Александр Сергеевич Потупа. Скрипящее колесо Фортуны
страница №2
...ская кухня - брать или не брать. Если возьму, то погоритмагнитофон. На кой дьявол нужен второй? Разве мало двух телевизоров? Пустил
одного пожирателя времени в комнату, а другого на кухню, только туалет еще
не оборудовал этим окном в большой мир.
Однако, редкая удача - подхватить такого японского красавца по такой
мизерной цене...
Но и кухня - класс...
Ладно, подумаю. До утра времени хватит.
x x x
Вызвал шеф - надо оформляться в командировку. Очень хорошая
конференция, но пять дней, черт побери, целых пять дней!
Все шло слишком гладко, и вот сбой за сбоем. Стал отказываться -
дескать, и мне ехать не с чем, и слушать там особенно нечего...
- Позвольте, - заволновался шеф, - а наш доклад?
Доклад посылали заранее, оно верно, и на конференцию эту попасть
хотелось. Тогда хотелось. А сейчас похоже - мелочь все это. Шеф намерен
показать, что он умнее Иванова-Петрова-Сидорова, но я-то за что должен
расплачиваться?
Будет драчка за какие-то несущественные поправки. Выиграю - шеф на
коне, проиграю - сошлется на мою неопытность. Надоела эта однолинейная
игра.
- Вам обязательно следует там появиться, - говорит шеф. - В ваших же
интересах!
Господи, ну до чего ж все заботятся о моих интересах, до чего точно их
знают...
- Понимаю, - уныло отбиваюсь я, - но самочувствие заело.
- Не знаю, Ларцев, что вас там заело, - слегка повышает он голос, - не
знаю, но вы стали заметно пассивней. От вас тень осталась. А с докладом
скандал получится. Я бы сам поехал, но никак не могу, дела не отпускают...
Знаю про дела, все знаю. Внучка в больнице, и трепещущему деду не до
конференции. И не поедем - что с того? Неужели наука остановится?
- Очень вас прошу, Эдуард Петрович, - соберитесь с силами, а? Надо
ехать, понимаете, надо!
Но я уже настроился на роль чеховской Мерчуткиной - здоровье никуда, и
вообще...
Шеф по-настоящему разозлился. На моих глазах многоэтажное здание наших
отношений покачнулось и дало трещину.
- Раз так, Эдуард Петрович, - изображая стальной голос и похрустывая
пальцами, начал шеф, - я вынужден как руководитель распорядиться...
- А я с завтрашнего дня на бюллетень собирался...
Он хмыкнул и осекся. Административный порыв наткнулся на непреодолимую
в своей банальности запруду.
По его взгляду я понял, что пожалею об этой победе. Ему кажется -
пожалею.
С другой стороны - что я творю? Из-за двух с половиной сотен карьеру
ломаю. Разве они не подождали бы, не обошлись бы без меня на Старой
площади.
А вдруг, нет? Может, их ставки не предусматривают всяких
прогулов-отгулов и прочего филонства. Скорей всего - так.
И все же, что я творю?
x x x
Бюллетень мне Валик организовал по дешевке. Заодно поделился
некоторыми опасениями. Вот оказывается в чем дело, вот чего он хотел!
Выходит - по Татьяниным наблюдениям - младшая ее сестра слишком часто
с Игорем встречается. Из-за этого в рокотовском семействе получилось
изрядное волнение - глупейший казус втискивался в их спланированную и в
общем-то уютную жизнь. Разумеется, я узнал обо всем в последнюю очередь. От
меня утаивали, а Валик теперь в роли друга душевного глаза мне раскрыл.
Но делать-то что? Пойти к Наташе и напрямую высказать претензии?
Глупо. Засмеет меня и зафыркает насмерть.
Я ведь понимаю, что мягкий ее отказ - тогда, в то воскресное
мартовское утро - вовсе не от наследственной практичности. Не уверена она,
вот в чем дело. Ни в себе, ни во мне не уверена, и не хочет делать шаг,
который тут же придется переигрывать. Похоже - по неуловимым почти штрихам
- Наташа сожалеет о своей решимости в ту мартовскую ночь. И не хочет
усугублять... Я понимаю.
С Игорем поговорить? Еще примитивней. Что я ему скажу - не суйся к
моей общепризнанной невесте? А он в ответ какой-нибудь свой образ выдаст.
Падай, скажет, общепризнанный жених, зажмурившись или как там тебе угодно,
падай вверх или вниз, но не мешай людям жить. Или еще хуже - не я, скажет,
к ней лезу, а она ко мне, ибо ты, Эдик, становишься потихоньку собственной
плоской проекцией, а ей, должно быть, человек нужен...
Неужели нет выхода? Логика восстает. Она у меня профессиональный
повстанец и умелый палач по совместительству, моя бедная вечной спешкой
приплюснутая логика.
Она восстает против шефа, считающего, что от меня осталась одна тень.
Ошибочно считающего, ибо по избитым литературным канонам я как будто продал
тень - современный шлемилевский вариант. А по житейским - еще проще. Тень
при мне, слишком при мне, слишком материальна и стремительно повышает наше
общее благосостояние.
Логика восстает против шефа, против Игоря и Наташи с их вроде бы
бессмысленными отношениями, против старика Рокотова с его изнурительными
копаниями в предвоенных днях - против всех, кто более или менее близок мне
по духу, в чем-то близок, пусть мне лишь кажется, что близок, не в этом
суть.
Важно, что она премудро молчит, отворачиваясь и делая вид, что ничего
не происходит, молчит, когда я пользуюсь услугами Валика и выслушиваю
поучения Потапыча, прогуливаюсь под издавна бесполезными часами и в
полседьмого извлекаю из почтового ящика научно не обоснованные конверты.
Она не поперхнувшись съедает ненужный доклад на представительной
конференции и отплевывается от размышлений о дикой временной петле,
переиначивающей прошлое.
Сейчас не философствовать бы попусту, а возопить. С Игорем, например,
выйти на дуэль. А потом валяться на окровавленном снегу, благословляя
Натали и с трудом отвечая на сочувствия месткома в лице Ларисы Карпычко и
настойчивые расспросы сотрудников угрозыска.
Порвать бюллетень, умчаться на конференцию, совместный с шефом доклад
снять - будь что будет! - и выступить со своими путанными тезисами. Пусть
скандал, пусть. Шеф попыхтит-пошумит и отстанет. Он поймет, точно знаю -
поймет и правильно оценит.
Ну!?
