди вас
найдется бездна таких: вам есть кого выбирать.
Мес наклонился к нему доверительно.
- Я был инициатором его избрания, - произнес он.
- Ну? - округлил глаза Жиро. - Вот этого я от тебя не ожидал.
- А чего ты от меня хотел? Или, думаешь, хорошо - без Ремесла? А
уходить в Хаос я не собираюсь. И жить без дела тоже не могу. Не кто иной,
как ты, отбил у меня мое Ремесло.
- Ты не Архонт, - поджал губы Жиро. - Господин был зол на тебя и потому
сказал - иди и стань проводником вместо него, ибо не Архонт он!
Мес смеялся.
- Получилось иначе, - проговорил он. - Ты ведешь своих, приверженных
ему, а я веду своих - без веры.
- Они, как и ты, изгои.
- Ну и что? Они тоже умирают. Кто их поведет? Кто наставит их на верный
путь? Ты, что ли? Или он?
- Его ты не касайся, - построжал Жиро.
После этих слов Мес спросил его:
- Ты знаешь Сета Пустыни?
- Что? - поразился Жиро. - Вы его избрали?
- А, пробрало! - обрадовался Мес. - Слушай, Жиро, я против тебя лично
ничего не имею, хоть и не одобряю твой выбор насчет служения ему. Но его
самого, Жиро, я ненавижу всеми фибрами моей души или еще чего там у меня
есть. Так вот Сет...
- Господи, боже мой! - сказал Жиро.
- Молчать! - разъярился Мес.
- Да, - сказал Жиро. - Да. Задали вы нам...
- Конечно, - весело согласился Мес. - Вы в прошлый раз кого Сатаной
объявили?
- Он был не из вашей Семьи, - сказал Жиро. - Он даже старше вас.
- Кто-то из Вавилона?
- Из Шумера, - уклонился Жиро. - Вы - не такие чисто злобные, чтобы
претендовать на это звание.
- Ну и что?
- Он недавно ушел. И место его стало, так сказать, вакантным.
- Кто присуждает это звание?
- Он, - возвел глаза Жиро. - Ну и мы, его Вестники. Тот был древен и
злобен, ему приносились кровавые жертвы. Он успешно выполнял свои функции.
Сейчас мы думаем. Видишь, все тебе рассказываю.
- Я это очень ценю. Мы коллеги, Жиро, а потому должны делиться
профессиональными секретами.
- Я бы не назвал это так.
- Зачем же пришел тогда?
- Хотел открыть тебе, кто такие Гогна.
Мес насторожился.
- А что ты об этом знаешь? - осторожно спросил он.
- Вы, я смотрю, успели уже легенды о них сочинить, - со смехом сказал
Жиро. - Что-де они от Тартара родились. Что безобразны, без образа. Все это
ерунда.
- Почему?
- Видишь ли, богов продуцируют люди. В некоторых случаях это еще не
означает, что боги не существовали до прихода людей в мир. Но иногда
получается так, что люди верят, верят всем скопом - и рождается божество.
Так возникли многие Олицетворения.
- Так возник и твой Господин.
- Нет, - ответил Жиро. - Он воскресающий и умирающий, он был всегда. Он
есть путь и истина и жизнь, он весна и плодородие. Но ты в чем-то прав, люди
придали ему некоторые несвойственные ему черты.
- Например, любовь к ним, - вставил Мес.
- Можешь издеваться сколько тебе угодно. Я из-за тебя никак до главного
не доберусь... Да, сейчас многие верят в него, и он живет благодаря этому.
Некоторые верят в других - их не очень много, - и они тоже живут. Но многие
люди вообще ни в кого не верят. Божество создает вера. Но неверие тоже
создает свои божества. Они-то и есть Гогна.
- Постой, - сказал Мес, - как ты говоришь? Откуда тебе это известно?
- Имей в виду - я не лгу. Я сам до этого дошел.
- Ты знаешь хотя бы одного Гогна?
