Николай Владимирович Томан. Говорит космос
страница №3
... странное удовлетворение оттого,что Галина сидит поодаль от него, рядом с мужем.
- Хорошая пара, - шепчет Алексею жена астрофизика Мартынова.
"Да, - не без зависти думает Алексей, взглянув на Басова и
Галину, - действительно пара! Непонятно даже, в чем там у них дело?
Из-за чего они не поладили?"
В полночь гости начинают расходиться. Басов пытается проводить
жену, но Галина так энергично протестует, что он не решается
настаивать.
- Ну что ж, - говорит он растерянно, - я тогда у юбиляра
останусь. Не возражаешь, Алексей Дмитриевич?
А когда все расходятся, просит Кострова:
- Нет ли у тебя чего-нибудь покрепче? Терпеть не могу этот
благородный юбилейный напиток - шампанское. К тому же и на душе
чертовски скверно.
Алексей молча достает бутылку коньяка. Басов, налив себе,
спрашивает:
- А ты?
- Нет, спасибо.
- Ну, как хочешь.
И он торопливо выпивает две рюмки подряд, не закусывая. Потом
сердито отодвигает бутылку.
- Нет, не опьянеть мне, видно...
Костров молчит.
- Положение мое безнадежнее, чем у Пигмалиона, - бормочет Басов.
- Тот хоть смог упросить богов оживить скульптуру, в которую влюбился,
а мне у кого просить помощи?
- Стоит ли такому бравому мужчине завидовать Пигмалиону? -
усмехается Костров. - Ты и без богов своего добьешься. У тебя все
впереди.
- А что впереди? - раздраженно спрашивает Басов. - Жизнь? Так
ведь мне уже за сорок. Научная карьера? А на чем ее сделаешь? Каким
открытием поразишь человечество? Поимкой радиосигнала разумных существ
из Космоса? Сколько уже прослушиваем мы астеническое тело Вселенной
нашими радиостетоскопами? И что же? Что слышим, кроме бронхиального
поскрипывания атомарного водорода в межзвездном пространстве?
Он молчит некоторое время, тяжко вздыхая, потом продолжает
упавшим голосом:
- Мне вообще все чаще кажется теперь, что мы одиноки во
Вселенной... Жизнь на других мирах либо вовсе не существует, либо не
достигла там такого совершенства, как у нас. Я без труда представляю
себе целые планеты, населенные лишь микроорганизмами, не способными к
дальнейшей эволюции. Знаю, что ты можешь мне возразить. Не торопись,
однако. Я ведь за бесконечную Вселенную и где-то там, за пределами
Метагалактики, допускаю наличие миров, подобных нашему и даже более
совершенных. Они, однако, за миллиарды парсеков от нас. Устанет и свет
идти такие расстояния...
Басов берет с блюдечка ломтик лимона. Слизывает с него сахарную
пудру. Морщится. Красивое, полное лицо его становится дряблым.
"Посмотрела бы на него сейчас Галина, - возникает недобрая мысль
у Кострова. - А может быть, она уже видела его таким?.."
Басов с гримасой отвращения надкусывает лимон.
- Системы метагалактик во Вселенной могут обладать к тому же
положительной кривизной и быть замкнутыми, как доказал это Эйнштейн.
Кванты света и электромагнитные волны соседних метагалактик будут в
таком случае совершать "кругосветные путешествия" внутри своих систем,
не имея возможности проникнуть в нашу Метагалактику. От кого же ждать
тогда сигнала? Кто его подаст? Не господь же бог?..
Костров поднимает на Басова усталые глаза, спрашивает:
- Зачем же ты взялся тогда возглавлять коллектив, в научную
задачу которого не веришь?
- А потому, что мне предложили здесь пост директора. В другом
месте я мог бы рассчитывать лишь на должность старшего научного
сотрудника.
Никогда еще не был Басов так откровенен с Костровым. Видно,
захмелел все-таки... А может быть, это размолвка с Галиной так на него
подействовала? Несколько лет назад Костров работал с ним в Бюраканской
астрофизической обсерватории. Басов славился там необычайным
энтузиазмом. А может быть, только притворялся?
Басов вдруг как-то сразу сникает. Облокотившись о стол и подперев
голову руками, он неподвижно сидит некоторое время с закрытыми
глазами.
"Заснул, наверное", - решает Костров. Но Михаил Иванович, не
меняя позы и не открывая глаз, спрашивает вдруг:
- Сколько времени, Алексей?
- Около часа.
- Ну, я пойду тогда.
Он тяжело поднимается из-за стола и нетвердой походкой идет к
двери.
- Извини, что морочил тебе голову, и не принимай всерьез того,
что я наговорил...
Домик Кострова отгорожен от других строений густой стеной
кустарника. Алексей любит этот укромный уголок, в котором всегда можно
без помех отдохнуть и подумать. Хочется и сейчас посидеть под открытым
небом, подышать съежим воздухом.
Свежий воздух действует на Алексея успокаивающе. Костров смотрит
на звездное летнее небо, отыскивая на нем то место, где должен
находиться Фоцис, плохо видный невооруженным глазом. Теперь с помощью
новой аппаратуры удалось взять его изолированное радиоизлучение.
Остается запастись терпением и ждать расшифровки этих радиосигналов.
Если удастся установить их искусственное происхождение, будет решен и
вопрос обитаемости какой-то из планет Фоциса.
Слово за Галиной Басовой и ее вычислительными машинами.
При воспоминании о Галине почти зримо возникает и образ Басова,
растерянного и жалкого. Никогда бы не поверил Алексей, что этот
человек может так размагнититься.
"Нет, надо гнать от себя любовь! - неожиданно заключает он,
энергично мотнув головой. - Не подпускать ее на пушечный выстрел..."
3
В эту ночь Алексей спит плохо. Просыпается с головной болью.
Хочет проглотить таблетку пирамидона, но раздумывает: лучше принять
холодный душ. Стоя под сильными колючими струйками воды, Алексей
слегка поеживается. Энергично промассажировав свое крепкое, хорошо
натренированное тело, начинает ощущать, как вместе со свежестью
приходит бодрость. Незаметно утихает головная боль.
"Теперь за работу!" - весело думает Алексей.
...Рефлектор радиотелескопа, на котором работает Костров,
огромной металлической чашей вздымается над землей. Аппаратура
размещается в белом здании неподалеку. Окна аппаратной широко
распахнуты. В одном из них Алексей еще издали замечает склоненную над
измерительными приборами голову своего помощника Сергея Рогова. Он
рассматривает фотопленку с показаниями осциллографа.