Нет, ничего не выйдет. Конверты не дадут. Они такие.
x x x
Никогда не предполагал, что добывание вещей поставлено чуть ли не на
индустриальную основу. Казалось бы, чепуха - заполнить небольшую комнату и
кухоньку удобными и полезными предметами. Но поди ж ты!
Торжественный въезд импортной стенки обошелся в месяц дежурств и
две-три недели непрерывной беготни по складам и магазинным закуткам.
Привыкаю расплачиваться временными промежутками разной длительности.
До конца своих дней не забуду операцию "Кафель". Три вечера кухарничал
и подливал в стаканы. Правда, мастер, элегантный брюнет, соскочивший с
экрана двадцатых годов, поработал на славу - цветные витражи да и только!
Он был уверен, что я недавно переехал в квартиру, что старый хозяин со
свинскими наклонностями оставил мне тяжкое наследие, что Матисс очень
недурно оформил капеллу в Вансе. С удовольствием поговорили с ним о будущем
электронно-вычислительных машин. Оказалось - он хороший кибернетик, а
кафель - это его, так сказать, конверты в полседьмого вечера.
А вообще, спасибо Валику. Что бы я делал без его сверхмощной системы
звонков? Но самое большое, чем он мне удружил, - книги. До многого так бы и
не дошли руки. А теперь стоит только потянуться... Где он их добывает?
Цены, конечно, бешеные, но большинство книг я нигде и ни по каким ценам
раньше не видел. Что ж, начитаюсь вволю. Хотя и некогда.
И с Наташей увидеться некогда. А может, и незачем.
И бумаги пылятся без толку.
Дикий какой-то месяц. Одно лишь открытие - вещи едят время.
Теоретически почти тривиально, но каково видеть на практике, той, которая
всеобщий критерий, видеть вблизи, что вещи - хроноядные животные. Особый
отряд, который по ошибке относят к неживой природе.
Но вроде бы все потихоньку налаживается. Скоро прикрою эту
утомительную карусель. Переведу дыхание и возьмусь за дело. Пора! Выдержать
бы недельку-другую, и точка.
И зачем я напихал хрусталя - фруктовницу с целым выводком стаканов -
на центральную полку? Валик говорит: модная необходимость, людей по-людски
принимать сможешь. А я полагаю - люди и из двадцатикопеечного стекла
неплохо употребляют. А книги опять девать некуда.
x x x
Тошно... Какое-то дрянное тягучее состояние, словно плаваешь в луже
синтетического клея. Плевать на себя хочется.
Ничего не лезет в голову, тем более наука.
Два события, внешне малозначительных, перетряхнули меня, чуть
наизнанку не вывернули.
Сначала вышло так. Возвращаюсь с дежурства под часами, небрежно швыряю
конверт на стол и иду варить кофе. Через полчаса вскрываю конверт и
обнаруживаю кучу бумажек вместо одной - четыре новеньких червонца и одну
примятую пятерку. Тьфу-ты, ну-ты!
В чем-то ошибся, может, не достоял минуту? Или оделся не так?
Ну конечно, рубашку пижонскую нацепил - на днях случайно взял в
комиссионке. Вся площадь пялилась на меня из-за этой рубашки. А Они просто
вычли из зарплаты. Хоть бы выговор какой дали, а то - ба-бах без
предупреждения.
Плевал я на пятерку, но обидно. Целый час прообижался, ходил из угла в
угол, а точнее - топтался посреди комнаты, потому что углов в ней не
осталось. Заняты все углы. Топтался и думал: что делать, что делать...
А вдруг эти выплаты вообще прекратятся? И стало страшно. Куда мне,
соблазненному, на одну зарплату тянуть!
Потом пришла злость - неужели я целый час из-за поганой пятерки
промаялся? Вместо того, чтобы горы ворочать - с моей-то головой! -
размениваюсь на такое дерьмо. Схватил с полки здоровенную хрусталину и
грохнул. Полегчало.
Сел за стол. На бумагах - слой пыли, тоненький такой слой. Протер
пальцем дорожку на стекле, а дорожка никуда не ведет, оборвалась на краю
стола. Пытаюсь сосредоточиться.
И тут звонок. Не сомневался - это Они. Если б знать...
Бросился, открыл, а за порогом - учтиво оскаленная морда Валика.
Ну, достал он мне эту дурацкую, ни для чего не годную стенку, достал!
И что же, будет он теперь вечным моим гостем? К тому идет...
Валик, не поздоровавшись, проскочил прямо в комнату и запричитал над
красиво разбрызганными по ковру осколками убиенной хрусталины:
как-же-тебя-угораздило-как-же-тебя-угораздило-как-же-тебя...
Минут через десять я его выпер. Нет, чтоб просто послать подальше, а
со вздохами, с ужимками, поглядывая на часы и сметая невидимые пылинки с
новюсенькой суперсофы, стоившей восемь с половиной дежурств. Он немного
упирался, хотел что-то предложить, шебуршал по карманам и строил обиженные
физиономии, но потом до него дошло. Он слегка подпрыгнул, осветился
неподдельным сочувствием, стал облизываться, подмигивать и обещать нечто
необычайно французское. И сразу исчез.
Если б так! Через полчаса, когда я сидел на кухне и, уставившись в
телевизор, жевал сухую колбасу с венгерскими огурчиками, снова задзинькал
электрический колокольчик. Я вздрогнул, очередной огурец заскользил по
желтому пластику пола. Это, конечно, Они - кто ж еще? Пора выяснять
производственные отношения.
Открыл и, не выдержав, коротко матюкнулся сквозь зубы. Возвратился
Валик. Оказывается, бедняга продежурил все это время в подъезде и,
убедившись, что моей нравственности никто не спешит нанести урон, решил
обговорить два дела. Я думал, прямо на пороге и выскажется. Но нет, на этот
раз он уютно устроился в кресле.
Первое дело - подписку Стендаля можно взять примерно через неделю, сто
двадцать - дороговато, но, как говорит Валик, не слишком дорого. Думаю, что
сам он перехватил эту подписку рубликов за 80-90. Ну да ладно, у каждого
свой бизнес. Согласился, пусть приносит. Встал со стула - второе дело
должно решиться быстрее. Но не тут-то было.
Валентин Яковлевич усмехается и никакой поспешности не проявляет. И
даже просит рюмочку чего-нибудь. Достаю бутылку коньяка и терпеливо
устраиваюсь напротив.
