Эдуард Мартинович Скобелев. Катастрофа
страница №10
...аклонясь ко мне, шепнул Такибае. - Сплошьдрянь... Но я им оборву хоботки - я объявлю о допущении оппозиции и
согласии на создание коалиционного правительства. Посмотрим, как они
запляшут...
Я был взбудоражен и подавлен: какое значение для меня лично могли
иметь изменения в бюрократической структуре Атенаиты? Беспокоило, что я
оказался втянут в зловещие события и приобрел опасных врагов.
Атанга, окруженный распорядителями, уточнял задачи корреспондентов.
Такибае приветственно махал рукой в зал, делая вид, что повсюду видит
сторонников и друзей. Вдруг лицо его исказилось гримасой:
- Сволочи! Выкрали текст речи!
Он шарил по карманам костюма. Конечно, впустую...
Сэлмон, стоявший на лестнице ниже Такибае, вытягивал шею, стараясь
расслышать разговор. Я подумал, это и лучше, что украден текст. В противном
случае они вывели бы Такибае из игры новой инъекцией. Он был обречен -
чиновники в передних рядах со снисходительным любопытством смотрели на
своего вчерашнего кумира. Несомненно, все они готовы были валить вину на
одного Такибае. Это освобождало их от ответственности соучастия.
Назойливый бородач протянул Такибае микрофон.
- Итак, прошу представителей демократической мысли задавать вопросы, -
шагнув к микрофону, сказал Атанга. - Не забывайте, господа, в вашем
распоряжении всего пятнадцать минут. После покушения адмирал Такибае
намерен провести серию консультаций, таким образом, время его поневоле
ограничено...
Людская масса зашумела, придвигаясь и требуя тишины. Над головами
людей вспыхивали магниевые вспышки. Зажглись стоявшие по краям зала
ослепительные юпитеры.
- Господа, - Такибае нервно наморщил лицо, - обойдемся без вопросов...
Ложь, которую часто повторяют, воспринимается как правда. Вот почему все
негодяи не перестают лгать...
Это был почти прежний Такибае. Изумленный зал притих. Покусывал губы
Сэлмон. Атанга, глядя себе под ноги, пальцами счищал с языка волос, может,
воображаемый.
- Распространяют слухи, что я болен, невменяем и прочее... Ложь! Ложь
тех, кто хотел бы видеть меня в гробу!.. Мы, конечно, немного зашли в
тупик. Мы создали слишком бюрократическую, почти тюремную структуру, при
которой человек не может быть уверен ни в чем: ни в доходах, ни в работе,
ни в самой жизни. Мы привыкли к безответственности и не хотим видеть, как
мы отстали... Идеалы нельзя навязать...
Сэлмон иронично кашлянул и вытащил пилочку для ногтей. Атанга с
тревогой покосился на Сэлмона. Люди в зале напряглись: Такибае всегда
увлекал неожиданным поворотом мысли.
- Где нет официальной оппозиции, там процветает неофициальная, -
продолжал Такибае, и мне показалось, что он уже с трудом развивает свою
мысль. - Пришла пора разрешить оппозицию. И придется отказаться от мысли,
что она будет сформирована из полицейских и тайных агентов... Все мы не
усидим на стульях, если по-прежнему будем препятствовать развитию
политической жизни... Невежественный народ легко поддается коммунистической
пропаганде, а она повсюду... Мы сами плодим ее... Вот вы, газетчики,
прирожденные пачкуны, про себя, наверно, думаете: пришла пора решительных
реформ... Реформы, революции, справедливость! Право ходить по любой стороне
улицы, право менять рваную обувь... Сопляки, зеленые бананы!.. Я первый
среди вас ухватился бы за революцию. Но революция - еще большее безобразие,
она все перемутит, перекрутит, выплеснет на поверхность еще более алчных и
недостойных людей... Да, нынешняя власть разложилась, она мерзка, и сам я -
негодяй над негодяями!..
Я не заметил, кто первый захлопал, но зал разразился криком и овацией.
Это было сделано, конечно, чтобы сбить Такибае с толку. И цель была
достигнута. Воспрянувший на минуту, он потерял нить. Голос его возвысился
до крика:
- Побольше барабана, сукины дети! Дурак, читающий наизусть стихи, уже
наполовину поэт!..
В зале захохотали.
- В детстве у меня часто болел живот, - сказал Такибае. - Мой приемный
отец лечил меня водкой...
"Очень мило!" - пропищал женский голос. Люди засмеялись и вновь
зааплодировали, выставляя Такибае законченным шизофреником.
Ловко, ловко они это придумали!
Атанга дал знак: два дюжих санитара подхватили под руки Такибае. Он
кричал еще что-то в микрофон, но в общем шуме невозможно было разобрать,
что именно.
Такибае повели в комнату рядом с лестницей. Иные из репортеров
ринулись на выход - Атанга озабоченно потрусил вслед за ними. Возник хаос.
Но - грянула танцевальная музыка, и прислуга, одетая в ливреи, раскрыла
двери в банкетный зал, где стояли столы с выпивкой и закуской. Публика
валом повалила туда.
Зазвякали тарелки и вилки, зазвенели рюмки. Чтобы не быть белой
вороной, я затесался в толпу жующих.
Вооружившись бокалом вина и салатом из рыбы, яиц и морской травы, я
принял независимый и равнодушный вид, - уподобился публике.
Все эти бюрократы и бездельники говорили только по-английски.
- ...Забыл кошелек и вернулся к ней. А там уже новый любовник. Он так
расстроился, что забыл, кретин, спросить про кошелек...
- ...Не выйдем из кризиса, пока не стащим с трибуны этого негодяя!
Какой больной не хочет казаться здоровым?..
- ...Не принимайте ничего близко к сердцу, это вредит пищеварению!
Пусть успокоятся: рабы были раньше, рабы остаются и теперь. Разница только
в названии...
- ...Сколько ни называй себя ангелом, крылья не отрастут!..
- ...Довольно миндальничать: мы должны давить всех, кто не хочет
понять наших идей! Я повторяю: давить!..
- ...Я предпочла бы одно-единственное прекрасное платье, но с
условием, чтобы его действительно сделали в Париже...
- ...Человек не может отвечать за свои слова. Он вправе говорить, что
хочет. Разумеется, я не имею в виду политику...
- ...Мы совершенно не понимаем своих лягушек. В Европе, например, и в
Америке их дрессируют и показывают за деньги. Устраивают даже мировые
состязания по прыжкам...
- ...Изнывать на плантации - это не для него. Он прекрасный
организатор! Он может делать деньги буквально в пустыне...