- Ну, что у вас нового, Сережа? - спрашивает Костров, входя в
аппаратную.
- Да все то же, Алексей Дмитриевич. Профиль сигнала по-прежнему
неизменен.
Рассеянно просмотрев пленку, Костров просит:
- Передайте ее Галине. Пусть она обработает и эти данные.
Костров "охотится" за искусственными радиосигналами из Космоса
уже не первый год, неутомимо совершенствуя антенны и приемную
аппаратуру. Сейчас его интересует Фоцис - звезда, близкая по
спектральному классу к нашему Солнцу. Спектральный класс его - G5,
температура - 5500 градусов. Он немного холоднее Солнца, но тепла его
вполне достаточно, чтобы обогреть свои планеты.
Зато Фоцис старше Солнца, и жизнь на его планетах могла
достигнуть большего совершенства, чем на Земле. Весьма вероятно
поэтому, что с Фоциса может прийти искусственный сигнал. И, конечно
же, придет он на волне двадцать один сантиметр, на которой излучает
межзвездный водород, самый распространенный газ Вселенной. Обитатели
цивилизованных миров не могли не принять этот природный эталон длины
волн для осуществления космических радиопередач.
Неожиданно в аппаратную входит Басов. Михаил Иванович очень
бледен - видимо, тоже неважно провел ночь.
Не заикнувшись даже о ночной беседе, будто и не было ее, он
заводит разговор о ходе наблюдений Кострова за Фоцисом. Выслушав ответ
Алексея, качает головой, говорит с укоризной:
- Да-с, не порадовали вы меня сегодня. По-прежнему все
беспросветно...
- Почему же?
- А сколько еще можно возиться с этим Фоцисом?
- Сам знаешь, как опасна поспешность в таком деле. К тому же три
месяца - не такой уж большой срок.
- А года было бы достаточно? - насмешливо щурится Басов.
- Да, пожалуй... - не очень уверенно соглашается Костров.
- Ну так вот! - с каким-то непонятным торжеством восклицает
директор радиоастрономической обсерватории. - Американцы занимались
радиоизлучением Фоциса ровно год, тебе это известно. А сейчас я прочел
в бюллетене международной научно-технической информации, что они
отказались от исследования Фоциса.
- Ну и что же? - удивленно поднимает брови Костров. - Значит, у
них не хватило терпения. Они быстрых побед жаждут.
- Американцы действительно торопятся удивить мир очередной
сенсацией, но не все. Ты же знаешь, что наблюдение за Фоцисом вел у
них такой астроном, как Томас Брейсуэйт.
- Да, Брейсуэйт - серьезный ученый, - соглашается Костров, - но
он не волен ведь в своих действиях. Его начальству надоело, видимо,
ждать, пока он проанализирует все данные.
Басов недовольно морщится:
- Я знаю, ты упрям, и не порицаю тебя за это. Должен же ты
понимать, однако, что и для нас немаловажно первыми принять
искусственный сигнал из Космоса.
- Не беспокойся, понимаю это не хуже тебя. - Алексей понижает
голос: - А вот ты вообще, кажется, не очень веришь в обитаемость
галактик. Откуда же в таком случае ждешь сигнала?
- Я был бы плохим материалистом, если бы не верил не только в
существование жизни во Вселенной, но и в высокое ее развитие во многих
мирах нашей Галактики, - заявляет Басов так энергично, что Алексей
начинает сомневаться даже: он ли всего несколько часов назад говорил о
том, как одиноко человечество, или, может быть, Басов был так пьян,
что не помнит теперь, о чем говорил? - И мы будем искать эту жизнь
всюду, куда позволит проникнуть разрешающая способность наших
приборов, - вдохновенно продолжает Басов. - Климов только что сообщил,
будто принял с дзеты Люпуса радиосигналы на волне двадцать один
сантиметр, профиль которых отличается от профиля излучений
межзвездного водорода.
- Ну что же, я рад за него, - почти равнодушно отзывается
Костров. - Может быть, ему и повезло. Я еще в Бюракане занимался этой
звездой, но безрезультатно.
- Значит, и у тебя не хватило тогда терпения! - почти
торжествующе восклицает Басов. - Дзета Люпуса очень похожа на наше
Солнце. Ее подкласс - G2, а расстояние до нее в три раза меньше, чем
до твоего Фоциса. Так что ты напрасно от нее отрекся. Еще не поздно
вернуться, однако...
- А я не понимаю, почему так беспокоит тебя моя "измена" дзете
Люпуса? Ею занимается Климов, зачем же дублировать его работу?
Басов снова морщится, будто в рот ему попало что-то очень кислое.
Поясняет с явной неохотой:
- Для меня, видишь ли, не безразлично, кто будет заниматься этой,
я бы сказал, очень перспективной звездой. К тому же ты ведь знаешь,
что у нас скоро вступит в строй семидесятиметровый рефлектор. Не могу
же я доверить его Климову.
- А мне?
- Тебе доверю, но только в том случае, если ты займешься дзетой
Люпуса или альфой Кобры.
- А альфа Кобры чем же тебя привлекла? С нее тоже были приняты
какие-нибудь "обнадеживающие" сигналы?
- Ею Томас Брейсуэйт заинтересовался, - почему-то почти шепотом
сообщает Басов. - А я очень в него верю.
Этот человек делается вдруг неприятен Кострову, и он говорит
очень холодно:
- Твое дело, конечно, в кого верить. А если моим мнением
интересуешься, то я не советовал бы тебе так пренебрежительно
относиться к Климову. Он очень способный, я даже употребил бы в данном
случае твое любимое определение - "перспективный" ученый. Дублировать
его я не намерен. Пусть не только изучает "перспективные" звезды, типа
дзеты Люпуса или альфы Кобры, но и работает на семидесятиметровой
антенне. Я только порадуюсь этому.
- Ну, как знаешь, - недовольно бурчит Басов и уходит не
попрощавшись.
Оставшись один, Костров собирается проверить радиоспектрометр,
как вдруг дверь распахивается и появляется Галина.
- Я все слышала, - говорит она сдавленным от волнения голосом. -
Мне бы лучше других следовало знать своего муженька и ничему не
удивляться, однако даже я не ожидала от него такого...
Алексей молчит, не зная, что ей сказать, а Галина продолжает, с
трудом сдерживая негодование:
- Постеснялся хотя бы разоблачать свою ориентацию. И потом,
откуда такой энтузиазм, такая вера в обитаемость Галактики? Передо
мной он вечно скепсис свой изливает: "Мы одни во Вселенной. Вокруг
слепая стихия, вырождение и "белая смерть" космической материи"!