- Нет, с ними я еще не встречался. Просто я очень долго изучал природу
божественности.
- И к чему же ты пришел?
- Человек зол. Как он ни учил их, какие бы слова ни говорил, какие бы
книги не даровал, им все не впрок, ибо они злы. Они ненавидят друг друга, и
их уже не переделаешь: так будет длиться до тех пор, пока не возопит
последняя труба. Бог же - любит их. Любит их всех.
- Не всякий, - сказал Мес.
Жиро посмотрел на него.
- Вот поэтому вы и проиграли, - проговорил он.
- Мы еще не проиграли.
- Не знаю, не знаю. Быть может, так было решено заведомо. Он любит их.
- И поэтому проиграет он, - заключил Мес. - То, что любишь, тебя и
погубит.
Жиро замолчал.
- Не надо было к тебе приходить, - наконец молвил он.
- Почему же? Я очень рад. А на Гогна мне начхать. Я не буду вставать
стеной, чтобы его защитить.
- Я Вестник, - сказал Жиро, - и ты тоже ангел. Но ты выше. Ты старше.
- Ты что же это... - промямлил вдруг совершенно зашедший в тупик Мес, -
что же - пришел советоваться со мной?
- Ну да, - легко согласился Жиро. - Я облечен некоторыми чертами
Ареала, у меня имеется мое Ремесло. Но вот опыта нет. Нет контакта с людьми.
Мы поздновато заполучили желаемое, Мес, им уже не насладишься. А зачем
осуществленная мечта, коли не можешь воспользоваться ее плодами на свое
усмотрение? Неверие взрастили мы сами. Мы позволили людям фантазировать - и
появились догматы, установления и запреты. Мы дали им волю душить друг друга
в религиозных войнах, мы посеяли в них семя сомнения, что в каждом из них
сидит дьявол, - и они послушно усомнились и стали жечь своих ближних на
кострах, и стали спорить, кто правее, в ненужных схоластических диспутах, и
стали устраивать аутодафе, и стали почковать секты. Неверие - дитя
ханжества. И как плод неверия как своеобразного культа стали Гогна. Так,
Мес, мы стали свидетелями рождения новых богов. Потому они и Безглазые, что
неверию не нужны глаза - оно все равно ничему не верит. Оно - знак минуса ко
всему реально существующему, а, следовательно, Гогна - потомки Хаоса даже не
как вы, в десятом колене, а его дети, прямые и единокровные.
Пало молчание. Трещали светильники.
- Я почти наверняка знаю, кого объявят Сатаной, - сказал Жиро. - Мы
никогда не любили пустыни.
- Все козыри вам в руки, - хрустнул пальцами Мес. - Но Сатана был рогат
и козлоног.
- Теперь он будет рыж, - промолвил Жиро.
Он встал, и оказалось, что за спиной его крылья. Жиро взмахнул ими.
- Я скажу ему, что ничего не узнал, - произнес он.
- Мы существа лживые и недоверчивые, - хмуро напутствовал его Мес. - И
потом: мы очень не любим рыбы.
Жиро открыл окно и улетел в него. Мес остался в комнате. Он встал, один
за другим задул светильники - и остался в полной темноте.
ХОР
Было это во времена достославного цезаря Тиберия. Некие путешественники
- а количество их, равно как и звания и чины, утеряно в веках, - плыли из
Греции в Италию на корабле, груженном различными товарами. И вот однажды под
вечер, около Эхинских островов, что между Мореей и Тунисом, ветер внезапно
упал и корабль отнесло к острову Паксосу. Когда он причалил, некоторые из
путешественников уснули, иные продолжали бодрствовать, а третьи принялись
выпивать и закусывать, как вдруг на острове Паксосе чей-то голос громко
позвал:
"Тамус!"