Поначалу меня забавляли подслушанные реплики. Я скользил от одной
компании к другой с хмельной улыбкой на роже. Настроение, однако, падало.
Боже, думал я, я ведь жизнь прожил среди таких же людишек и таких же
разговоров...
Но я себя не осуждал, - для иной жизни требовались иные люди, - где
было взять их? Я был обречен существовать среди таких же, как сам, и всякий
из нас был обречен...
Были времена, когда я хотел уединиться среди природы, зарабатывая на
хлеб физическим трудом. Мне казалось, в немногие свободные часы я буду
писать вдохновенно и много, у меня появятся стимулы и новое видение мира.
Мне порекомендовали подходящую ферму, и однажды - это было в начале весны -
я приехал, чтобы договориться с хозяином. Он взглянул на меня как на
чудака, однако не захотел упускать заработка и предложил мне мансарду, в
которой прежде жила его дочь, скончавшаяся от рака.
"В конце концов, в каждой комнате кто-то умирает, - решил я. - И в
самых знаменитых отелях, пожалуй, не сыскать номера, где ни разу не спал бы
обреченный..."
Я стремился подавить в себе брезгливость: заплатил хозяину две тысячи
шиллингов вперед и привез свои вещи. Запахи, однако, преследовали меня.
Возможно, это были запахи дерева, или пашни, или скотного двора, но мне
мерещилось черт знает что - смерть, кладбище, часовня... Со стены смотрела
криволицая девушка в тщательно отутюженном платьице. Я чувствовал ее
взгляд. Казалось, будто и сам я отчасти существую уже в прошлом...
Во мне тоска занялась. Я попросил переставить мебель и снять
фотографию. Хозяин огорчился, но не стал спорить со мною и тотчас позвал на
помощь сына. Чтобы не путаться у них под ногами, я вышел во двор. То же
уныние вызвал во мне старинный дом - побуревшая черепица, в пазах кирпичных
стен - слизь моха. Лопоухие свиньи молча следили за мной из своего загона.
Я где-то видел их прежде...
Слушая колокольный звон, доносившийся из городка в долине, я пошел
вниз по булыжной дороге. Я видел красно-коричневые крыши, причудливый шпиль
средневековой кирхи, прозрачную зелень городского парка. Печальные звуки,
то ослабевая, то усиливаясь, пронизывали пространство. Я спрашивал себя,
зачем и для чего живут люди, если ничего не достигают, и ответа не
находил...
Мне представилось, что я непременно умру на ферме от рака или
воспаления легких, и о моей смерти узнают только после похорон...
Извинившись перед хозяином, что я напрасно потревожил его память о
дочери, я возвратился в Вену. Я не отважился сказать правду, да, по всей
видимости, добрый человек и не понял бы меня, существо, словно в насмешку
рожденное с голыми нервами и неодолимой робостью перед всяким трудоемким
делом...
Все мы мечтаем о прежних временах, но едва выпадет оказаться в них,
чувствуем, что еще более одиноки и еще более беспомощны. И там нет уюта
душе...
- Добрый вечер!
Некстати, совсем некстати я напоролся на Ламбрини и Макилви. Их
окружали меланезийцы. Впрочем, были и белые, вовсе мне не знакомые люди.
Его преосвященство называл имена. Я пожимал руки, натужно улыбался, не
собираясь никого помнить. Такая же вот тоска, как тогда на ферме
Финстерглок, переполняла меня. Я уже знал, что если не улечу завтра, то
послезавтра уплыву нелегально на иностранном судне, из тех, что заглядывают
в Куале.
- Мистер Фромм, - сказал епископ Ламбрини, - меня спрашивают, отчего в
мире такая сгущенная атмосфера, отчего так труден путь к миру и согласию и
так легка дорога к раздору и конфликту?
- Вы, конечно, дали исчерпывающий ответ?
- Я говорю, люди - грешники, и все тяготы их тревожной жизни -
наказание господа.
- Грешники должны покорно нести свой крест, - хмуро добавил Макилви. -
Может ли вообще быть какой-либо выход, если прозрение следует только после
наказания?
- Что до меня, - встрял в беседу меланезиец, щеголяя безупречным
английским, - в Лондоне я посещал самый модный теперь философский кружок
эмигранта из России. Мистер Кацемин, не слыхали?.. Возможно, я путаю
произношение... У него прелюбопытный взгляд на вещи... Слова - слепки
реального мира, учит мистер Кацемин. Значит, вовсе не обязательно искать
истину в действительности, с тем же успехом ее можно отыскать в словах,
единственных оболочках истины. "Словософия" - так называется новое учение.
Переставляя слова, найти ключ, отыскать разгадку. Все с ума посходили.
Поветрие. Скарлатина для взрослых. И больше всего преуспевают поэты.
Послушайте, например, как звучат стихи адепта нового направления: "Истины
чрева живого у женщин, торчащих двойной ягодицей..." По-моему, тут что-то
есть...
- Это не объясняет плачевное состояние мира, - возразил белобрысый,
обритый наголо европеец в кожаных шортах. - Вроде бы и умных людей немало,
а мир так же глуп, как и вчера...
- Вы все о мире, - махнул рукой тот, что посещал модный философский
кружок. - Проблемы мира - наши собственные, индивидуальные проблемы.
- Только в том случае, - сказал я, - если наши индивидуальные проблемы
тесно связаны с проблемами мира. И вообще, если бы во всем был виноват
господь бог, он не допустил бы разбирательств своей вины!
Я намекал на политический заговор, промывку мозгов и террор.
Подспудный смысл моей реплики, конечно, никто не понял, но она послужила
новой костью. За нее дружно уцепились спорщики.
- Пойдем отсюда, - потащил меня Макилви. - Человек разумный повсюду
уже заменен человеком, болтающим о разуме, и это невыносимо.
Мы протискались в дальний угол зала. Там можно было спокойно
угоститься и спокойно поговорить - под гомон возбужденного сборища. Макилви
торопился надраться.
- Здорово ты пристукнул этого паразита, - похвалил он, опрокидывая
порцию виски. - Если бы ты этого не сделал, сидеть бы тебе сейчас в
кутузке!
- Они не остановятся на полпути. Поэтому я поскорее хотел бы удрать с
острова.
- Я помогу, - сказал Макилви, - только признайся честно: на кого ты
работаешь? Все останется между нами, клянусь памятью своей матери.
- Парень, - сказал я, - я тебе верю, как никому здесь, потому что ты
сам добрался до многих истин. Как, по-твоему, кого я могу представлять?