Сверхновые звезды у него - "самоубийцы", белые карлики -
"звезды-банкроты". От такой картины завыть можно, глядя в бездонное
небо. И я все ждала, что вот-вот заговорит он об этом открыто или хотя
бы попросит от должности отстранить. И вдруг такой необычайный
практицизм и жажда открытий!
- Ну что вы так уж его ниспровергаете, - пробует заступиться за
Басова Алексей. - Он человек незаурядный, с большой эрудицией.
Особенно его памяти я всегда завидовал...
- Ну, знаете ли, - с досадой перебивает Галина, - это не память у
него, а запоминающее устройство, как в электронно-счетной машине... И
потом, память и эрудиция - это не одно и то же.
Костров слушает Галину, не скрывая удивления. Значит, у Басовых
не случайная размолвка. Она неплохо разбирается в людях. Получше,
пожалуй, чем он, Алексей Костров. И он проникается еще большим
уважением к этой женщине, хотя вслух произносит укоризненно:
- Вот уж никогда не думал, что вы такая злая...
- А это, знаете ли, не такое уж плохое качество - быть, когда
нужно, злой, - хмурится Галина. - Вам бы оно тоже пригодилось. Но вы
все-таки молодец, не поддались на лестное предложение директора. Не
взял он вас и новой антенной, хотя я понимаю, что значил бы для вас
радиометр с зеркалом в семьдесят метров. И не меняйте, пожалуйста,
вашего Фоциса ни на дзету Люпуса, ни на альфу Кобры. Мы непременно
выжмем из его "радиограммы" все, что только будет в силах кибернетики.
- И ваших, - улыбается Алексей.
- Да, и моих, более скромных, конечно. Хотя, должна вам честно
признаться, ничем не могу вас пока порадовать...
4
Спустя несколько дней обсерваторию посещают несколько иностранных
ученых и сопровождающие их журналисты. Басов, встревоженный их
приездом, суетится, наводит порядок, инструктирует научных
сотрудников. Заходит он и к Кострову, хотя в последнее время был с ним
холоден и разговаривал лишь по служебным делам. А теперь приветливо
улыбается и спрашивает прежним дружеским тоном:
- Ну, как дела, Алексей Дмитриевич? Американцы к тебе зайдут
сейчас, так ты с ними поделикатнее.
- А нельзя ли, чтобы не заходили? Ну о чем я с ними буду
говорить? Чем похвалюсь? Ты же знаешь, какие у меня успехи. Отведи их
лучше к Климову.
- Но ведь тебя там, - он почему-то тычет пальцем в небо, - за
границей, знают. Ты доктор наук, твои работы переведены на английский.
Эти господа о тебе еще в Москве спрашивали. Так что ты к этому
подготовься.
- Что же, мне для этого в смокинг облачаться? - ворчит Костров.
- На смокинге не настаиваю, а вот о чем будешь говорить с ними,
подумай. Да учти, что это не представители дружественного
демократического государства. К тому же с ними журналисты. Эти могут
написать такое, о чем ты даже и не собираешься говорить.
- Так за каким же чертом тогда мне с ними встречаться? - злится
Костров. - Если они могут написать такое, о чем я с ними говорить не
собираюсь, так у них вообще нет необходимости во встрече со мною.
- Поэтому-то и нужно не молчать, а говорить, - поучает Басов. -
Там, где ты промолчишь, они и напишут за тебя. А говорить нужно,
опять-таки помня, с кем имеешь дело, - дипломатично, всего не
выкладывая. Избави тебя бог бухнуть им, что у нас ничего пока не
получается, чтобы они потом не раструбили на весь мир о нашем
бессилии...
- Ну ладно, - резко обрывает Костров. - Будем считать, что
инструктаж окончен. Сам как-нибудь соображу, о чем с ними
разговаривать. Дай только мне хорошего переводчика.
- Переводить тебе будет Галина. Я уже предупредил ее. А ты помни,
что у тебя партийный билет в кармане...
Кострову хочется сказать, что партийный билет у него не только в
кармане, но нет никакого желания продолжать разговор с этим человеком.
Он лишь вспоминает с невольной усмешкой: "А ведь верно изрек кто-то:
покажись мне, каков ты в начальниках, и я скажу тебе, что ты за
человек".
Вопреки опасениям Басова, американцы ведут себя очень деликатно.
Вопросы задают деловито и дружелюбно. Даже журналисты вполне
корректны. Да и Галина переводит так, что ответы Кострова их вполне
удовлетворяют. Алексей, хотя и не решается говорить по-английски из-за
плохого произношения, но понимает почти все, что спрашивают американцы
и что переводит им Галина. Старший из американцев и сам, оказывается,
ведет исследование космического радиоизлучения, но потерял уже всякую
надежду на возможность уловить сигнал искусственного происхождения.
- Ну, а как вы? - спрашивает он. - Все еще надеетесь?
- Все еще, - не очень охотно отвечает Костров.
- И вас не смущают ни новые гипотезы, ни новые данные о строении
Вселенной?
- Нет, не смущают. А какие, собственно, новые данные?
- Красное смещение, например.
- Этим новым данным более двух десятков лет, - усмехается
Костров.
- Но теперь они бесспорны. Бесспорна в этой связи и гипотеза
расширяющейся Вселенной.
- Вселенной?
- Ну хорошо, допустим, не всей Вселенной, а лишь Метагалактики.
Это не меняет существа моей точки зрения на эволюцию органической
материи.
- А какими же еще новыми данными вы располагаете?
- Существованием вещества и антивещества.
- Так-так... - Костров начинает понимать "точку зрения"
американца. - Метагалактика, значит, расширяется, и где-то на
периферии вещество ее встречается с антивеществом соседней
Метагалактики. Аннигиляция, грандиозный взрыв, превращение вещества в
излучение - и все сначала? Эволюция Метагалактики через катастрофу?
- Совершенно верно, - убежденно кивает головой американец. - И
если это так - а я не сомневаюсь, что это именно так, - значит, нет
никаких объективных оснований полагать, что на какой-то из галактик
живая материя достигла большего совершенства, чем у нас, ибо все эти
галактики существуют не многим дольше нашей солнечной системы.
- Вы полагаете, значит, что процесс эволюции органической материи
протекает всюду одинаково?