От этого крика на всех нашла оторопь, и те, кто спали, сразу же
проснулись, а у тех, кто трапезничал, пища встала поперек горла. Хотя
египтянин Тамус был кормчим их корабля, но, за исключением некоторых
путешественников, никто не знал его имени. Вторично раздался душераздирающий
крик: кто-то снова взывал к Тамусу. Никто, однако ж, не отвечал, все хранили
молчание, все пребывали в трепете. Тогда в третий раз послышался тот же,
только еще более страшный голос. Наконец Тамус ответил:
"Я здесь. Что ты от меня хочешь? Чего тебе надобно?"
Тогда тот же голос еще громче воззвал к нему и велел, по прибытии в
Палоды, объявить и сказать, что Пан, великий бог, умер.
Эти слова повергли всех моряков и путешественников в великое изумление
и ужас. И стали они между собой совещаться, что лучше: промолчать или же
объявить то, что было велено, однако Тамус решил, что если будет дуть
попутный ветер, то он пройдет мимо, ничего не сказав, если же море будет
спокойно, то он огласит эту весть.
И вот случилось так, что, когда они подплывали к Палодам, не было ни
ветра, ни волн. Тогда Тамус, взойдя на нос корабля и повернувшись лицом к
берегу, сказал, как ему и было повелено, что умер великий Пан. Не успел он
вымолвить последнее слово, как в ответ на суше послышались глубокие вздохи,
громкие стенания и вопли ужаса, и то был не один голос, а великое множество.
Весть эта быстро распространилась в Риме, ибо ее слышали многие.
x x x
Аида никогда не существовало. Но Тартар - был. Великий певец "Теогонии"
сделал его одушевленным, свирепым и мрачным чудовищем. Но Тартар никогда не
подходил под такое описание. Черный его зев не имел души. Здесь залегали
концы и начала всего сущего, здесь был только мрак, а потому роль Тартара
постоянно менялась - от беспредельного демонического зверя до самого
отдаленного уголка Аида, божественного карцера, где стенали нечестивые. Но
Тартар и был Аид. Здесь стояли пустые и гулкие дома тех, кому не было места
на веселой и светлой Вершине. Отягченные содеянным, некоторые мертвые также
пребывали здесь.
Не всякому удавалось здесь побывать.
Вход в Тартар когда-то существовал, но за давностью событий и
эфемерностью свидетелей забылось, где он находится. Но не обязательно искать
какую-нибудь пещеру или дыру в земле, чтобы объявить ее входом в Недра. Сюда
можно легко попасть, если иметь волю и разумение, из любого уголка Земли, да
хотя бы из той же дыры в почве. Ключей от Тартара нет, да и не нужны они.
Входи, человек, но обратно уже ты не выйдешь.
Герр Мес семивратные Фивы надолго покинул и вышел за город. Туманно и
пусто лежало здесь поле, костями бойцов когда-то давно сплошь устланно.
Геройская плоть отменное есть удобренье для трав пышноцветных и ветвей
колючих бурьяна, обильно взрастают они, питаемы костью героев, и тянутся к
солнцу, воюя удобное место. Меж ними чудесное вилось плетями сухими
растенье: и корень был черный, подобен был цвет молоку белизною; моли его
называют бессмертные, людям опасно с корнем его вырывать из земли, но богам
все возможно. Герр Мес рукой бесстрепетною растение с корнями вынул.
Крикнула моли, трава чудодейная, больше свой глас не давая, но он ничего не
услышал. С землей гробокройной он корни ее порастратил и молвил:
"Откройся!".
Он пошел вперед, ничего не видя и крепко зажимая истекающую соком траву
в кулаке, а земля под ним начала пружинить, потом постепенно расступаться,
потом оказалось, что ноги его увязают по щиколотку, но он шел, потом по
колени, но он шел же, потом по пояс расступилась земля-мать, по шею, и
голова его, будто плод перезрелый на сочном и жарком баштане, катилась
отдельно, а потом он шел уже под землей и видел черные корни, и кости
героев, во прахе навечно лежащих, гельминтов слепых, копошащихся темно и
глухо, а потом он ушел глубже, и здесь был только мрак.