Валик долго смакует "Мартель", причмокивает, что-то обдумывает. Потом
говорит весьма внятно и твердо:
- Эдик, одолжи ключ на воскресенье.
- Какой ключ? - удивляюсь я.
- Ключ от твоей квартиры, - поясняет Валик и снова ухмыляется. - С
обстановочкой, так сказать, но без хозяина. Короче, хата твоя нужна с
субботы, двадцать ноль-ноль, до воскресного вечера.
Так! Наступил момент расплаты за услуги. И это с мелочью пузатой, с
Валиком. А вот с Ними... Как с Ними придется расплачиваться? На всякий
случай выдаю бессмысленную фигуру:
- А я-то думал, у тебя с Татьяной полная сексуальная гармония.
Валентин буквально передергивается. Даже в глазах мелькает злая
искорка - величайшая редкость. Но искорка тут же гаснет, словно перетекает
на губы, они кривятся и складываются в солидарную мужскую усмешку.
- А я думаю, - говорит он, - у нас обоих отличная гармония с
рокотовскими наследницами. Но не в этом дело. Не для себя, Эдик, стараюсь,
то есть вроде и для себя, но квартиру для шефа своего прошу. Нет у меня
сейчас подходящей хаты, а девочку я ему роскошную нашел.
Ого! Это что-то новое в его репертуаре. Скорее всего и не новое, но
для меня как бы открытие. Сильной пружинкой начал он пользоваться. А шеф у
него силен бродяга - постарше Потапыча, а туда же. Видел я его однажды в
гостях у Рокотовых. Сладкоглазенький дядька, бодрый и до последней ниточки
руководящий товарищ. С генералом молодость вспоминал, а сам на Наташку
пялился - с коленок на грудь и обратно. Заслуженный живчик.
А Валентин все глубже сверлит меня взглядом. Вопрос-то для него ох
какой важный. На живчика коврами впечатления не произведешь. Он и сам одним
телефонным звонком два вагона всяких тряпок насобирает. Повысился Валик -
из обычных доставал в личные бандеры перешел...
А я? Кажется, тоже повышаюсь - правая рука Валика, у него девица, у
меня - хата. Превосходный дуэт. Имеет же он право на небольшую эксплуатацию
совместно добытого комфорта. Интересно, куда я качусь по Игоревой теории -
вроде бы и не вниз, значит вверх, куда ж еще?
- Ты не можешь без меня обойтись? - спрашиваю напрямик.
- Нет, не могу, - отвечает он. - И ты без меня не обойдешься. Не
выпендривайся, Эдик.
Что возразить? Тяну время, пытаясь узнать, хорошенькая ли девочка, и
на кой дьявол нужен ей этот пожилой петушок. И тут Валик как будто
загорается. Я ведь так редко давал ему повод излагать глубинные мотивы
своей философии.
- Эдик, ты на меня, как на ходячую аморальность не смотри, - говорит
он. - Такова, Эдик, реальная жизнь - это симфония сил и слабостей, надо
только ноты правильно расставлять...
Ловко насвистывает, стервец. Наливаю еще понемногу коньяка, а он
продолжает:
- ...у шефа все равно слабость к прекрасному полу. Сколько у него
служу - только одна секретарша надавала ему по мордасам. Но зри в корень -
по Пруткову. Зри в корень! Права ли она? Ведь распылит свои лучшие годы с
волосатиками по подъездам и подворотням, а от них, сам представляешь, толку
мало - ни презентов, ни ресторанов, ни премии. Они и сами рады, чтоб девица
бутылку поставила. Ну, повоют вечер-другой под гитару с хмельком,
покадрятся, а потом? Потаскать - потаскают, но замуж-то не возьмут...
Валик переводит дыхание, допивает коньяк и, выпустив колеблющееся
колечко дыма, проникновенно продолжает:
- А вот другой, вроде бы лучший вариант - какой-нибудь инженеришка в
управлении слюни распустит, возомнит, что повседневный доступ к ее коленкам
- ближайшая цель его жизни. Все славно - фата, Мендельсон, торжественный
переезд из общежития на тещину жилплощадь. А дальше? Конец развлечениям,
стирка, варка, сцены ревности, стреляние трешки до аванса, зачуханные
нарциссы к восьмому марта. А потом? Еще веселей! Уа-уа... Декретные - на
коляску и ванночку, одна зарплата на троих и в качестве неизбежного
приложения - быстро иссякающее мамочкино терпение и сексуальная
озабоченность молодого мужа. И наконец, разочарование, полная пустота...
Валик тяжело вздыхает, словно его-то все это и постигло, и переходит к
выводам:
- Так не лучше ли этой красавице получить правильное применение?
Подумай сам, ведь всем лучше! И шефу - заряд бодрости, и ей - надежный
покровитель, кое-какая карьера, подарки, и мне - а почему бы и нет! -
некоторая польза. Вот тебе любопытный житейский вариант - вроде бы
пакостно, а всем к добру. И так часто, Эдик, гораздо чаще, чем твоя телячья
душа допустить может. Надо в последствия глядеть, а не поверху голыми
эмоциями шпарить.
И тут моя телячья душа не выдержала, сорвалась и выдала нечто крайне
нецензурное.
Валик пожал плечами, встал и буркнул:
- Подумай до завтра, я позвоню.
И убрался наконец.
А я долго вертелся под душем.
x x x
Жизнь пошла какая-то фрагментарная. Разноузорные лоскутья дней
помечены различными вещами, побегушками, телефонными намеками, мелкими
бухгалтерскими упражнениями. Вроде все есть, пора остановиться, но тормоз
исчез, ни одного тормоза под рукой. Где-то сделан шаг за критическую черту,
но где, когда? И как к этой черте возвратиться?
Кстати, о вариантной цивилизации. Ничего хорошего. Думаю, дело не
только в перестройках чужого прошлого. Это умеют устраивать и в обычном
мире - была бы цель, а мастера перекраивать прошлое или будущее всегда
найдутся. Не в этом суть.
А вот насчет милосердия совсем не выходит. Потому как, желая
что-нибудь изменить, мы должны осознать правду о себе. А это не ахти какая
приятная операция. Ведь зеркальный двойничок может и убить одним своим
видом. Вглядишься попристальней и такое можешь увидеть, что жить не
захочется - ни в данном, ни в любом другом варианте.
Так что лучше и не пробовать. Сам себя захлестнешь причинной петлей и
совсем позабудешь, где ты - именно ты, а где ты - из эн-плюс-первого
эксперимента, и кого следует больше ненавидеть - оригинал или наскоро
улучшенную копию.