- Да, более или менее. Разница в несколько миллионов лет тут не
имеет никакого значения. Для развития живых существ от первичной
белковой молекулы до хомо сапиэнс1 требуются, как известно, миллиарды
лет. Думается мне даже, что нашей планете просто посчастливилось
завершить эволюцию органической материи созданием современного
человека в такой короткий срок. А так как эволюция не только
органической, но и вообще любой материи конечна - я имею в виду те
космические катастрофы, в результате которых все приходит в исходное
состояние проматерии, - то живые существа лишь в исключительных
случаях успевают развиться до состояния мыслящих.
(1 Человек как разумное существо (лат.).)
Американец говорит так убежденно, что у Кострова пропадает всякая
охота спорить с ним. Разубедить его можно разве что конкретным фактом
приема искусственного сигнала из Космоса.
- В связи с этим, - продолжает американец, - просто непостижимо,
каким образом кому-то тут у вас удалось принять чуть ли не целую
радиопередачу с дзеты Люпуса. Об этом только что сообщил нам ваш
директор.
Костров с Галиной смущенно переглядываются, не зная, что
ответить. Хорошо еще, что гость не просит разъяснений. А когда они
уходят наконец, Алексей с досадой спрашивает Галину:
- Что же такое мог сообщить им Михаил Иванович?
- Это он о Климове, наверное, раззвонил, - хмурится Галина. -
Климов действительно принял сигнал, непохожий на излучение водорода,
но нет ведь пока никаких доказательств, что он имеет искусственное
происхождение. Надо спросить Басова, зачем он болтает об этом раньше
времени.
- Э, не стоит! - вяло машет рукой Костров. - Теперь этого все
равно не поправить.
5
К концу дня Галина все-таки заходит к Басову. Она застает его
мирно беседующим с комендантом Пархомчуком. Пархомчук чрезвычайно
любознателен. Его интересует буквально все, особенно астрономия.
Галине нравится этот бодрый, по-военному подтянутый человек, хотя
в последнее время у него вошло в привычку на любую просьбу отвечать в
мрачном тоне: "Ладно, сделаю, если буду жив..."
На вопрос, чем вызвана такая неуверенность в собственном будущем,
он изрекает: "Долго ли в наше время инфарктов и термоядерного оружия
отдать концы?"
С Басовым, судя по всему, он ведет сейчас какую-то
глубокомысленную беседу. Галина слышит:
- А что, Михаил Иванович, здорово, пожалуй, поумнеют люди лет
эдак через пятьсот? Я ведь по себе вижу. Ну что я знал, работая в
пожарной команде? Разве мыслимо даже сравнить те мои примитивные
познания с тем, что я тут у вас постиг? Имел я разве полное
представление, что такое Галактика, к примеру, или Метагалактика? А о
таких терминах, как альфа и бета магнитноионных компонент, и не слыхал
даже. Подумать только, какие это слова! А техника ваша? Параболические
рефлекторы, синфазные антенны с полуволновыми диполями, экваториальные
установки. Вот я и интересуюсь, что же будет с человечеством через
пять веков?
- Кто-то из зарубежных ученых, - усмехается Басов, - на подобный
вопрос ответил примерно так: лет через пятьсот человек по уму будет
настолько превосходить современных людей, насколько современные люди
превосходят корову.
Пархомчук счастливо улыбается. Видимо, его восхищает такая
перспектива. Но тут уже Галина не выдерживает и решает вмешаться в их
ученый разговор.
- А знаете, что ответил на подобный вопрос небезызвестный
специалист по вопросам возникновения и развития жизни на Земле
академик Опарин? Он сказал, что, думая о будущем, не мешает оглянуться
и на прошлое. Не пятьсот, а почти две с половиной тысячи лет назад жил
такой человек, как Аристотель. И если мы станем сравнивать мощь его
ума с умственными способностями некоторых наших современников, с теми
даже, у которых звания кандидатов наук, - Галина бросает при этом
быстрый взгляд на Басова, - то вряд ли это сравнение будет в пользу
последних.
- Вы идите, Остап Андреевич, займитесь тем, что я вам поручил, -
поспешно обращается Басов к Пархомчуку. - И завтра чтобы все было
готово.
- Если буду жив, Михаил Иванович, - недовольно бурчит комендант,
которому очень хочется еще немного пофилософствовать.
Как только муж и жена остаются одни, Галина без всяких
предисловий спрашивает:
- Зачем ты рассказал американцам о каких-то успехах Климова,
Михаил? Ничего ведь не известно пока...
- А я лично уже сейчас ни в чем не сомневаюсь. Уверен, что Климов
принял именно тот сигнал, за которым мы так долго охотились.
- А если не тот?
- Ну, так ведь я им об этом предположительно... И потом, не
столько для них, сколько для самого же Климова, чтобы он понимал, как
важно теперь подтвердить сказанное мною дальнейшей работой.
- Да-а, - качает головой Галина, - оригинальная у тебя метода. А
они на основании твоего заявления черт знает что могут теперь
написать. И уже не предположительно, а утвердительно, как о подлинном
факте. И раструбят об этом, конечно же, на весь мир. Они мастера по
этой части. А тем временем окончательно выяснится, что принятый
Климовым сигнал не искусственного происхождения. Что тогда будем
делать?
Басова, однако, не смущает такая перспектива. Он отвечает
невозмутимо:
- Во-первых, я не думаю, чтобы американские ученые были так
недобросовестны. А во-вторых, если не Климов, так Костров примет этот
искусственный сигнал. У него тоже ведь кое-что нащупывается...
- Ах, оставь, пожалуйста! Ничего такого у него пока не
нащупывается, - сердито прерывает Галина; ей уже не хочется продолжать
разговор. С каждым днем она все больше разочаровывается в этом
человеке...
Скверное настроение не покидает Галину и весь следующий день.
Очень хочется зайти к Кострову, поговорить с ним, посоветоваться.
"А не часто ли я захожу к нему в последнее время?" - мелькает
вдруг тревожная мысль. Нет, она не боится, что кто-то может обратить
на это внимание. Ей просто не хочется надоедать Алексею.
Вспоминается, как несколько дней назад, проходя поздно вечером
мимо домика Кострова, она увидела его у открытого окна и остановилась,
чтобы окликнуть. Ее удивил вид Алексея. Он был небрит, волосы его были
всклокочены, воспаленные глаза уставились куда-то в пространство.
Письменный стол перед ним был завален книгами, журналами, чертежами и
исписанной бумагой.
Понаблюдав за ним некоторое время, Галина негромко окликнула его,
но он, видимо, не узнал ее по голосу и, досадливо махнув рукой,
принялся торопливо записывать что-то. А она ушла, так и не решившись
окликнуть еще раз.