- Не знаю. Может быть, Москву. Может быть, Ханой. Но не исключено, что
и какую-нибудь Прагу.
- Если бы я выполнял волю хотя бы одной из этих столиц, ты бы давно об
этом пронюхал. Но я приехал просто от скуки, и ты это знаешь, потому что
следил за мной сам и через своих людей.
- Пожалуй, - согласился Макилви. - Моим шефам повсюду мерещится КГБ.
Им это выгодно - помогает обтяпывать грязные делишки. Нынешний вор громче
всех вопит о воровстве.
Мы выпили на брудершафт.
- Дела принимают скверный оборот, и я бы тоже желал выйти из игры, -
сказал Макилви. - Если ты не против, можно завтра сесть на корабль. Плевая
посудина, но дотянет нас прямиком до Сингапура...
Я пожал ему руку.
- Говорят, раньше лицедеи все же молились какому-то богу, - продолжал,
раздражаясь, Макилви, - теперь они лгут перед любым алтарем. Они лгут
другу, жене, самим себе. Особенно самим себе. И это удел всех, кто теряет
последнее пристанище святого. Я не хочу походить на них, нет... Образовался
новый вид человека-паразита, достойного физического уничтожения. Куда ни
посмотри, трусы и прихлебатели. И разве только насилие довело их до полной
потери совести и достоинства?..
Хорошие отношения с Макилви были мне выгодны. Я поддакнул.
- Уж не знаю, вера ли тому причиной или культ благородства, но раньше
люди имели стыд и совесть. Теперь бог - цель, и никто не стыдится,
добиваясь ее. Ни стыд, ни честь не признаются более за первое достоинство
человека. Чего мы хотим, если оболган суд, в который бы добровольно пошел
современный человек?.. Но без высшей идеи все равно не обойтись - без
кумиров человек невозможен. Страх и растерянность перед грядущим породят
культ, который оправдает ничтожество. Мы повсеместно движемся к новой
деспотии. И то, что деспоты скрываются за фасадами конституций, ничего не
значит.
- Год от года мы все громче кричим о демократии, и год от года ее все
меньше. Я спрашиваю, кто хозяин положения?..
Макилви кусал губы.
- Множество заезжих типов с нефотогеничным прошлым. Обилие новых
людей, новых контор, и всюду - сговор... Ты знаком с Оренгой?.. За хорошие
денежки он приобрел в Европе рукопись, опубликовал ее в США как свое
"исследование". Собачий кулич, но местные газеты называют Оренгу
"крупнейшим ученым Южного полушария". Кому-то понадобилось
скомпрометировать общину, полностью стереть лицо меланезийцам. И этот
недоносок - чужими, разумеется, руками - стряпает сейчас нужное
"исследование"... Он и Атанга, оба они пытают людей... Тебя замутит, если я
расскажу, что проделывают эти ублюдки... И ты говоришь о прогрессе,
демократии, торжестве разума!.. Уж на что свинья Такибае, но Атанга
переплюнул и его. Такибае при всех мочился на пол. Атанга упростил и этот
признак гениальности... Гнилое общество - вонючие развлечения... Если бы
люди знали, что за твари ими управляют! Если бы еще знали, кто управляет
управляющими!.. Поверь, выиграет система, которая на всех уровнях
управления сможет поставить наиболее способных и наиболее честных. Бьюсь об
заклад, нам это не удастся...
Он был прав. Но он знал отлично, как и я, что взрыв откровения - та же
болтовня, никаких реальных действий не последует, и он, Макилви, будет
по-прежнему исправно и усердно служить тем, кого ненавидит. По логике вещей
вслед за откровением должна была последовать дымовая завеса. Я чуть не
расхохотался, увидев, сколь заурядный маневр проделал Макилви...
- Чем мельче человек, тем крупнее памятник он себе заказывает!.. Но я
честен, я лоялен, я взял на себя обязанности и буду исполнять их...
"Весь прогресс свелся к тому, чтобы непрерывно увеличивать дистанцию
от слова до дела. И сейчас они существуют уже сами по себе - слово и дело.
Это даже признак хорошего тона - говорить на тему, требующую не слов, а
действий... И если человек в прошлом все же стремился получить какую-либо
положительную роль, теперь он удовлетворяется, играя ее в воображении...
Процветание болтовни - следствие чудовищной бюрократизации жизни..."
Шум усилился. Что-то произошло. Закричала женщина. В зале появились
полицейские. С каменным зловещим лицом прошагал Сэлмон...
Все повторяли потрясающую весть - убит полковник Атанга...
После неудавшейся речи адмирала Такибае Атанга собрал представителей
прессы в отдельном зале - чтобы разъяснить им их задачи. Но оказалось, что
двое ретивых корреспондентов успели уже улизнуть в город. Рассвирепевший
полковник ринулся в Куале, где толпы обывателей, заполнившие парк Вачача,
пьяным весельем отмечали очередную годовщину свободного президенства. Небо
было дымным от фейерверков, оркестрики наяривали танцевальные ритмы,
спиртные напитки продавались с десятипроцентной скидкой. Городские власти
показывали бесплатно голливудский фильм о ковбоях, используя вместо экрана
выбеленную стену общественной уборной. Здесь-то и появились ретивые
корреспонденты. Подкрепившись двойной порцией виски, они пустили новость
прямо на улицу - о том, что правительство готово допустить оппозицию.
Возможно, они сделали это умышленно, зная, что звезда адмирала Такибае
меркнет и его заявление, если не попадет на газетную полосу, не повлияет на
позицию преемника. Не исключено, однако, что они сообщили новость, потому
что в ней блистала надежда на перемену тиранического строя. Как бы там ни
было, обыватели пришли в восторг. Сообщение тотчас обросло домыслами и
предположениями. Возник импровизированный митинг. В это самое время в парк
нагрянул Атанга. Сопровождаемый полицейскими чинами, он с бранью
протиснулся сквозь толпу и стянул со скамейки полупьяного
грузчика-меланезийца, который как раз говорил о том, что правительство
должно отказаться от реконструкции порта, чтобы не лишить работы
грузчиков...
- Прочь, свинья, - заорал Атанга, взбираясь на скамейку. - Эй, вы! Я
полковник Атанга! Тут распространяют гнусные слухи о том, что правительство
согласно допустить оппозицию и якобы дать ей несколько портфелей в
государственном совете... Это крокодилий кал! Никакого спуску оппозиции!
Сегодня мы позволим им выражать свое мнение, завтра они введут повсюду
систему коммунистического террора! Место оппозиционеров - в тюрьмах!..