Он попал в большую пещеру с белыми, светящимися во мраке сводами. Здесь
была дверь. Она была одной из многих, ведущих в Тартар со всех концов мира,
но это еще не значило, что открыть ее возможно было любому. Как и прочие
подобные препятствия, эта дверь также была украшена грозным и туманным
предостережением, что-де войдешь - и не выйдешь. Но поскольку Мес считал,
что к нему данные слова не относятся, то он щелкнул пальцами, запоры спали,
и дверь отворилась. Он вступил в Тартар.
К вопросу о географии Тартара было измыслено множество фантастических
историек, в основе которых лежали рассказы тех, кто якобы спускался в Аид.
Я-то знаю, что это сущая околесица, а подвиги Орфея и прочих, включая
хитроумного моего внука, - не более чем выдумки. Никто из смертных не бывал
здесь. Но откуда тогда эти наблюдения, что - медной оградою Тартар кругом
огорожен, в три ряда ночь непроглядная шею ему окружает, а сверху корни
земли залегают и горько-соленого моря? То есть все это верно, это
действительно так, но как об этом было узнано? Воистину, человеческое
любопытство неистребимо.
Он пробирался во тьме, и ему светил кадуцей. Вокруг был мрак.
Черным-черно. Даже то, что жезл светит, не имеет почти никакого значения -
лишь путь под ногами освещен, слабый огонек не может прострелить вековую
кромешную тьму. Так что пока ничего не видно, а потому описано быть не
может. Только наверху, далеко-далеко, если приглядеться, мерцают звезды.
Тартар - нижнее небо, недоступное обитателям Вершины, ее антипод. Или даже
антагонист.
Тот, кто привык к темноте, легко сориентируется здесь. Иди вперед и
вперед, - вот и все. Единственная преграда - это мрак. Трудно придется здесь
боящемуся темноты и ее ужасов. Этот страх присущ только людям, потомки Хаоса
не страшатся мрака Эреба. В этом одно из многих основных различий между ними
и смертными. Вообще же хорошая мысль - обойти эту страну. Меня наверняка
забыли здесь, а ведь жители здешние - народ интересный, любопытный, они
стоят того, чтобы навестить их.
Так вот во тьме и шагал, размышляя попутно, герр Мес легконогий.
Скалы возникли пред ним. Их зубчатые пики наверху сливались с вечной
тьмою Эреба, и казалось, что стена чего-то еще более черного, чем мрак, еще
более ужасного и коварного, встала на пути. Здесь темнота немного
рассеивалась, и становилось видно - правда, лишь после того, как хорошенько
приглядеться, - что под скальными кручами раскинулась мертвенно-серая
долина, каменистая и узкая. Дорога пересекала ее и исчезала в недрах скал. В
долине стоял шатер. Из него доносились смех и музыка.
Видел потом я Тантала, казнимого страшною казнью: в озере светлом стоял
он по горло в воде, томимый жаркою жаждой, напрасно воды захлебнуть
порывался. Только что голову к ней он склонял, уповая напиться, с шумом она
убегала; внизу ж под ногами являлось черное дно, и его осушал во мгновение
демон. Много росло плодоносных дерев над его головою, яблонь, и груш, и
гранат, золотыми плодами обильных, также и сладких смоковниц, и маслин,
роскошно цветущих. Голодом мучась, лишь только к плодам он протягивал руку,
разом все ветви дерев к облакам подымалися темным.
Кое-как спустившись в долину по дороге, заваленной острыми каменьями,
уставший Мес подошел к шатру. Он был шелковым, но из-за сумрака терял в
цвете - при дневном освещении шатер этот был бы просто дивен. Из-под его
полога неслась сладкая музыка и женские взвизги. В паузах слышен был мужской
голос, что-то невнятно бурчащий.