И все-таки Галина не может удержаться, когда снова, проходя мимо
домика Кострова, видит его кудрявую голову, склоненную над письменным
столом.
- Добрый вечер, Алексей Дмитриевич! Можно к вам?
- Вы еще спрашиваете! - Алексей поднимает голову и вскакивает. -
Заходите же, пожалуйста!
Он выходит к ней навстречу, широко распахивая двери.
- Вы от Климова, наверное? Каковы у него успехи?
Галина неопределенно пожимает плечами:
- Слишком мало данных пока. Во всяком случае, ничего,
свидетельствующего об искусственном происхождении этих сигналов, я
пока не обнаружила. Боюсь даже, что это вообще не обнаружится... Ну, а
у вас что, Алексей Дмитриевич?
Костров, вздыхая, собирает со стола листы исписанной бумаги,
комкает их и бросает в корзину.
- Давайте-ка лучше чай пить. У меня давно уже чайник буйствует.
- Хорошо, - соглашается Галина, - но при условии, что приготовлю
все я сама. Покажите только, где у вас что. И не уходите, пожалуйста,
от ответа на мой вопрос.
Пока Галина заваривает чай и достает из буфета посуду, Алексей
задумчиво ходит по комнате.
- А что, собственно, рассказывать? - произносит он наконец. -
Разве только то, что и меня начинают одолевать сомнения.
- Как, уже сомнения? - почти испуганно восклицает Галина.
- Да, сомнения, но не разочарование, - спокойно подтверждает
Алексей, вглядываясь в настороженные глаза Галины. - Это ведь не одно
и то же.
- А я очень боюсь этих ваших сомнений. Откуда они у вас? Вы же
так верили в успех, вы и меня заразили этой верой. Но я-то поверила и
сейчас продолжаю верить слепо... - Она умолкает и тотчас же добавляет
порывисто: - И, если уж хотите знать всю правду, - я больше в вас
верила! Но ваша-то вера на чем была основана? Не на одной же только
интуиции?
- Да, не только, конечно, - вяло соглашается Костров. - Было
кое-что и более существенное. Очень обнадеживало, например, то
обстоятельство, что излучение это создавало впечатление
направленного... Впечатление... Тоже, конечно, интуиция... Ну, а
сомнения оттого, что все еще отсутствует в этих сигналах модулирующая
функция. А вам лучше известно, что только она способна нести
информацию.
Галина пододвигает к Алексею чашку:
- Пейте-ка лучше чай и не слишком поддавайтесь сомнениям. А я
напомню вам кое-что из теории информации. Вы знаете ведь, что, чем
выше уровень шумов в канале - в данном случае в той среде, через
которую идет к нам сигнал с Фоциса, - тем труднее передать информацию
без значительной энтропии ее. Для преодоления этой трудности
существуют, как известно, помехоустойчивые способы передач. Простейшим
из таких способов является многократное повторение передачи или
растягивание ее во времени.
- Так-так, - задумчиво говорит Костров. - Вы полагаете, значит,
что в данном случае каждый элемент космического сигнала сильно
расчленен и передается длительное время без изменений?
- Ну да! Сигналу этому нужно ведь пройти колоссальное расстояние,
он ослабляется, временами испытывает поглощение, искажается. Будь он
передан в виде короткого импульса, вообще едва ли дошел бы до нас, а
если бы и дошел, то исказился бы до неузнаваемости.
- Да, весьма возможно, что каждый элемент этой информации
действительно передается нам непрерывно длительное время, - после
некоторого раздумья соглашается Костров. - Это дает возможность
надежнее выделить его из общего шумового фона.
- Конечно же, Алексей Дмитриевич!
Галина ждет, что он встрепенется, загорится желанием немедленно
что-то делать, просто повеселеет, наконец. Но огонек надежды,
вспыхнувший было в его глазах, тускнеет.
- Можно, значит, считать, что положение наше не безнадежно, -
заключает он прежним бесстрастным голосом. - Не будем, однако,
торопиться с окончательными выводами. Тут еще многое нужно уточнить и
проверить. И не осуждайте меня, пожалуйста, за мою, может быть,
чрезмерную осторожность.
Он виновато улыбается и делает такое движение, будто хочет
коснуться руки Галины. Но рука его, не дотянувшись, как-то беспомощно
ложится посередине стола. Тогда Галина сама порывисто хватает руку
Алексея и горячо сжимает ее:
- Конечно же, Алексей Дмитриевич! Мы все будем проверять и
уточнять столько, сколько потребуется. Меня не пугают никакие
трудности. Я готова работать день и ночь, лишь бы только мы одержали
победу. А вы, пожалуйста, не охладевайте к вашей звезде... - Она
смущается вдруг и добавляет почти скороговоркой: - К нашему Фоцису!
Когда она уходит, Костров долго не может успокоиться. Он
открывает все окна и, не зажигая света, неутомимо шагает по кабинету
из угла в угол.
"Кажется, я больше не выдержу, - думает он. - И почему,
собственно, я должен сдерживать себя? Басова мне жалко? А за что его
жалеть? Чем заслужил он мою жалость? Стал бы он разве раздумывать,
будучи на моем месте..."
Сколько километров он уже вышагал по комнате? Может быть, пора
закрыть окна и лечь спать? Или пойти сейчас же к Басову и поговорить с
ним откровенно.
Но при чем здесь, собственно, Басов? Говорить нужно, конечно, не
с Басовым, а с Галиной. Она порицает своего мужа, говорит о нем резко,
пожалуй, даже раздражительно, но разве следует из этого, что она не
любит его? Напротив, не любя его, Галина была бы равнодушна к нему, не
возмущалась бы так его поступками.
"Она любит его, конечно! - убежденно заключает Алексей. - Просто
между ними произошла какая-то случайная размолвка. Может быть, Басов
обидел ее чем-то, и она не может ему этого простить..."
Охваченный благородным порывом, Алексей решает завтра же пойти к
Галине и попытаться помирить ее с Басовым.
6
Галина живет почти в таком же домике, что и Костров, только в
комнатах у нее уютнее. Это тем более удивительно, что все в них
заполнено электромеханическими моделями и "кибернетическими
игрушками".
Алексей заходит к Галине рано утром, опасаясь, что принятое ночью
решение днем может показаться несерьезным.
Он застает ее в тот момент, когда она готовится к игре в "чет и
нечет" с релейной машиной. Подняв глаза на Алексея, Галина смущенно
улыбается. Говорит, словно оправдываясь:
- Это не просто забава, Алексей Дмитриевич. В поединках с машиной
много поучительного. Они ведь ужасно хитрые, эти "машины, умеющие
играть". Вот мой "Муи", например.