Пухнули подряд два коротких выстрела. Это Верлядски, стоявший в толпе,
неожиданно посчитал себя лично оскорбленным и решил наказать злодея,
рассеявшего надежды. Тотчас в смятении люди с криком прочь побежали. В
темноте было бы легко ускользнуть и экспансивному поляку, но он остался на
месте. Прежде чем его сбили с ног, он выкрикнул: "Смерть тирану!"
Атанга скончался от полученных ран на месте. За минуту до смерти он
еще скрипел зубами и матерился, грозя срыть остров до основания...
Макилви протяжно свистнул:
- Это меняет дело, старик! Хотел бы я сейчас увидеть морду посла,
поставившего на паяца!.. Ах, Верлядски, Верлядски, ты перепутал весь
пасьянс!
Я был ошеломлен. Я вообразить не мог, что этот рафинированный
бездельник решится на политическое убийство.
- Может, Верлядски выполнял чью-то волю? - спросил я Макилви. Он
пробовал танцевать румбу, которую как раз играл оркестр.
Макилви хлопнул меня по плечу и подмигнул.
- В таком случае ты просто молодец!
- А если нет?
- А если нет, скоро всех нас повышвыривают отсюда, как шкодливых
котов. Национальное и социальное самосознание - штука опаснее холеры!..
Он повернулся и, прищелкивая пальцами, пошел прочь. "Интересно, -
подумал я, глядя на людей, по-прежнему объедающих столы, - кто из них
опечален, кто рад?.." Ни одна физиономия, однако, не позволяла сделать
определенного вывода. По-моему, всем было безразлично, кто будет
командовать, каждого интересовал вопрос, сохранит ли он лично свои позиции.
А потом мне пришло в голову другое: люди прячут чувства, потому что не
знают будущего лидера; есть ли смысл радоваться или печалиться, пока не
известен новый преемник адмирала Такибае?..
Неожиданно я увидел Луийю.
- Я вас давно разыскиваю, - шепнула она, увлекая меня в комнату
отдыха, почти пустую, где стояли мягкие кожаные кресла. Широкие окна во
двор были раскрыты. Я почувствовал теплую сырость: на улице шел дождь.
Мы присели у окна.
- Собираетесь уезжать? - Луийя раскурила сигарету.
- Да. Любым путем - завтра.
Луийя сделала несколько затяжек.
- Теперь вы многое знаете, мистер Фромм. Писатель не может смотреть и
не видеть... Эксплуатация бывает не только социальной. Культурная,
идеологическая - это, пожалуй, еще опасней... Мог ли иначе поступить мой
брат?
Я промолчал. Око-Омо был выше меня: он выбрал путь борьбы, а я знал,
что до скончания дней буду собираться пожить не клоня головы.
- У каждого свой путь, - словно прощая меня, сказала Луийя. - Когда
вернетесь в Европу, расскажите о нашей общей постыдной жизни... Кажется, вы
спрашивали, что за объекты строят на плато?
- Спрашивал, - я не исключал в тот момент, что кое-что напишу об
острове...
- Плато - сплошной базальтовый массив. В его восточной части
обнаружена пещера, уходящая в толщу породы. Утверждают, что это канал, по
которому в незапамятные времена вытекала расплавленная лава. Вот уже год,
как в пещере оборудуются дорогостоящие убежища. Для кого они предназначены
- секрет, в который не посвящен даже Такибае. Да, видимо, и Сэлмон не знает
этого в точности... Хотя, конечно, уступка Пальмовых островов как-то
связана со всем этим. Кстати, одно из убежищ смонтировано в скалах над
замком. Там выделено местечко и для Такибае. Оно обошлось островитянам в
миллионы и миллионы...
Да, да, я и прежде, едва услыхав о секретных работах на плато, имел в
виду сооружения на случай глобальной войны. Только я думал, что это будет
какой-нибудь штаб по управлению войсками или по использованию военных
космических объектов.
- Надеюсь, Такибае взвесил все последствия своего шага?
- Его никто об этом не спрашивал. Во всяком случае, мне было бы
кое-что известно... Такибае доверяет мне больше, чем другим.
- Такибае знает вашу порядочность, - я не мог не восхититься женщиной,
которая жертвовала собой ради того, чтобы помочь своему народу. Да, именно
с Луийей я пошел бы на край света - такое чувство во мне возникло.
Луийя тряхнула густыми волосами.
- Перед тем как он согласился назвать Атангу преемником, он показал
мне убежище и дал ключ...
Мы вышли на лестницу, которая вела во двор. Слева на площадке была
железная дверь, рядом с которой висел за стеклянным окошечком свернутый
кольцом пожарный рукав. Это соседство возбуждало мысль о том, что и
железная дверь как-то связана с противопожарной безопасностью.
Луийя достала ключ. Он висел, оказывается, у нее на шее в виде
украшения - медная овальная пластинка с дырочками. Вставила пластинку в
прорезь на двери, и дверь тотчас отворилась вовнутрь. Мы очутились в
бетонированном коридоре, освещенном, вероятно, от аккумуляторных батарей.
- Ну, вот теперь мы углубляемся в толщу скалы, которая нависает над
резиденцией, - объяснила Луийя.
Голос ее дрогнул. Спертый воздух и глухая тишина действовали на нервы
и мне.
- А если нас застанут?
- Сейчас никому дела нет. Об убежище не знает даже охрана... Эти люди
учли все. Случись беда, нельзя будет положиться ни на одну охрану мира. Кто
знает, чему сохранит человек верность, когда все полетит в преисподнюю?..
Мы прошли по коридору прямо и затем поднялись ступенек на двадцать. Я
обратил внимание на широкую стальную дверь.
- Там хранятся запасы воды и продовольствия, а также оружие. Так
объяснил Такибае...
Одолев еще один небольшой подъем, мы оказались в помещении,
напоминавшем по форме отрезок громадной трубы. Здесь находилось нечто,
принятое мною вначале за баллистическую ракету колоссальной мощности.
"Ракета" покоилась на передвижной платформе, колеса стояли на стальных
рельсах, упиравшихся в гранитную стену.
- Автономное противоатомное убежище, рассчитанное на пять человек, -
сказала Луийя. - В случае угрозы затопления ангара вся штука передвигается
к стене, срабатывает специальное взрывное устройство...
Она что-то еще объясняла, но слова больше не доходили до меня. Я
дрожал мелкой дрожью, сам не зная отчего.