Фантастика все эти петли, сплошная фантастика. Сколько ни думай - одна
головная боль.
Но баловаться собственными выдумками все-таки приятно. С детства люблю
необычные комбинации образов. И всегда казалось - вот какая-то комбинация
подрожит-подрожит в возбужденном мозге и вдруг застынет, втянув в себя
реальный мир. И состоится чудо.
Сейчас, пожалуй, я стал настоящим эпицентром чуда - так и сыплются на
голову купюры. Вроде материализовал мечту, да не мечту, а болезненное
стремление к устойчивости. Радоваться бы, но не получается.
Понимаю, что размышлять о причинах моего везения не стоит. Кажется, за
это мне и швыряют конверты, чтобы не размышлял. Неужели только за это?
Нет, докапываться до истины вредно. Ведь чувствовал же...
Настроение - хоть вешайся. В конверте обнаружил всего-навсего
четвертную. Кошмар!
На неделе принесут дубленку и подписку Стендаля - чем буду выкупать?
Предположим, дубленка окажется мала, но Стендаль-то в отличном состоянии.
Что делать? Куда подевались Они? Почему не показывается этот мужик в
макинтоше? Чем я Им не угодил?
Видимо, это конец. Не пойду завтра на площадь, к чертям дежурство под
часами! Пусть сами дежурят за такую мзду!
Возьмусь-ка за дело. Снова окунусь в свою спасительную работу, и
точка. Пусть сами проводят свои дурацкие эксперименты!
Вот только куда подевались бумаги? Когда я выбрасывал свой старый все
повидавший стол и ставил на его место полированное чудо с тридцатью двумя
отделениями и ящиками, бумаги были куда-то распиханы. Куда?
Сейчас на блестящем стекле отражается совершенная конструкция
настольной лампы, и все. Ни пылинки, ни бумажки - яркая иллюстрация к
руководству по президентской служебной этике, ни одной детали, отвлекающей
внимание от глобальных проблем современности, ни одного штриха, мешающего
вести прием посетителей на высшем уровне. Стерильный вакуум - вот что такое
мой стол.
И вся комната - тоже стерильный вакуум. На журнальном столике возле
софы лежит томик - кого? Ага, Мандельштама. Так сказать, оживляющий
элемент. Единственный. И читать не хочется, ничего не хочется читать, а его
стихи - тем более, скребут они, не выдерживают соседства с конвертами, о
природе которых не положено размышлять.
Куда же я рассовал свои бумаги - в книжные ряды, на антресоли,
наконец, в мусорное ведро? Лень искать. Да и зачем?
Вчера шеф вызвал и говорит:
- Ларцев, вы мне надоели.
Так или нечто в этом духе - неважно. Важно, что у шефа это последняя
стадия. Надоевшие не задерживаются дольше месяца. Надоевшим он подыскивает
добротное место с отнюдь не мэнээсовским окладом. И отправляет, как в
почетную ссылку.
Гори она огнем, почетная ссылка. Дубленку-то брать надо! Сколько мне
не хватает до этой операции? Так-так-так... Хрустят проклятые.
Полтораста не хватает. Ей-богу, мистика. Придется просить у Потапыча,
чтоб он лопнул.
Впрочем, чего злиться? Потапыч теперь меня зауважал. Издали
здоровается, одобрительно кивает, когда сталкиваемся в подъезде. В великий
День Цветного Телевизора он даже тащить пособил, потом по плечу похлопал и
говорит:
- Молодец ты, Эдька, точно молодец, не слюнтя-пунтя...
Слюнтей-пунтей он меня в детстве дразнил. И меня, и Машеньку.
x x x
Небольшой взрыв негодования. Они, мои работодатели, наглеют с каждым
днем. В конверте засаленная пятерка. Что ж, буду перестраиваться по
принципу - как вы нам платите, так мы вам работаем.
Плюнуть бы, что ли!
Я стал не нужен. Почему? А зачем нужен был?
Пожаловаться? Куда? На кого?
Прибегу в местком: незаконное понижение зарплаты, то да се... Да,
скажут, незаконное, но где, собственно, вы служили? Это, скажут, не по
нашей части, вот путевочку горящую, ежели охота есть, - пожалуйста, или
очередь на ясли - поможем, а со службой по совместительству сами
разбирайтесь.
Опять же, к прокурору загляну. Очень, скажет прокурор, любопытная
история, грубое нарушение, грубое, сочувствую... А не завести ли на вас,
гражданин Ларцев, симпатичное уголовное дельце в блекло-голубой папочке, не
выяснить ли источники ваших сверхдоходов?
Или к Наташе... Лечиться тебе надо, усмехнется Наташа. Всю жизнь ты
мечтал простые вещи в сложные превращать - домечтался, чего ж еще? Жил со
своими планами, на большее не хватало. Проектировал путь, на который
никогда и не вступишь, а другие не только воображали - шли, шаги делали,
свое искали и отстаивать его не стеснялись... Игорь, например, с обидой
вставлю я. Хотя бы, отрежет Наташа. И отвернется.
И тогда поехал я к Машеньке. Рвал траву, носил воду в ржавой
консервной банке, пытался посадить нелепые "анютины глазки", купленные у
входа на Северное.
Плутаю, Машенька, говорил я, не в конвертах счастье, но они-то, чего
нам так не хватало, не хватало, чтобы ты вечно не опаздывала в свою
контору, не носилась наперерез трамваям... Но Маша молчала.
Я думал - так очищусь, смогу воспарить над тем, что Игорь в одном из
своих стишков назвал: не жизнь, а вертушка дней на проходной существования.
Думал - очищусь, а Машенька молчала. Не было прямой связи с потусторонним
миром, и с ним тоже. Было обычное загородное кладбище, с ухоженными и
заброшенными могилами, были тихие старушки, и дул прохладный ветер. Пальцы
мои, испачканные землей, теребили случайную травинку, и вместо воспарения
душа требовала чего-нибудь крепленого.
Черт знает как - такое необъяснимо - оказался я в забегаловке с
цветочным названием и вместе с ушастым парнем по имени Коля стал пить пиво
внакладку. Глотал бурду, на диво логично и популярно объясняя ему, что
причины и следствия могут выступать в иной взаимосвязи, и их множество
нетрудно по-иному упорядочить, снабдить необычной структурой, и тогда...