И она ласково похлопывает по эбонитовой панели машины. Зеленый
огонек лампочки "Муи" сигнализирует о готовности к игре.
- А они могут перехитрить всякого или только не очень умного? -
улыбаясь, спрашивает Алексей.
- Напротив, чем умнее противник, тем больше у машины шансов его
обыграть. Умный противник непременно постарается ее перехитрить, а ей
ведь только это и нужно. Попробуйте-ка сыграть с моим "Муи" хотя бы
одну партию. Что вы выбираете: "чет" или "нечет"?
- "Чет", - говорит Алексей.
- Очень хорошо. Будем иметь это в виду. А теперь я нажму вот эту
кнопку и тем самым предложу "Муи" самостоятельно сделать выбор из двух
таких же возможностей. Вот видите, у него зажглась синяя лампочка.
Синяя лампочка у "Муи" означает "нечет". "Муи" проиграл. В этом нет
ничего удивительного: он ведь играет пока наугад.
Галина нажимает еще какую-то кнопку на панели своего "Муи" и
поясняет:
- Это я сообщила ему результат игры. К сожалению, у нас нет
времени продолжать. Для того чтобы "Муи" "научился" обыгрывать вас, он
должен сыграть много партий. Но я объясняю вам, как "Муи" этому
"обучается". Сначала он будет все время запоминать свои ходы и
результат каждой партии. Затем станет обнаруживать в этих данных, по
мере их накопления, закономерности, источником которых будет ваша
тенденция играть "разумно" и пытаться перехитрить машину. На основе
этих закономерностей он и начнет предугадывать ваши ходы. Что же вы
улыбаетесь? Не верите?
- Ну что вы, Галя! - смеется Алексей. - Могу даже сообщить, что
почти такая же машина знаменитого кибернетика Клода Шэнона из девяти
тысяч сыгранных партий уверенно выигрывает больше половины.
- Зачем же вы тогда простачка передо мной разыгрываете? -
сердится Галина.
- Мне приятно было слушать, как вы своего "Муи" расхваливали, -
признается Алексей. - И не обижайтесь на меня за это, пожалуйста.
Галина протягивает ему руку:
- Ладно уж, давайте помиримся!
А Алексей сокрушенно думает: "Ну как я буду теперь говорить с ней
о Басове? Язык не поворачивается..."
Он уходит от Галины, не только не поговорив о Басове, но и
досадуя на себя за такое намерение.
"Почему, собственно, именно я должен мирить их? - угрюмо думает
он, направляясь к аппаратной своего телескопа. - Это их личное дело, и
нечего мне соваться в него..."
7
Спустя несколько дней к Кострову заходит Басов с американским
научным журналом в руках.
- Вот! - самодовольно провозглашает он. - Дали-таки информацию о
работе Климова! И ничего не исказили! Высказали только некоторые
сомнения. "Нам кажется, что мистер Басов преувеличивает..." - пишут
они в одном месте. И несколько подробнее в другом: "Мы полагаем, что
мистер Басов не лишен чувства фантазии. Он видит то, чего еще нет, но
что вполне вероятно. И мы не порицаем его за это..." Видишь, как
деликатно! А все потому, что это наши же братья-ученые, а не
какие-нибудь газетные шакалы.
Он молчит некоторое время, переводя дух и вытирая потный лоб
носовым платком, - видно, очень торопился показать Кострову этот
журнал.
- Откровенно тебе признаться, - продолжает он, отдышавшись, -
очень меня беспокоило, как они подадут эту беседу со мной. Но, слава
богу, как говорится, все обошлось... Ну, будь здоров! Я - к Климову.
Пусть он теперь поднатужится и докажет американским скептикам, что
ничего мы не преувеличиваем и что мистер Басов не такой уж фантазер.
Как только он уходит, Костров разыскивает Галину, намереваясь
рассказать ей о своем разговоре с Басовым, но она лишь
пренебрежительно усмехается:
- Знаю уже. Он ко мне первый пожаловал, - я ведь больше всех
страху на него нагнала. Но я и сейчас не верю, что вся эта история уже
кончилась. Не могут они упустить такого случая - поставить нас, мягко
выражаясь, в неловкое положение. Ученые, конечно, не будут этим
заниматься, а журналисты вряд ли проморгают такую возможность.
И Галина не ошиблась. Спустя еще несколько дней из института
астрофизики в обсерваторию поступает целая пачка американских и
английских газет. Приносит их на этот раз Пархомчук, так как Басова
срочно вызвали в Москву.
- Видать, очень нами международная пресса заинтересовалась, -
довольно замечает комендант. - Вон сколько газет, и во всех про нас.
Выходим, стало быть, на мировую арену. Пусть знают западники, что "экс
ориэнтэ люкс"1.
(1 С Востока (идет) свет (лат).)
- Это что же такое будет? - спрашивает Галина, притворяясь
удивленной.
- Латынь, - невозмутимо поясняет Пархомчук. - Будут еще вопросы?
- Ну ладно, идите, - смеясь, машет на него рукой Галина. - А
знаете, - оборачивается она к Кострову, - он забавный. У входа в
гараж, в котором стоит наша единственная служебная машина, он
начертал: "Lasciate ogni speranza voi chentrate"2. На сей раз это хоть
и не латынь, но не лишено остроумия, ибо служебной машиной нашей
никто, кроме Басова, не пользуется.
(2 "Оставьте надежду входящие сюда"
(цитата из "Божественной комедии" Данте).)
- Видно, товарищ директор не видел еще этой надписи, - мрачно
замечает Костров. - Басов ему пропишет Данте. Давайте, однако,
посмотрим, что там, в этих газетах.
- Вам перевести или вы сами? - спрашивает Галина, разворачивая
одну из газет.
Через несколько минут Галина с раздражением бросает газеты на
скамью.
- А что я вам говорила! - восклицает она. - Вцепились-таки они в
неосторожную фразу Басова. Что же тогда американцы пишут, если уж
англичане так неистовствуют?
- Представьте себе, они ничего в заявлении Басова не опровергают.
Как будто и не думают сомневаться в том, что мы приняли искусственный
сигнал из Космоса. Даже поздравляют Басова и Климова с открытием,
имеющим мировое значение. Понимаете, на что это рассчитано?
- Еще бы! - хмурится Галина. - Раздуют заявление Басова до
космических масштабов, а затем поставят нас в положение хвастунов.
Этим, наверное, рассчитывают вселить недоверие и в другие наши научные
достижения. Положение, значит, куда более серьезное, чем я
предполагала...