Он заглянул в шатер, откинув полог, и его глазам представилось
следующее зрелище. Три обнаженные девицы ублажали вялого, рыхлого толстяка с
огромным животом. На низком столике валялись остатки обильной трапезы. Два
тонкогорлых кувшина лежали на боку среди живописных объедков и огрызков.
Стоял смешанный аромат пролитого дорогого вина, благовоний и разгоряченных
тел. Толстяк поднял на Меса блеклые глаза.
- Пардон, - сказал Мес. - Я без докладу.
- Входи, - равнодушно сказал толстяк, отсылая девушек. - Извини, у меня
не прибрано.
Мес вошел и сел на диванчик, деликатно отодвинув от себя поднос с
чем-то давно перепревшим.
- Как поживаешь? - спросил он.
- Живу - хлеб жую, - высокомерно отвечал толстяк, переворачиваясь на
бок. - Не хуже и не лучше.
- Вижу, ты зажрался, - перебил его Мес. - Хуже было раньше. Сейчас тебе
дали шанс.
- Все свои шансы я давно использовал, - огрызнулся толстяк.
- Нет, не все. Вон какой живот отрастил. А раньше, помнишь, чуть к
фруктам потянешься - а они в небеса. Или водицы хлебнуть - а нету ее! Была
бы наша власть, и ты, преступник, продолжал бы мучиться.
Тот молча перебирал складки скатерти.
- Я реабилитирован, - молвил он.
Мес выбрал в круглой чаше яблоко посочнее и звучно его надкусил.
- Нас признали пострадавшими от власти Вершины, - нахмурился толстяк
угрожающе. - Ведь мы крепко насолили вам во времена оны. А ему это
понравилось. Мы - герои, Аргоубийца, а не жертвы вашего властолюбия.
- Возможно. Преступление для кого-то - благодеяние. Но не для нас. Вы -
преступники и подлежите каре. Не наша власть нынче, иначе бы вас сгноили
здесь во веки веков.
- Аминь, - заключил толстяк. - Где там мои девочки?
Когда Мес выходил из шатра, внутрь впорхнули девушки, и вновь зазвучал
в вечной ночи звенящий смех.
Я плохо знаю эту местность. Сюда я, вопреки россказням, никого не
водил. Здесь находилась заповедная территория моего дяди, а он не любил
пускать к себе в дом кого бы то ни было. Как там сказано? Там же стоят
невдали многозвонкие гулкие домы могучего бога Аида и Персефонеи ужасной.
Сейчас эти дома действительно пусты - их обитатели давно уже не живут там. А
было время - и, мрачен, восседал Аид на своем троне, судили преступников
судьи, Минос, Эак, Радамант беспощадный, ждали преступных ужасные темные
казни. Да. Все смешалось в доме Космоса.
Дорога не уходила глубоко в недра скал, как казалось издалека, а змеей
вилась по самым уступам, узкая, опасная, она грозила смертью неосторожному.
Мес, не колеблясь, ступил на нее.
Я и Сизифа увидел, терпящего тяжкие муки. Камень огромный руками обеими
кверху катил он. С страшным усильем, руками, ногами в него упираясь, в гору
он камень толкал. Но когда уж готов был тот камень перевалиться чрез
гребень, назад обращалася тяжесть. Под гору камень бесстыдный назад
устремлялся, в долину. Снова, напрягшись, его начинал он катить, и струился
пот с его членов, и тучею пыль с головы поднималась.
Камень ударил Меса в плечо, когда он, ничего не подозревая, спокойно,
хотя и осторожно, продвигался вперед по тропе. Небольшим был тот камень, но
Месу он показался тяжелее небесного свода. Потирая ушибленное плечо, он
остановился и принялся глядеть вверх, откуда прилетел камень. Оттуда
послышался издевательский смех, и снова полетели камни, большие и малые. Это
был целый камнепад. Они падали на дорогу, скача, перемахивали через нее и
улетали вниз, в долину. Пыль, поднятая ими, застлала кругозор. Мес,
размышляя, стоял под надежным укрытием скал. Вновь услыхал он смех,
несущийся сверху. Тогда Мес поднял свой кадуцей.