На корпусе убежища, разделенного на секции стальными обручами, темнело
овальное углубление. Луийя нашарила прорезь и вставила тот же ключ. Машина,
скрытая в чреве сооружения, опознала код, по ее сигналу открылся люк и
выбросилась лесенка с тонкими поручнями.
Я плохо владел собой, поднимаясь в убежище следом за Луийей. Голова
кружилась - загробный мир разверзся передо мною...
Синий сигнальный свет освещал отсеки, нашпигованные техникой. Глаза
разбегались от зловещего совершенства предметов, назначение которых я
только угадывал. Над созданием этих чудес трудились, конечно, тысячи умов и
тысячи рук...
Оставаться в убежище не хотелось, оно подавляло и вместе с тем -
страшно! страшно! - манило, как манит раскрытый зев могилы: мы только
боимся в этом сознаться, торопясь уйти прочь с кладбища...
- Угроза войны - не вымысел, - у самого уха сказала Луийя. Я
почувствовал даже колебание теплого воздуха из ее рта. - Время
отсчитывается уже в обратном направлении. Завтра уже будет поздно. Но много
ли надежд у обманутого, ограбленного, разобщенного, лишенного права на
определение своей судьбы человечества?..
Мысль шибанула: немедля покончить самоубийством, здесь же, вдвоем с
этой женщиной. Вскрыть себе и ей вены...
Но и это было бессмысленно, как все остальное...
Я вылез из убежища. Отчаяние владело мною: что, что я мог сделать
реально, чтобы не чувствовать себя обреченным на бессмысленную жизнь и
бессмысленную смерть? Я ничего не мог сделать, и потому безразличие было
моим уделом - полное безразличие ко всему: что будет, то будет...
- Убежище напоминает снаряд. Или ракету, на которой хотят скрыться...
Человек впервые стал строить свой гроб, используя все ухищрения техники. И
мы глядим на этот гроб и не умираем от стыда.
- Иногда мне кажется, что люди придумали слова, чтобы скрывать от себя
правду, - сказала Луийя, будто бы безо всякой связи с моей репликой. Но
связь эта была, была!..
Луийя спустилась по лесенке, лесенка тотчас убралась внутрь - стальная
створка поднялась и встала на свое место.
- Привести численность человечества в соответствие с возможностями
среды, имея в виду миллиарды лет перспективы, посредством ракетно-ядерной
войны невозможно. В этом убеждены лучшие умы. И вообще невозможно, не
изменяя радикально структуру социальной жизни народов, - сказала Луийя.
- Вы знаете, как ее изменить?
- По крайней мере, я знаю, что должно измениться... Должны быть
вырваны все корни лжи... В странах, где господствует мафия
сверхсобственников, кандидаты на главные посты в государстве выращиваются с
детства. Их тщательно готовят к будущей роли. Перед бедным народом каждый
раз разыгрывают подлый и постыдный фарс... Даже Такибае дважды называл мне
разные учебные заведения, в которых учился...
Мне было это уже безразлично. Сонливость или апатия одолевали меня.
Обратную дорогу мы проделали молча - в каком-то сомнабулическом
состоянии. Когда мы вышли из бетонного коридора во двор сверкающего огнями
замка и я, глядя на звезды, стал грудью гонять живой и живительный
океанский воздух, чтобы вытеснить мертвый смрад подземелья, мне почудилось,
что никуда я вообще-то не уходил и никакого убежища не видел. То есть, я
сознавал, что ходил и видел, но было противно и горько от того сознания.
Ложь, о которой говорила Луийя, была столь чудовищна, что разум отказывался
осмыслить ее: кто-то, незримо управлявший моей судьбою, дурачил меня
надеждами, а сам приготавливался втайне от меня жить и тогда, когда я
должен был сгореть и задохнуться...
Луийя смотрела в небо.
- Сможете вы рассказать о том, что видели?
- Нет, - сразу ответил я. - Зачем будоражить стадо? Все мы все равно
обречены, а я маленький человек.
- Нет, мы не обречены. Еще не обречены. Еще есть шансы. Но они требуют
мужества и жертвы. Они требуют подвига...
- Ради чего?
Соря непристойными словами, мимо нас прошла кучка перепившихся мужчин
и женщин, белых и черных, - откуда они взялись? Кто-то крикнул нам, чтобы
мы присоединились и встретили полночь "в обнаженности истины". Какие-то
нудисты. Ненавидя их, я завидовал им.
- Повсюду все больше презирают конкретный, производительный труд, -
сказал я. - Это Вавилон, следствие тотального рабства тела и духа. А
Вавилон должен погибнуть. Из этих скотов ни один понятия не имеет о
подвиге.
- Они живут так, - возразила Луийя, - потому что убедились за годы
своей жизни: кого слепит труд, тот остается кротом. А болтовня и демагогия
приносят дивиденды. Они убедились, что разрознены, и борцов прихлопывают
поодиночке, как мух. Среди них, пожалуй, тоже сыскалось бы мужество. Только
ведь некому подать пример и вселить надежду.
- А ваш брат? Разве он не подает примера?.. Молчите? Да вы и не можете
ответить, потому что пример вашего брата требует самоотречения, веры, а у
этих людей, точнее, у всех нас, нет уже ни веры, ни способности к
самоотречению. Наш разум давно утратил высокие, божественные свойства,
превратясь в калькулятор личной выгоды... Не знаете отчего?
- Все оттого же: разумных всегда выдергивали с корнем, как сорняк... Я
чувствую роковую связь между сексом и политикой...
Ну, да, я тоже ощущал эту связь: политика служила борьбе за изменение
мира, а секс - примирению...
- Когда политика заходит в тупик, торжествует разврат и безразличие к
общественным идеалам.
- Пожалуй, - подхватила Луийя, будто моя мысль натолкнула ее на другую
мысль, еще более важную: - Вы совершенно правы, с некоторых пор мы
существуем в выдуманном мире, реальность подлинных вещей покинула нас.
Никто не находит наслаждения в труде, хотя все человеческие ценности -
превращенная форма труда. Никто не возьмется за дело, если оно не сулит
прибыли. А ведь самое прибыльное дело - именно то, которое не сулит
прибыли... Мы болтаем всюду - в парламенте, в печати, в обществе, в
постели, потому что хотим скрыть от себя ужасную истину: мы все меньше
достойны дел, которые создают нас... Они требуют людей решительных,
благородных, честных... Всем нам нужен был бог только для того, чтобы
переложить на него ответственность. Чтобы избежать ответственности, мы
голосуем с большинством, поддерживаем мнение большинства, подхватываем
молву, моду, анекдоты... Не испытав свой разум, мы отреклись от него,
покорно принимая догмы, разучиваясь думать, сопоставлять, сравнивать...