Костров тоже откладывает в сторону газеты и принимается мрачно
шагать взад и вперед по тропинке, протоптанной под березками.
Действительно, складывается впечатление, что реакционная печать ведет
тщательно продуманную кампанию с целью скомпрометировать советскую
науку. Выдавая заявление Басова за официальное сообщение Академии наук
Советского Союза, они в тех же газетах публикуют выдержки из статьи
какого-то астрофизика, напечатанной в "Reviews of Modern Physics".
Астрофизик этот математически доказывает принципиальную невозможность
радиосвязи между планетными системами даже соседних звезд. Он
утверждает, что, как бы узко ни был направлен радиоимпульс,
рассеивание его на таком расстоянии неизбежно.
Видимо, для большей убедительности выдержки из этой статьи даны
со всем математическим аппаратом.
Пока Костров раздумывает над прочитанным, прохаживаясь под
березками, Галина спокойно сидит на скамье, наблюдая за ним.
- Долго вы еще будете молчать, Алексей Дмитриевич? - спрашивает
она наконец. - Может быть, поделитесь со мной своими мыслями? Мне ведь
интересно знать, о чем вы думаете.
- Думаю о Михаиле Ивановиче, - неохотно отзывается Костров. -
Каково ему теперь в Москве?
- Нашли кого жалеть! - возмущается Галина, порывисто вставая. -
Он сам во всем виноват.
- А вы злая. Он ведь не умышленно...
- Ну, если бы умышленно, я бы и не то еще о нем скачала. Я всегда
считала вас добрым, Алексей Дмитриевич, боюсь, однако, что вы можете
оказаться добреньким.
Она говорит это суровым голосом, хмурится и отворачивается от
Кострова.
"Ого, какая она!" - почти с восхищением думает о ней Алексей.
- Вы и на меня, кажется, начинаете злиться? - спрашивает он,
виновато улыбаясь. - А ведь сейчас не время ссориться.
- Вот именно! - решительно встряхивает головой Галина. - Более
серьезными делами следует заняться.
И уходит, не сказав более ни слова.
8
Басов возвращается из Москвы поздно вечером. Об этом Кострову
немедленно сообщает комендант Пархомчук.
- Вижу, у вас огонек в окне, - шепчет он. - Ну и подумал, что не
спите еще. А побеспокоить вас решился потому, что Михаилу Ивановичу
нехорошо.
- Что с ним? - обеспокоенно спрашивает Костров. - Сердце?
- Да нет. Выпимши он.
- Как - выпимши? Он ведь не с банкета возвратился. Ему оттуда не
то что выпимши, а скорее с инфарктом впору вернуться.
- Это верно! - охотно соглашается Пархомчук. - Другого бы
непременно хватила кондрашка, а он ничего. Приехал мрачным, конечно,
но в полной норме и тотчас велел Климова вызвать. А потом, уже после
разговора с ним, единолично целую бутылку опустошил. Теперь бегает по
резиденции своей и поносит самого себя. Ничтожеством самообзывается,
бездарностью и прочими самокритическими словами. И ведь слышно все, а
он пока еще директор... Куда же это годится?
Костров торопливо набрасывает на плечи макинтош и спешит к
выходу.
Басов в расстегнутой рубашке, широко раскинув руки, без движения
лежит на диване. Встревоженный Костров бросается к нему, но Басов
сразу же открывает глаза и, не меняя позы, говорит почти трезвым
голосом:
- Ничего, ничего... Не беспокойся, жив пока.
- Худо тебе? - участливо спрашивает Костров. - Всыпали там?
- Где - там? - будто ужаленный, вскакивает Басов. - Там, - тычет
он пальцем в потолок, - со мной по-человечески разговаривали, хотя
надо было бы выгнать меня к чертовой матери! Они ведь не знают еще
всего... А этот маньяк Климов!.. - Он вдруг сжимает кулаки и грозит
кому-то за окном. Потом поворачивается к Пархомчуку и просит
неожиданно вежливо: - Убедительнейше тебя прошу, Остап Андреевич,
оставь ты нас одних. И не подпускай, пожалуйста, никого к моему дому.
- Слушаюсь, - по-военному отвечает Пархомчук и, повернувшись
через левое плечо, почти строевым шагом выходит из комнаты.
- Садись, пожалуйста, - устало кивает Басов на диван. - Очень
нужно поговорить с тобой. Сам хотел к тебе зайти. Подожди только
минуточку.
Он выходит в туалетную. Слышно, как отфыркивается там, - видимо,
сунул голову под кран. Возвращается с мокрыми волосами. Струйки воды
текут по лицу и за ворот рубашки.
- Чтобы тебе сразу стало все ясно, - говорит он теперь уже совсем
трезвым голосом, - знай: у Климова ни черта не получилось. Я-то,
кретин, ни минуты не сомневался в нем. И в институте всех заверил, что
мы на верном пути, что успех почти гарантирован. И вот он меня
обрадовал... Только что... - Басов закрывает лицо руками и
всхлипывает.
Кострову становится жаль его:
- Ну что ты, Миша... Успокойся, пожалуйста.
Басов лезет в карман, достает носовой платок и долго сморкается.
Костров наливает ему воды из графина. Михаил Иванович молча кивает в
знак благодарности.
- Теперь вся надежда только на тебя, - жалко улыбаясь, произносит
он, отпив несколько глотков. - Не подведешь, а?
- Но ведь ты же не веришь в моего Фоциса. Он не перспективный, -
пытается пошутить Костров.
Басов нетерпеливо отмахивается.
- Я верю тебе во всем, - возбужденно, как в лихорадочном бреду,
шепчет он. - Занимайся любой звездой, работай на любом телескопе,
привлекай любых астрономов и астрофизиков - все будет в твоем
распоряжении. Мое спасение теперь в твоих руках.
"Только о себе и заботишься, - уже с неприязнью думает Костров. -
А престиж нашей науки, которую ты же скомпрометировал своим
легкомыслием?.."
Но Алексей еще щадит Басова и молча слушает.
- Я знаю, я плохой ученый, у меня нет таланта исследователя, -
бичует себя Басов, доставая из шкафа бутылку и разливая остатки
коньяка в две рюмки. - Но я хороший администратор. У меня верный нюх
на талантливых людей. Я сразу почувствовал, чего ты стоишь. Даже
Климов, который так подвел меня, тоже ведь талантлив. А Фогельсон? И
не только ученые, Пархомчук разве плох? Чудаковат - это верно, но
комендант незаменимый. Давай же выпьем, Алексей, за твои успехи и за
мое спасение!