Коля на редкость хорошо меня понял - похожую теорию он недавно развивал
перед своим участковым, но лейтенант оказался дубок-дубком и в причинной
петле "чернила" - неприятности занял слишком однолинейную позицию.
Рассказывал Коля что-то в этом роде, и взаимопонимание наше стремительно
возрастало, утешало и поддерживало меня и снова возрастало. Потом начался
дождь, и Коля растворился в нем, бесповоротно исчез.
Не помню, как я попал домой, главное - доплелся. С удовольствием
освежил ковер мокрыми платформами. Собрался приготовить кофе, а он
почему-то просыпался мимо джезвы, и молотилка куда-то пропала. Выпил воды
из-под крана.
Самое противное - полная трезвость, даже определенная пронзительность
мыслей. Только пространство вокруг размягчилось и упруго раскачивало меня -
пришлось забраться в кресло.
Зажмурился и, конечно, обнаружил себя колеблющимся в теплых волнах -
прошлое лето, нет конвертов, есть небо, соленые брызги... И что же, эти
выцветшие умственные картинки - единственное следствие забегаловки с
цветочным названием?
Даже напиться как следует не могу, подумал я, ничего не могу
по-настоящему. Подумал и тут же почувствовал, что не один - кто-то за мной
наблюдает.
И точно - в трех шагах напротив кресла стоит мужик в макинтоше. Тот
самый. Протер глаза. Ну и фокус!
- Здравствуйте, Эдуард Петрович, - говорит он.
- Добрый вечер, - отвечаю и только теперь удивляюсь. - Как вы сюда
попали?
Он делает неопределенный жест:
- Обычно...
Выходит, я дверь не запер. Элементарный результат пьянки. Или
наоборот, эта пьянка - результат не вовремя распахнутой двери?
- У вас есть вопросы ко мне? - интересуется Он.
- Разумеется, есть, - с энтузиазмом говорю я. - Есть и очень много!
Будьте добры, присаживайтесь.
- Некогда, - говорит Он, - некогда присаживаться и добрым быть
некогда. Отвечу на любой ваш вопрос, но один-единственный, самый главный.
Самый главный? Забавно. У меня целая куча вопросов, цепляющихся друг
за друга и друг друга оттирающих - просто груда отработанных пружинок на
свалке.
Интересно, кого он мне напоминает? Старомодность из невероятных для
меня лет, насквозь изжелтевшая фотография деда, от которого остались две
случайно переданные записки, - Эдинька, мы тебе как-нибудь расскажем,
подрастешь, поймешь... Подрос - забыл, потом и рассказать стало некому...
Калейдоскопчатая моя память - ни во что не складываются многоугольники иных
времен.
Расплавилась моя стальная логика. Лужа от нее осталась с алкогольным
запахом.
Главное и второстепенное. Кто Он? Что покупал у меня? В чем смысл
топтанья под часами? Чем Он недоволен?
- Слушаю вас, Эдуард Петрович, - бесцветно говорил Он. - Итак, ваш
единственный вопрос.
Это похоже на: ваше последнее слово, приговоренный...
- Кто вы? - громко спрашиваю я.
Он передергивает плечами и со вздохом говорит:
- Я человек, Эдуард Петрович. Вариант человека - не лучший, но
все-таки... Может быть, ваш вариант. В прошлом или в будущем.
- Не понял...
Я и вправду ничегошеньки не уловил. Чушь какая-то, мистика
доморощенная.
- Вы не только поняли, но и раньше это знали, - невозмутимо продолжает
Он. - Не так-то просто сталкиваться с собственными идеями, покинувшими
черепную коробку, однако приходится. Вам нужен был кошелек, валяющийся в
подворотне, - вы его нашли. Каждый да обретет искомое.
Нет, братец архангел, этим от меня не отделаешься, думаю я. Надоела
мне неопределенность, и будьте-ка любезны...
- В честь чего вы мне прогулки устраивали? - совсем уже невежливо
спрашиваю я.
- А это, скорее всего, другой вопрос, - парирует он. - Мы ведь только
об одном договаривались. К тому же для вас оно и неважно - вы и без того
согласие дали, значит, удовлетворены были любым ответом.
- Как это неважно? - начинаю я нервничать. - Для меня очень важно...
- Если б так! - спокойно говорит он. - Но вас-то в первую очередь моя
личность заинтересовала, а не странная работа. А эта личность сама по себе
никакой роли в ваших конвертах не играет. Здесь вы играете роль и некоторые
очевидные обстоятельства.
- Очевидные? - до предела удивляюсь я. - Для кого очевидные? Что-то вы
темните, э-э... как вас по имени-отчеству?
- Ну, это уже третий вопрос, - усмехается он и так, словно проник в
нечто недоступное нашему хилому воображению. - Я-то думал, вы о главном
полюбопытствуете, даже уверен был. Да ладно, теперь позвольте мне вопрос
задать - кто вы?
Ничего себе шпарит? Я его личностью интересуюсь - плохо, он моей -
хорошо. Приманил меня липовыми рублями, потом всего лишает и еще
философские упражнения подсовывает...
- Вы же и так знаете, и раньше знали, - передразнил я его и продолжил
с вроде бы убийственной иронией в голосе, - небось всю мою родословную
перекопали...
Ирония убила его. Вглядываюсь - никого.
Вскочил, побежал на кухню - пусто.
Могу поклясться, только что здесь стоял человек в длиннополом
макинтоше, с которым я должен был выяснить отношения. И не сумел - рецидив
проклятой застенчивости и еще чего-то не ко времени подвернувшегося.
...Эдинька, мы тебе как-нибудь расскажем...
И вправду - кто я? Может, в этом вопросе вся суть? Может, это и есть
преднамеренное убийство - спросить фотографию деда, не копалась ли она в
твоей родословной. Что хуже - посмертно в концентрированную иронию
благоустроенного внука или живьем в общую яму?
Ладно, пора кончать. Так и тронуться недолго. Пойду спать.
Да, чуть не забыл - дверь оказалась заперта, никто ко мне проникнуть
не мог.
И все-таки, могу поклясться...
x x x
Огромный экран играет разноцветными бликами и чуть слышно музицирует.
На лед приглашается очередная пара.
Кайф. Полуутонул в кресле - ноги на пуфике, полудрема, полуоформленные
мысли мелькают в голове.
В сущности, все не так уж и плохо. Моему теремку ничто не угрожает.