Луийя была умна, и язык у нее был подвешен, ничего не скажешь.
- Кто не болтает, а действует в наше время? Кто работает не по
принуждению, не из-под палки, а потому, что осознает духовную ценность
всякой работы? Только ведь честная работа уравнивает человека с природой.
Только честная работа... А иначе человек обременителен для природы, не
нужен ей...
Кучка нудистов, за которыми я все же наблюдал краем глаза,
расположилась на лужайке у отвесных скал. Совсем недалеко. Почти рядом.
Нужно было поскорее уйти: нельзя было в обществе дамы созерцать оргии. А
собственно, почему нельзя?
- Если мир еще живет, то только благодаря немногим труженикам, тем,
кто способен преобразовывать понимание в действие... Я затрудняюсь назвать
роковую болезнь цивилизации, но отрыв мысли от действия - чудовищный фактор
нашего самоуничтожения. Будто бы включились силы антиэволюции...
С лужайки доносились пьяные выкрики. Там началось, и я втайне сожалел,
что плохо видно. "Неужели же во всех нас живет это - тайное желание
обойтись вовсе без морали?.."
- Каждый принцип должен исчерпать себя, - сказал я, неотвязно думая о
том, что происходит на лужайке. - Каждая истина должна дойти до последней
точки, чтобы дать начало новой истине. И та, новая истина, может быть,
побудит нас действовать, потому что ни одна из нынешних истин не дает
перспективы...
- Ложь! - гневно воскликнула Луийя...
В этот момент, ничем особенно не примечательный и совсем не зловещий,
в меня вонзились лучи мощного прожектора. Вспыхнуло все ночное небо. Сам я
вместе с Луийей, как потом сообразил, оказался в тени здания, - я увидел
ослепительно белые, скорченные на белой земле тела. Вспышка гигантской силы
парализовала их. Я только заметил белую, как огонь, женщину, зарезанную
светом, падающую или взлетающую боком, расставив руки...
Белые волосы на ней дыбом стояли...
О, этот зловещий свет жил в нашем сознании, с тех пор как американцы
впервые зажгли его над Хиросимой - всегда, всегда! Я ни о чем не подумал,
не успел подумать - сознание мое угасло, отключилось одновременно со
вспышкой ядерного взрыва. Но я знал, не отдавая в этом себе отчета, что
вспышка означает конец. Единственная мысль, необыкновенно медленно
проползшая по опустевшим ячейкам моего сознания, была длинной, как колонна
из ста тысяч крыс: "Н-е-у-ж-е-л-и?.."
В представлениях каждого из нас укоренилось, что апокалипсис должен
быть в некоторой степени даже торжественным. То, что произошло, было
заурядным, как всякая смерть...
Но эта мысль явилась через много-много часов полной прострации -
вероятно, я что-то делал, но больше лежал, раздавленное насекомое, ни о чем
не сожалея, ни о чем не беспокоясь, не представляя масштабов бедствия,
разразившегося над Атенаитой или надо всем миром...
В тот момент, наверно, все чувствовали себя так, как если бы их заживо
вывернули наизнанку - требухой наружу. Я вспоминаю лишь приблизительно свое
самочувствие - кажется, я пережил то, что способен пережить человек,
очнувшийся от летаргии в своем гробу, глубоко под землей, - удар неодолимой
обреченности. Вспышка страха должна была бы убить меня тотчас, если бы я
способен был переживать страх, я задыхался, не ощущая, что задыхаюсь...
В самый момент вспышки все пространство наполнилось каким-то шорохом,
ужасающим, вибрирующим звуком. Никто еще не кричал, ничто не ломалось, не
рассыпалось, не плавилось, не опрокидывалось, не занималось огнем, - звук
исходил из-под земли, точнее, от каждого предмета, попавшего в океан
убийственных лучей. Белые, искореженные тела там, у отвесных скал, замерли,
вытянулись и, я полагаю, испарились, потому что внезапно пропали,
замутившись, точно парок над котлом...
Кажется, я бросился обратно в здание, из которого вышел. Как я
оказался у порога, не помню. Я был слеп от огня, брошенного мне в глаза, я
был беспомощен и жалок - муха в бурлящем кипятке...
В кромешном мраке, пронизанном всепотрясающим гулом или рокотом
преисподней и обжигающим запахом неостановимой беды, сравнить который не с
чем, я инстинктивно полз вперед. Кто-то перелез через меня, кто-то наступил
мне на голову. Я потерял сознание, а очнувшись, увидел, что все надо мной
вспыхнуло, будто облитое бензином. Кажется, кричали люди, много людей -
слитный крик слился с треском огня. Послышался звон стекла. Каменная стена
легко поднялась в воздух и рухнула, рассыпавшись на мелкие части. Какие-то
багровые предметы и люди вылетели сквозь лопнувшие окна, и все задернулось
наглухо клубами пыли или дыма. Я дышал текучим огнем, и все во мне было
сплошным ожогом, и кровь испарялась, не успев вытечь. Я был выброшен из
коридора чудовищным ураганом. И вот звук, который я давно уже слышал в
себе, настиг меня извне. Колонны коридора разошлись, и монолит сводчатого
потолка медленно обрушился вниз, накрыв копошившиеся тела. Огромная плита,
пылавшая огнем, торцом угодила в череп темнокожего - в лицо мне прыскнули
мозги и кровь. Лестница, по которой я полз, обрушилась вниз, я ухватился за
чьи-то ноги. Кто-то камнем шибанул меня по шее, чтобы я отцепился. Я упал
на что-то мягкое, все еще шевелившееся подо мною. Я кричал? Может быть, но
я не слышал своих воплей в том урагане звуков, в том грохоте, треске и
свисте, который несся со всех сторон. Я сам и все, кто, подобно мне,
возможно, оставался еще живым, сошли с ума. Это несомненно, потому что
сошла с ума действительность, и никакой разум не был в состоянии постичь
совершающееся, - какая логика была во всем этом?..
Я ни о чем не думал, я горел заживо, задыхаясь в раскаленном дыму.
Меня ничто не удивляло, даже горящие факелом люди, у которых разинутый рот
был шире головы. Отныне все они, все вообще люди не имели ко мне ни
малейшего отношения: вспышка света уничтожила все связи цивилизации,
означив новую эру полной и неодолимой обособленности.
Цветущая земля, некогда, еще совсем недавно одарявшая человека
благодатью жизни, воды и воздуха, покоя и пищи, сулившая надежду и любовь,
была обращена в костер - вокруг горело даже то, что не должно было гореть
по всем естественным законам. Стало быть, и они были отменены...