Костров качает головой и отодвигает от себя рюмку:
- Нет, Михаил. Я пить не буду и тебе не советую. Ты и так
достаточно выпил.
- Ладно, не пей. Я не настаиваю. А за меня не беспокойся, я
привык. Пью тайком каждую ночь... и все из-за нее... - Он кивает на
портрет Галины, стоящий у него на столе. - Ты можешь презирать меня за
это...
Костров поднимается, но Басов, торопливо выпив обе рюмки,
останавливает его:
- Погоди, еще что-то скажу...
Он ищет, чем бы закусить, но, не найдя ничего, дрожащей рукой
сует в рот давно потухшую папиросу.
- По-моему, - шепчет он, - она к тебе неравнодушна, и я...
- Ну знаешь ли!.. - возмущенно прерывает его Костров и делает
такое движение, будто хочет дать Басову пощечину.
Но сзади кто-то осторожно берет его за руку, и он слышит почти
спокойный голос Галины:
- Не стоит мараться, Алексей Дмитриевич.
Вырвав руку, Костров торопливо идет к выходу и хлопает дверью.
...Он долго не может заснуть в эту ночь. "Завтра же попрошусь у
Петра Петровича в другую обсерваторию. В конце концов, вести
наблюдение за Фоцисом можно не только под Москвой. Почему я должен
торчать именно тут, ставя в неловкое положение и Галину и себя?.."
9
Утром, едва Костров успевает принять душ и одеться, к нему
вбегает запыхавшаяся Галина.
- Алексей Дмитриевич! - с трудом переводя дух, радостно кричит
она. - Рогов принял излучение со стороны Фоциса на новой волне! А на
волне двадцать один оно больше не принимается!..
Не расспрашивая ни о чем, мгновенно забыв о ночном разговоре,
Костров выбегает из дома. Галина едва поспевает за ним. Их встречает
улыбающийся Рогов.
- Ну что? - отрывисто спрашивает Костров.
- Излучение с абсолютно тем же профилем принимается теперь на
волне двадцать сантиметров, Алексей Дмитриевич!
- Ну-ка, дайте я сам посмотрю.
Он торопливо входит в аппаратную и склоняется над экраном
осциллографа. Потом внимательно просматривает длинные ленты
осциллограмм. Галина стоит сзади него и затаив дыхание следит за
каждым его движением.
- Да, действительно, - задумчиво говорит Костров, - похоже, что
профиль тот же. Однако надо еще многое уточнить...
В тот же день в обсерваторию приезжает заместитель директора
астрофизического института Петр Петрович Зорницын. В сопровождении
Басова и Пархомчука он обходит аппаратные и лаборатории, подолгу
беседует с радиооптиками и астрофизиками. Возле антенны Кострова он
оборачивается к сопровождающим:
- Спасибо вам, товарищи. Можете быть свободны. Занимайтесь своими
делами.
С Костровым и его помощником Сергеем Роговым он здоровается
особенно приветливо. Тепло пожимает руку Галины.
- Ну-с, каковы у вас успехи?
- Кое-что намечается, - сдержанно отвечает Костров и коротко
докладывает, в чем видит он наметившийся успех.
- Значит, вы полагаете, что принимаемое вами излучение
искусственного происхождения?
- Есть основание так думать, Петр Петрович. Видите, каков его
профиль? Разве можно сравнить его с профилем естественных излучений
космического пространства?
- Да, пожалуй, - соглашается Петр Петрович. - Однако это
излучение все еще не несет пока никакой информации.
- А изменение длины волны на один сантиметр? - спрашивает Галина.
- Информацию можно ведь передать не только модулируя волну, но и
изменяя ее частоту.
Заместитель директора вопросительно смотрит на Кострова. Алексей
вполне разделяет смелую мысль Галины.
- Это действительно может быть именно так, Петр Петрович.
Амплитудная модуляция волн космических радиоизлучений подвержена
большим искажениям, тогда как длина их регистрируется нами с
безукоризненной точностью.
- Ну что же, будем полагать в таком случае, что вы на верном
пути, и запасемся терпением. А пока примите мои поздравления с первыми
успехами.
Он вновь пожимает всем руки. Галина, поняв, что ему нужно
остаться наедине с Костровым, делает знак Рогову, и они незаметно
выходят из аппаратной.
- Очень толковая у вас помощница, - замечает Петр Петрович.
- Да, очень. Но она ведь не только мне помогает.
- Сейчас важно, чтобы она и вообще весь коллектив обсерватории
помогал в основном вам, Алексей Дмитриевич. Надеюсь, вы понимаете
сложившуюся ситуацию и ту ответственность, которая ложится на вашу
группу и на вас лично в связи с этим?
- Да, конечно, Петр Петрович.
- Вот и отлично. Учтите, что в успехе ваших исследований
заинтересован не только наш институт, но и Академия наук. Я бы даже
сказал, вся наша наука.
Как только заместитель директора уходит, Галина возвращается к
Кострову. У входа в аппаратную она сталкивается с Пархомчуком.
- Что вы тут делаете, Остап Андреевич? - строго спрашивает она
коменданта.
- Прикидываю, каким образом лучше всего окружить вниманием
товарища Кострова, - озабоченно сообщает Пархомчук. - Имеется такая
установка от начальства.
- Ну, и что же вы придумали?
- Изучим этот вопрос досконально, - уклончиво отвечает Пархомчук,
- чтобы охватить весь комплекс его потребностей.
- А наших?
- И ваших. Но вы все идете теперь под его маркой - группа
Кострова, костровцы, так сказать. Вас, костровцев, я вообще люблю
больше, чем другие группы. И вот решил для начала разбить перед вашей
антенной цветочную клумбу. На ней будет красоваться девиз, написанный
живыми цветами: "Per aspera ad astra", что означает "Через тернии к
звездам"! Не плохо, а? К тому же, чистейшая латынь.
Галина смеется и спешит в аппаратную.
Группа Кострова уже в сборе. Астрофизики Сергей Рогов и Максим
Мартынов сидят на широких подоконниках. Радиотехник Бойко стоит рядом
с ними, прислонясь к пульту с измерительными приборами. Костров у
стола перелистывает дневники наблюдений. Когда входит Галина, он
пододвигает ей стул и садится за свой рабочий стол.
- Начнем, товарищи, - говорит он. - Сережа, я просил вас
ознакомиться с работами Брейсуэйта. Вы готовы?
Рогов достает тетрадь и торопливо листает ее.
- Результаты наблюдений Брейсуэйта за радиои...