- Усни, - сказал он.
Смех оборвался. Дорога сворачивала налево, загибаясь немыслимо, и в
месте ее изгиба была широкая площадка. Отсюда весь скорбный путь, им
проделанный, был как на ладони. На площадке лежало тело. Мес приблизился.
Человек - высок, с черными кудрями и белым, гладким лицом, - спал.
- Ба, ба, ба, - сказал Мес, взглянув на него. - А ну, проснись!
И человек воскрес. Он моментально сел, дико озираясь, и узрел Меса. Они
смотрели друг на друга.
- Так вот кто швыряет камни в одиноких путников, - дружелюбно произнес
Мес, рассматривая его. - Нехорошо-то как, а?
Человек усмехнулся и поднялся.
- Я не знал, что это ты, - сказал он небрежно. - После долгих лет
ожидания - и увидеть на этой дороге идущую фигуру... Это было сильнее меня.
Я сразу же кинулся собирать камни.
- А это, к досаде твоей, всего лишь я.
- Если б я знал, - пожал плечами человек. - Но мы все здесь пребываем в
бездействии. Только бы он осознал, как это тяжко, еще тяжелее, чем отбывать
вечное наказание. Только бы он дал нам дело...
- Ты обнаглел, - сказал Мес. - Вы все здесь обнаглели. Вы, мусор,
смутьяны, стали привилегированными. Вот что скажу тебе. Помнишь тот камень,
что ты вкатывал в гору?
- Я век его помнить буду.
- Довольно! Он был символом напрасных твоих потуг бороться с волею
богов. Ты вкатывал и вкатывал его на гору, но он скатывался в долину, и
тогда... Я не буду напоминать тебе всю историю.
Лицо человека было угрюмо.
- Он дал тебе право швырять камнями в голову всякого, кто попытается
подняться сюда? - спросил Мес. - Каков милостивец! И он-то думал, что ты
этим утешишься!
- Мне хватало этого.
- Месть, - фыркнул Мес. - Ты остался человеком. Причем именно тою
злобной смертной тварью, какой не избыли из тебя века наказания. И что же,
всем он дал такие возможности?
Человек покачал головой.
- Кроме нас, здесь почти никого нет. Если ты будешь продолжать идти по
этой дороге, ты встретишь кое-кого. Но не всех. Мы, казнимые вами, у него в
чести.
- Это мне известно.
- Таким образом он решил отплатить нам за наши страдания. И он поступил
правильно.
- Ты так считаешь?
- Да.
- Тогда спи.
И человек свалился наземь, а Мес продолжал свой путь.
Мрак то сгущался, то редел, и тогда становились видны по сторонам то
горы, то реки, то какие-то строения. Ни звука не было в темном прохладном
воздухе. Я бы сказал, что это и есть главная особенность Недр: здесь нет тех
милых сердцу звуков, какие непрестанно бушуют на поверхности и которые, в
сущности, и представляют жизнь во всем ее многообразии. В Недрах этого нет -
здесь царит молчание. Не тишина, а именно молчание, будто все те, кто
обитает здесь, при твоем появлении вдруг замолкли и тихо ждут, пока ты
пройдешь, чтобы потом вновь начать свои медленные бессмысленные разговоры.
Мом когда-то прозвал дядю Спелеологом, и мне это понравилось. Но не
понравилось ему. Да, Мом всегда был человеконенавистником. На деле он
единственный являлся инакомыслящим под суровым оком отца, не терпящего
свободных волей. Тяжка роль шута, но еще тяжелее роль шута умного,
сознающего гибельность всего происходящего.