Зарплаты меня не лишат, даже повысят немного, повысят, поскольку уберут, я
освобожу место для другого, ну и черт с ним, с другим, пусть рога себе
ломает, к вершинам лезет... Пусть, если кажутся они ему столь уж сияющими.
Конечно, настоящих доходов теперь не предвидится, да и к чему они?
Проживу и без конвертов, другие обходятся. В мой теремок и тащить уже
нечего, вернее, некуда. Все есть, слава богу, даже стиральную машину
зачем-то приволок.
С "Жигулями" вот не успел обернуться. Попытался, пошли всякие шу-шу -
не по рангу, откуда бы у него доходы... Плюнул. Да оно и к лучшему. Возни в
сто раз больше, чем удовольствия. Это ж не персоналка. Валялся бы сейчас
под днищем, разные дурацкие железки облизывал.
Все, что ни делается, заведомо к лучшему. Плоская мыслишка, но всем
нам на плоскостях спокойней, равновесней что ли...
Вот и с Наташей ничего не вышло - не к лучшему ли? И чего это младшая
Рокотова голову задурила? Со мной поигралась, а с Игорем сбежала. Куда
сбежала? Зачем? От кого? Польстилась на нищего трубадура. Трубадура - э-ка
дура... Вот и стишки пошли.
Пропадает девка, взрыднула госпожа генеральша. А ведь недолго рыдала,
под меня стала клинья подбивать - не возьму ли я Раечку в жены.
Трехкомнатный кооператив на мое имя - довольно откровенным намеком. Вроде
платы за чужого ребенка. Меняю невесту со свежепотерянной невинностью на
даму с дитятей и с большой квартирой... Возможны варианты.
А вариантов вроде бы и не видно. Ну на кой дьявол мне эта истеричная
Раиса с ее вечно замызганным отпрыском?
Впрочем, если подумать хорошенько, - не очень-то и глупая идея. Райка
вела бы себя тихо, как нашкодившая дворняга. Теща забирала бы любимого
внука на целые месяцы. Тишь да блажь. Раиса расцветет в нормальной
небогемной обстановке. Вещи она обожает... Хорошие вещи и хорошую жратву.
Готовит они прилично - все мамашины рецепты назубок знает. И сама вполне,
пожалуй, красивая. Во всяком случае, самая красивая среди сестриц
Рокотовых. Наташа, право слово, замухрышка рядом с ней, а Танька, та,
конечно, не замухрышка, но лишь потому, что одета по-королевски.
Похоже все к тому клонится...
Вот бедняга - упала. Столько пота на тренировках пролили, столько
надежд на медали и такой обидный провал...
Похоже все к тому идет. Вскоре после бегства Наташи и Игоря остались
мы с Раей наедине. По-моему, специально были оставлены наедине, и я понял,
что она не прочь завести небольшой роман - пролог к новой семейной жизни.
Как говорится, было место, было время и даже кое-какое настроение. Но
дальше поцелуев и расстегнутого лифчика дело не пошло. Стало скучно и мне,
и ей тоже. Не такой уж гениальный драматург Вероника Меркурьевна, чтобы
фильм по ее сценарию обязательно хотелось досмотреть до конца.
Пока еще время есть подумать - может быть, все-таки... Да вот думать
на столь душещипательные темы не очень-то хочется...
Ну, стараются, ну, стараются, - оборот, полтора оборота. Получат,
скажем, свою бронзу или даже золото, ну и что? Счастье?
Черта лысого счастье! Завтра снова на тренировках семьдесят семь потов
сгонять начнут. А вот такого абсолютного покоя, абсолютного нуля
эмоциональной температуры им все равно не достичь. Так неужели именно они
счастливы?
Предположим, добился бы я своего, достроил модель мира с нарушенной
причинностью. Опять-таки, ну и что? Во-первых, маловато шансов на удачу,
уже года три в никуда вогнал. Шеф недаром говорил, что в нашем деле
нарушенной причинностью ничего не объяснишь, люди не поймут. Но даже плюя
на все вероятности, пусть построил бы - что дальше? Шеф негодует - опять
Ларцев от генеральной линии отклонился, не просто отклонился, не просто
тихонькие школьные фантазии нашептывает, а едва ли не бунт учиняет. Это
во-вторых. А в-третьих, главное - мне-то что? Удивленные восклицания?
Научное бессмертие? Так первого сейчас ни от кого не дождешься, а второе -
вообще выдумка. Но что уж точно и непоправимо - покоя никогда потом не
видать. Носись со своим детенышем, доказывай, что он не шизоид, что имеет
право на жизнь, отвечай за все его грехи, реальные и мнимые. А потом еще
стукнет в голову какому-нибудь корреспонденту сообщить юным читателям, что
на основе формул некого Ларцева можно устроить почти настоящую машину
времени и ликвидировать все прежние неурядицы. Засмеют на месте и без права
обжалования. Но мало - засмеют, скажут - внутри сидел, хлеб ел, а какой
скандал спровоцировал, даже дети теперь понимают, что в прошлом было много
путей.
Впрочем, все это напрасные опасения, ничего бы не произошло, ибо до
правильной модели, как до неба, до публикации еще дальше, и, похоже, до
дурной популярности я просто не докатился бы. Шеф и на этот раз не ошибся -
все мои прожекты с причинными петлями еще надолго останутся прожектами.
Противно, но он прав и вовремя меня убирает, иначе нажил бы я целый воз
неприятностей, и не видать тогда приличной должности, как своих ушей. А,
может быть, не так уж и противно, может быть, в глубине души мне и
хотелось, чтоб он оказался прав, и в ссылку хотелось...
Ну, и черт с ним и с его непоколебимым учением. Так действительно
спокойней.
Иногда свербанет, конечно, словно горячим сверлом в диафрагму. Не
добежал ни до бронзы, ни, тем более, до золота, где-то на первых барьерах с
дорожки сошел. Какая-то внутренняя стенка, что ли, - до нее галопом, а
через нее - никак.
Человек и в потерях умеет найти радость. Вскарабкался на свою высоту,
надоело пальцы обдирать - падай себе на здоровье, зажмурься и падай, вверх
или вниз. Доход в виде изумительного ощущения полета тебе гарантирован.
Да чего уж тут мучаться, дурь источать? Есть как есть и по-другому не
будет. Просто наша с Машенькой жизнь сказалась. Перенапряжение, отсутствие
бытовых плюсов, то да се - все, и все можно объяснить, погладить себя по
шерстке мягким удобным объяснением.
На том и стоять будем - вроде заслуженный отдых сироты. Сиротка
разнесчастный двадцати осьми годиков, сиротинушка...