Куда подевалась Луийя, меня, разумеется, не трогало. Я даже и не
вспомнил ни о ней, ни об убежище, ни о том, что у Луийи был ключ от
убежища. Она, конечно, не воспользовалась ключом. В такие минуты нельзя
совершить ни одного осмысленного действия - она бы не сообразила открыть
двери, даже держа в руках ключ.
К тому же я своими глазами видел, как рухнула стена, устойчивость
которой, вероятно, гарантировали инженеры, строившие убежище. Что, вообще,
могли рассчитать эти инженеры, заставлявшие нормальный ум моделировать
ненормальную ситуацию? Ненормальное не способен вообразить нормальный, и
если я пытаюсь свидетельствовать о своих ощущениях, то я же и говорю: не
верьте мне, все не так было! В том, что совершалось вокруг, не было
последовательности, и мои мысли - это уже новые мысли по поводу тех, что
погибли, разорванные в клочья, не способные облечься даже в жалкую шкуру
доисторических слов. Те, как крик, растаяли в космосе. Слишком о многом
возможно сказать лишь криком... Или полным молчанием...
Боялся ли я? Испытывал ли страх? Трудно ответить. Испытывает страх
существо, осознающее себя, - я себя не осознавал. Я был ничто. И самое
страшное, может быть, было то, хотя я и не думал об этом тогда, - что
мгновенно исчезли все обязательства, удерживающие человека в определенных
рамках, - мы называли их культурой. Не стало ни права, ни долга, ни
времени, ни друга, ни желания, ни возможности. В эти минуты-годы,
последовавшие после ядерного взрыва, я оставался более одиноким, нежели
тот, кто замерзал в арктических льдах за тысячи километров от жилья...
Вообще-то была ночь. Но кругом пылал слепящий, термитный огонь. И
люди, которые обрушились вместе со мной, неуклюжие, как тараканы,
оглушенные дустом, карабкались в истерике в обнажившуюся дыру - в
канализационную трубу...
Пить ужасно хотелось мне. Я высох в клочок газеты, я подыхал от жажды
- это не фразеологический оборот. За стакан воды я совершил бы любое
преступление. Да и не могло быть преступления посреди того, какое
совершилось.
Еще дымились на мне лохмотья...
Женщина, у которой были до плеч раздроблены руки, пыталась влезть в
трубу, извиваясь червем, но что-то впереди мешало ей. Я рывком - за лодыжки
- выхватил женщину из трубы и полез сам. Кто-то, корчась в агонии,
преградил мне путь. Я ударил его головой о бетон и полез по трубе, ощущая
прохладу, - я искал воду. Вскоре труба кончилась - я уперся в ее слепой
конец. Ощупал его без отчаяния, не задаваясь вопросом, куда делись люди,
которые вползли в трубу прежде меня. И пополз раком, упираясь головой в
верхнюю стенку трубы. Вдруг моя голова распрямилась. Без удивления я
обнаружил, что надо мной колодец. Нащупывая во тьме железные скобы, я
поднялся наверх, - это было совсем невысоко, метра два всего лишь, но я
совершенно выбился из сил и, свалившись возле колодца, тупо отдыхал. Может
быть, лежал без сознания...
Чья-то рука потыкалась в меня, проверяя, мертвый я или еще живой.
- В сторону, - сказал хриплый голос...
Нет, это мне почудилось все - с голосом: разве я уже не был раздавлен?
Но я отполз в сторону, натыкаясь на тела. Возможно, на мертвые. Возможно,
на живые. Тут, в слепой каменной кишке, их собралось, наверно, больше
десятка. Я не слышал ни плача, ни разговора. Кто был жив, был невменяем. Я
тоже переживал шоковое состояние.
- Кто там еще?..
Я был уверен, что это галлюцинация. Но голос повторился. Все тот же
голос. Напомнил о Луийе. Я не сразу понял, что это ее голос. И когда понял,
нисколько не обрадовался и не опечалился. Мне все равно было.
- Пить, - сказал я, - пить. Воды...
- Вы?
Это была Луийя.
- Ползите за мной, - сказала она у самого моего лица.
Она поползла. Я - за ней, подолгу отдыхая после каждого метра. Я
задыхался. Я не понимал, зачем я ползу, зачем меня мучат. Когда мне
пришлось взбираться на лестницу, ступенька за ступенькой, и силы мои
кончились, а она торопила, я твердо решил ее убить. Я ненавидел ее, как
никого прежде. Но у меня не было оружия, а тьма не позволяла ударить ее
безошибочно - по голове.
Я затаился, рассчитывая, что она станет нашаривать меня, - тогда я
расквитаюсь. За что? Она меня злила, и этого было вполне достаточно...
Луийя не подползала, не звала, не протягивала руки. Постепенно ярость
сменилась во мне отчаянием и страхом. Я не представлял, где нахожусь, я был
уверен, что Луийя скончалась и обещанная вода достанется кому-то другому...
И вот я вновь услыхал голос. Оказалось, Луийя заснула. Я тотчас решил,
что убью ее потом, и попросил пить, сказав, что больше не в состоянии
проползти ни шага. Я именно так выразился - "проползти". "Идти" - это был
другой словарь, из жизни, которая окончилась навсегда. Что началось, я не
представлял, но что прежнее окончилось, это было очевидно настолько, что не
требовало размышлений...
- Надо ползти, - сказала Луийя. - Другого не дано...
О чем она? Издевается, сволочь... Я нащупал чей-то туфель, - кажется,
туфель, - и с силой швырнул его на голос. Я хотел, чтобы туфель взорвался и
убил женщину на месте.
"В каждом туфле нужно было держать воду. В каблуке помещать
резервуарчик с прохладной водой..."
- Врешь, сука. Убей меня на месте. Взорви...
Луийя долго молчала. Потом зашептала. Почти в ухо.
- Не спрашивайте ничего, тут посторонние...
Вот оно что - она кого-то боялась!.. Почему боялась?..
И тут я вспомнил, что где-то впереди кладовые с водой и пищей.
Представилось, что я выпил бутылочку "Левенброй" или "Гольденстар" и сел к
телевизору - посмотреть программу новостей. Открыл окно, впуская немного
свежего воздуха. Привычное желание потрясло меня: неужто это счастье было
возможно - наверняка выпить бутылку пива? Развалиться в мягком кресле перед
цветным экраном? Раскрыть настежь окно в собственной квартире?..