Он проходил мимо странного дома, вздымавшегося на своих серебряных
колоннах к черным небесам. Над ним нависали скалы, из которых убийственно
медленно вытекал и журчал по камням обрамленный алым мрамором ручей. Дом,
конечно, сейчас был пуст, как большинство домов в этой стране. Когда-то жила
здесь богиня, будящая ужас в бессмертных, страшная Стикс, - Океана, текущего
кругообразно, старшая дочь. Я знавал ее. Это была женщина, красивая мрачной
и нелюдимой красотою. Она ушла одной из последних, не вытерпев одиночества и
презрения, ставших еще более невыносимыми. Но родник течет. Ужасный это
родник.
Он вдруг остановился, точно прозрев, подошел к роднику и набрал немного
воды в оказавшуюся на его поясе небольшую фляжку. Вода эта ценится в сто раз
дороже мутноватой воды Леты, ледяной воды Коцита, отдающей болотом влаги
Флегетона. Жиро со товарищи дорого бы дали, чтобы набрать в туесок этой
водицы. Они проглядели в самом сердце владений своего господина, где власть
его незыблема и тверда, заповедный уголок - осколок древнего мира. О сын мой
Пан!
Ну вот, наступает самое главное.
Бездна бездн - собственно Тартар - наверное, если говорить научно, есть
не что иное, как гигантский разлом в коре планеты, берущий свое начало в
грандиозной каверне Верхнего Тартара и уходящий в недра на многие сотни
миль. Вниз вела хорошо сохранившаяся лестница. Возле торчком была воткнута
большая серая плита. Было запечатлено: "Если уж ты удосужился пройти весь
Аид от края до края, то тебе нечего бояться спуститься и сюда, ибо терять
тебе уже нечего: ты зашел слишком далеко". Мес, начавший спуск, улыбнулся
юмору Спелеолога, любителя откалывать такие мрачные шутки. Потом он начал
думать о предстоящем. Глазам его открывалась темная и кажущаяся бездонной
пропасть. Ни огонька было в ней. Она воронкообразно вклинивалась в самое
сердце Земли, и по склонам ее тянулись, невидные и черные, террасы, на
которых жило очень много существ, встречаться с коими Месу совсем не
хотелось. Он не боялся. Лестница была хорошей защитой, и он знал, что не
встретит никого, с кем не хотел бы встречаться.
Он остановился передохнуть и еще раз заглянул на самое дно Тартара.
Там-то под сумрачной тьмою подземные боги-Титаны были сокрыты решеньем
владыки бессмертных и смертных в месте угрюмом и затхлом. Он вновь начал
движенье. Нет, не люблю я эти места, которые искони приписываются мне в виде
Ареала. Узнал бы дядя... У нас были плохие отношения. Вечно больной, тощий и
злой, кашляющий старик, он был сердит на весь мир. Это был настоящий
отшельник. Но отнюдь не аскет.
Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке, и от бесплодной
пучины морской, и от звездного неба все залегают один за другим и концы, и
начала, страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут. Бездна великая.
Тот, кто вошел бы туда чрез ворота, дна не достиг бы той бездны в течение
целого года: ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б, стали б швырять и
туда, и сюда. Даже боги боятся этого дива. Жилища ужасные сумрачной Ночи там
расположены, густо одетые черным туманом.
Оспаривать эти слова бессмысленно. Бедные смертные. У всякой твари свой
страх. Муравей убегает от гигантской ступни, но это всего лишь человек,
вышедший на прогулку. Человек дрожит при мысли о темных злых силах,
препятствующих его существованию, но это всего лишь боги. А боги трепещут,
завидев тьму Тартара, ибо не ими она создана и потому не поддается их
разумению. Тартар страшен именно тем, что никто не знает, зачем он, как
никто не знает, зачем создан весь мир. Но мира почему-то никто не страшится,
хотя надо бы, а вот Тартара страшатся, ужасаются его безликой реальности,
задаваясь риторическими вопросами "зачем" и "куда".
Равеннец талантливо описал здешние места, будто действительно побывал
тут, и вел его не Вергилий, а я. Но - ох уж эта людская фантазия! - многое
приукрасил. Семь кругов - не те ли это семь кругов, что выстрадал он сам,
п...