Но в одном я точно свинья, и оправданий нет. Памятник Машутке так и не
поставил. Не до памятника было - вот сильнейшее мое оправдание. Оно и
верно, Машенька порадовалась бы машине стиральной, цветному телеку - тоже,
подписке Джека Лондона - тем более. Но всему этому вместе взятому -
неужели?
И под часы она меня ни за какие коврижки не пустила бы. Высмеяла,
просто насмерть засмеяла, дурачком назвала и за стол усадила бы, за
обшарпанный письменный стол, за которым я высидел не одну отличную идею, за
которым героически пытался нарушить святой закон причинности, не страшась
гнева собственного шефа и прочих богов. Были времена...
x x x
Пришел на площадь и ужаснулся. Часы исчезли. Старые добрые часы,
которые провисели здесь на столбе ровно столько, сколько я себя помню.
Исчез и столб. Нет столба, и площади, по сути дела, тоже нет. Скамейки
выкорчеваны, газетный киоск испарился. Все перерыто. Кругом гул стоит.
Экскаватор по бывшему газону ползает, царапает земной шар.
Часов на площади нет, а мои электронно-кварцевые в роли полноправного
наследника показывают совершенно произвольное время. Какой-то работяга
руками на меня замахал и рявкнул: чего толчешься, дубина, жить надоело?
Может, и надоело, как знать?
Вытеснили меня с площади. Приплелся домой - в ящике конверт. Неужели я
что-то заслужил, не простояв под несуществующими часами и пяти минут?
Конверт пуст.
Все.
Зачем я им был нужен?
Может быть, нужен был не я под часами, а моя комната без меня. Ее
набивали всякой ерундой. Из нее изгнали Машеньку, а я столбиком торчал на
площади и не мог заступиться. Исчезла Машенькина фотография. И та,
выжелтевшая, тоже. Куда-то подевались мои бумаги.
Это Их работа.
Каждый вечер в 18-00 сюда проникал человек в длиннополом макинтоше из
тех времен, вносил новую вещь, выбрасывал что-то старое, уничтожал мою
память, растворяя ее в стерильности дальних и ближних углов.
Никогда еще комната не казалась мне такой тяжелой и неуклюжей. Сбежал
на кухню варить кофе.
Желтые и оранжевые панели кухонного гарнитура режут глаз. Телевизор
выбрасывает на пятнадцать кубометров образцового уюта какую-то образцовую
цветастую шелуху.
Утонуть, немедленно утонуть в кресле с чашечкой сверхкрепкого кофе. К
черту все окружающее.
Но вот беда - страшно открыть глаза. Вокруг не вещи, а осколки
памятника, который я так и не поставил Машеньке. И опять же, откроешь - в
трех шагах стоит Он, теперь уже трижды убиенный - временем, самодовольной
иронией и свежим подозрением в краже памяти.
Время - главное измерение вещей. Причина, следствие, пространство,
интегралы по траекториям - где все это?
"А ты практичный парень, Ларцев", - сказал Митрофанов, разглядывая мою
новую замшевую куртку. Сказал с ехидчатым уважением. Его, Митрофанова,
институтского дурака Божьей милостью, только что представили к защите. И
куртка на нем получше, но он с искренней снисходительностью завидует
Ларцеву, который сам, которому не папа из Парижа...
Но что было нужно Им? Не комната же.
Всемирная организация Валиков и сладкоглазеньких петушков?
Такие нашли бы и подешевле.
Нет, конверты имели особый смысл. Я кому-то или чему-то служил...
x x x
Резкий звонок. Вскакиваю. Так! Это наверняка за мной.
Конечно же, двое победительно-улыбчивых с красными удостоверениями.
- Пройдемте с нами, гражданин Ларцев. В чем дело? Надо было раньше
выяснять, в чем дело. Знаете ли вы, гражданин Ларцев, что уже длительное
время вы оказываете неоценимую помощь вражеской разведке, исправно служите
ей чем-то вроде цветочного горшка на подоконнике и тем самым способствуете
разглашению главной государственной тайны? И о счете в швейцарском банке
тоже не знаете? И конвертов никогда в глаза не видели? А вот мы
давным-давно за вами наблюдаем, и все знаем, сейчас поймете.
И вводят человека в макинтоше.
- Что вы скажете, полковник Шмольтке-Иванов-Джонс? Этот молодой
человек утверждает, что он даже не догадывался о своей выдающейся роли.
И полковник Джонс начинает крутить пальцем около виска...
Открываю. Потапыч мнется у порога.
- Ты чего такой бледный? - спрашивает он.
- Ты не бойся, - говорит он, похихикивая и пытаясь заглянуть в
комнату, - я на минутку. Будь другом, Эдик, разменяй сотню. Тут один чижик
вещичку принес, а сдачи у него нет.
Механически липкими пальцами отсчитываю Потапычу червонцы.
- И чего ты все один да один? - по-свойски подмигивает Потапыч. - Я бы
в твои годы и на твоем месте...
И он умильно смотрит на суперсофу ценой в восемь с половиной дежурств.
Как будто оплевал.
А эта софа - вещь без памяти. Нам с Наташей было хорошо и на старом
диване.
- До свидания, Яков Потапыч, - только и выдавливаю я.
Он уходит, по-прежнему похихикивая. А я прислоняюсь лбом к холодной
поверхности зеркала.
x x x
Фантазии разыгрались. Какое до меня дело всяким разведкам? Плевать им
на такой ненадежный цветочный горшок.
Все проще. Наверное, этот тип в макинтоше явился с тарелки, с
обыкновенной летающей тарелки. Они проводят гигантский эксперимент,
исследуют человеческую психологию, раскручивая ее во времени и в
обстоятельствах. А, может быть, Они испугались моих работ. Их вполне
устраивает существующая у нас причинность, а в моих гипотетических петлях
содержалась, например, недвусмысленная угроза Их власти.
Они заглянули в мою черепную коробку и решили поставить простенький
опыт. И выяснили - ах, бедняга Ларцев, как он исстрадался по хрустящим
зелененьким бумажкам! И если уж у передового альтруиста Ларцева, который
всю жизнь стеснялся пересчитать деньги, не отходя от кассы, который всегда
был уверен, что попросить прибавку к зарплате стыдней, чем снять трусы
посреди Старой площади, если для убежденного альтруиста Ларцева главнее
главного оказались бумажки в конверте, то что говорить о других? Приятное
мнение сложилось у пришельцев о нашей цивилизации. Они тяжело вздохнули,
прислали Ларцеву пустой конверт, чтоб не надеялся, посмеялись над его
недоношенными и теперь уж наверняка безопасными идеями и отбыли в такие
глубины Космоса, где, возможно, сохранились порядочные гуманоиды, на худой
конец, высокопринципиальные автоматы.