Я заплакал. Кажется, заплакал. Но, понятно, без слез. Впервые за все
время после того, как я увидел вспыхнувшее небо, захотелось узнать, что
случилось в мире, всеобщая ракетно-ядерная война или локальная атака с
применением ядерного оружия? Или что-нибудь еще?..
Но это желание тотчас отступило перед другим, более значительным, и
забылось. Запотевшая светло-коричневая бутылка с горлом в золотой фольге не
давала мне покоя. Сухой язык не помещался во рту. Резь в животе была
нестерпимой.
- Так и быть, - сказал я в темноту, - только не торопи слишком...
И мы опять поползли по ступенькам. Теперь уже, настороженный, в
какой-то момент я расслышал, что кто-то ползет следом - сопит и хрипит и
временами сдавленно кашляет...
Сначала это отвлекало меня. А потом я обо всем позабыл. Сделал попытку
встать на ноги, опираясь о стену, но сильное головокружение вынудило меня
лечь на пол и отдыхать. Саднили колени, до кости стертые наждаком бетонного
пола...
Продолжив путь, я наткнулся на громоздкий труп мужчины, разрубленный
топором или тесаком: я угодил локтем в распоротый живот. Но не содрогнулся,
даже не испытал брезгливости.
Перебравшись через труп, подумал о том, что человека убили здесь, в
бетонном коридоре. Надеясь найти воду, я ощупал карманы убитого. Нашел
небольшой пистолет. Спрятал его к себе. Хотел проверить еще задние брючные
карманы. Примерился, чтобы завалить мертвое тело, и тут моя рука коснулась
чьей-то чужой руки, живой и осторожной...
Ужас охватил меня. В одно мгновение обрисовалась вся ситуация: здесь,
во тьме, затаились злодеи, - они поджидают того, кто владеет ключом от
убежища...
Вот когда я испугался! Я испугался, что мне не достанется ни глотка
воды, - другие выпьют всю воду. Пожалуй, я вовсе не думал о смерти как
таковой, но все же я не собирался подставлять брюхо колбасному ножу -
сказывались прежние предрассудки. И потом - вода. Охлаждающая и
успокаивающая нутро. Вода - самое драгоценное, что есть и может быть на
свете...
В страхе и злобе я решил громко назвать себя - чтобы отозвался тот,
кто знал об убежище, но не имел шансов попасть туда, не завладев ключом. Я
готов был пригласить этого человека в компаньоны. Разумеется, нисколько не
сомневаясь, что имею на то право...
Я было уже раскрыл рот, когда оглушило сомнение: а если караулит не
один человек? если целая банда?
Я отверг допущение, убежденный, что со времени взрыва прошло всего
лишь несколько часов. Я не знал, что ошибаюсь почти на двое суток...
Нужно было предупредить Луийю. Или она о чем-то догадывалась? Или
что-то знала, если вела себя так осторожно, ни словом не обмолвилась об
убежище?..
А может, ее уже убили?
Не было сил позвать Луийю - я высох, я весь высох, и от суши горло
сжимали спазмы. Подохнуть, поскорее подохнуть уже хотел я...
Темнота, темнота, пронизанная ненавистью, сводила меня с ума. Я
пошевелиться не мог и холодел молча... Не только на руках и коленях, - во
многих местах у меня была содрана кожа. Как я терпел боль? Как вообще
оставался жить, если каждый вздох давался мне с таким усилием, будто я
отжимался от пола? Спазмы, проклятые спазмы! Видимо, легкие сварились
наполовину от горячего дыма. К тому же, я не сразу почувствовал это,
коридор, пробитый в толще скал, был наполнен удушливым смрадом. Какой-то
гарью или ядовитым газом. Временами я чуял роковой гул земли, пол и стены
коридора сотрясались, и где-то с треском ломались пласты камня. Временами
что-то рушилось. И если бы не безразличие, которое наплывало на меня
непобедимыми волнами, я бы мог подумать, что где-то неподалеку происходит
извержение вулкана.
Чего я не слыхал, так это людских голосов. Голос Луийи был
единственным, и когда она молчала, я обмирал от страха. Но это было скорее
воспоминание, нежели чувство.
И еще жажда губила меня - зудело тело, словно напрочь лишенное крови и
лимфы. Сердце колотилось в бешеном ритме, но своего веса я не ощущал
нисколько. Вместо веса усталость давила меня. Кажется, так...
Луийя, считая, что я опять в полной прострации, вернулась ко мне.
- Раздробило ступню... Надо поторопиться.
Я сказал:
- Кто-то ползет следом.
- Знаю.
- Давай его убьем.
- Ползите за мной.
Мне стало ясно, что и она хочет развязки. Нас, конечно, убьют, едва
узнают, что у Луийи ключ. Пусть убьют, только не теперь, а когда мы вволю
попьем воды...
И тут я вдруг спохватился: а если у нее нет ключа? Если она его
потеряла и не помнит и нас оставят подыхать, а не прикончат, как прикончили
грузного мужчину, распоров ему до кишок брюхо?
- Луийя, - закричал я, - у тебя есть ключ?
Крика не получилось - жалкий хрип вырвался из моей сухой глотки. И все
же Луийю, видимо, ошеломило мое предательство. Она долго молчала, и я
уверен, ее ответа с нетерпением ожидало несколько негодяев, таившихся по
сторонам коридора.
- Его нет, он там, - наконец сказала она...
Она не договорила - послышалась возня, сдавленное рычание, удары и -
долгий вопль ужаса...
Еще кого-то убили в темноте. Враги? Соперники? Временные компаньоны?..
Вперед, вперед! Метра через два я настиг Луийю, и мы, не сговариваясь,
ползли еще очень долго.
По-скотски умирать в темноте я все-таки не хотел. Мне нужна была вода.
Стакан. Два. Ведро. И потом - я видеть хотел своего убийцу...
- Уже близко, - прошептала Луийя. - Надо отдохнуть перед этим...
"Перед этим" - это могло быть только воплем агонии. А впрочем -
почему? В наших руках был ключ к воде. Какое они право имели, эти
негодяи?..
Я терял сознание или засыпал. Прошел час или десять - я не знал, не
мог знать. Кажется, я слышал, будто мимо прокрались какие-то типы, кто-то
шепотом спросил: "Где же они?" Я допускал, что привиделось во сне, потом
паниковал, потом впал в ярость и готов был перебить всех, кто прятался в
коридорах...
Если бы у меня были силы!..
Очнулась Луийя. "Пора, - сказала она. - Больше тянуть нет смысла...
Найти замок и открыть придется вам, мне не подняться с пола..."
Наощупь добрались до рельсо...