Да-с, такова моя гнусная роль в первом контакте землян и пришельцев.
А что там по телеку? Ага, премьера, шестая серия... В пятой герой
лицедействовал на крупном совещании и, конечно, победил. Теперь пришла
очередь возвращать жену, сбежавшую еще в третьей серии к товарищу, который
не воспринимал совещания столь серьезно, грубо подхалимничал с начальством
и ласково подкалывал женщин. В пятой серии его разоблачили и предложили
ковать жизнь заново. Ну а с разоблаченным подхалимом даже на дальнюю
стройку не поедешь, лучше вернуться к принципиальному герою - он не только
простит, но и сам прощения попросит... Стоп. Все вычислено, можно не
смотреть, проживу этот вечер без розового экрана.
Интересно, а что бы я делал, узнав, что возвращается Наташа. Вот
сейчас прозвенел бы звонок. Я открываю - она! Не с раскаянием, не с вызовом
во взгляде, а просто с вопросом.
Приготовил бы ванну, устроил ужин, и все. И был бы очень рад, может
быть, счастлив.
Но она не приедет. Никогда не приедет. Зачем ей пустое место имени
Эдуарда Петровича Ларцева?
x x x
Кто Они?
x x x
Качаюсь в густом тумане. Всплывают какие-то многоугольные фрагменты
воспоминаний. Всплывают и, распадаясь вновь, растворяются в тумане. Вроде
бы недавно это было. Или давно? И вообще, было ли? Вполз в мою жизнь
фантастический сюжет, вполз и все изгадил.
Или не изгадил, а так и следовало. Откуда следовало? Очевидно, из меня
самого, как из противоречивой системы аксиом.
И ошарашивающий кладбищенский эпизод тоже из меня следовал, как
говорится, на роду был написан. До сих пор дрожь пробирает. Решился,
подлец, третий раз после похорон к Машеньке заглянуть. Поклялся всеми
страшными клятвами - прикину, что да как с памятником устроить.
Приехал, дохожу до места, а там - готовый памятник. Не то, чтоб особо
роскошный, но вполне приличный. Небольшая гранитная плита, золотистый
Машенькин контур, фамилия, даты... И почти свежие цветы!
Я заметался, чуть в обморок не грохнулся, а потом сбежал, позорно и
без оглядки.
Три дня лихорадка колотила. Кто же посмел мою мерзкую личность жирной
гранитной чертой подчеркивать? И окатила меня струя настоящей злости. На
себя самого и, конечно, на Них. Ибо это Они и только Они могли выдумать.
Купили меня на свои полтинники, так ведь не просто купили, но еще и
оплевали. С ног до головы.
Переиграть с Ними прошлое... Встретиться и немедленно переиграть.
И я ступил на тропу следствия - кто, кто, кто?
Разведка - бред, летающие тарелки - тем более. Уж не обрушилось ли на
меня какое-нибудь колдовство! Колдовство - скачок причинности, появление
совершенно неожиданных связей. Древнейшая трижды выверенная магия -
манипулируя словами, вещами, конвертами, преобразовывать человека, вызывать
интеллектуальную мутацию, ссылаясь на человеку же присущие темные
внутренние силы. Но как может проникнуть все это в нашу правильную,
логически выверенную жизнь?
Конечно, аз грешен семь - мечтал, чтоб немного денег привалило, хоть с
неба, хоть из-под земли. Даже и не мечтал, а так, между делом, фантазиями
прищелкивал, снабжал себя потихоньку дефицитными положительными эмоциями.
Но ведь я ни на момент не усомнился, что чудес не бывает. Не бывает?
А здесь разве не чудо?
Никаких иных объяснений я не нашел. Искал, бился, пару ночей совсем не
спал, но - ничего утешительного. Энергии, брошенной на детективные
размышления, хватило бы на десяток сколь угодно сложных уравнений. Однако
никаких особых открытий не последовало.
Просто сбылась мечта, решил я, та, которая на момент возобладала во
мне и надо мной, стала главной, определяющей, что ли. Обратила все
остальное, по сути несравненно более важное, в серый фон. Мечта сбылась, и
остался один серый фон. Вот и все.
Более того, я пришел к выводу, что стоит только захотеть... Стоит
только по-настоящему захотеть, и из нас обязательно выпрыгнет ожидаемое,
непременно выпрыгнет, напитавшись силой нашего воображения, или проявится
по-другому, но непременно рано или поздно проявится. Надо как-нибудь
поподробней обдумать теорию - идея-то неплохая.
Вдруг и вправду любое желание можно материализовать? Пусть не любое, а
хотя бы отдельные скромные как следует утвержденные желания. Допустим, у
меня не слишком удачный эксперимент. Но я ведь и мечтал вслепую, ненаучно,
никаких ограничений не соблюдал.
Если разработать настоящую теорию, при жизни получишь золотой
памятник.
Ладно, потом обдумаю. А пока неохота. На кой мне памятник?
Не узнал я, кто Они. Ну и черт с Ними, пусть скрываются на здоровье -
тоже мне, игра в прятки...
Две ночи просидел - упражнялся в зажмуривании. Вдруг, думал, возникнет
Он. Тогда все узнаю, наизнанку Его выверну, но все о себе узнаю, все свои
варианты заставлю показать. Но без толку. Наверное, Он хотел, чтобы я
дальше падал с открытыми глазами.
И ведь главное - никому не расскажешь. Засмеют, а не то и в
сумасшедший дом загонят. Да и что рассказывать? Разве было что-нибудь
особенное? В сущности, не помню я толком этих конвертов. А часов, под
которыми я дежурил, давно уже нет, и Старой площади вроде бы нет, есть
площадь имени кого-то, не помню кого, в общем, совсем другая площадь.
Деньги, конечно, были, такое не забывается. Но разве обязательно от
Них? Возможно, я Потапычу, то есть его Витьке, давал уроки, и другим
оболтусам тоже давал. Или с бригадой на коровники навалился. Хотя в этом
году институтская бригада, кажется, распалась - то ли диссертациями
увлеклись, то ли другой НИИ договоры перехватил. Точно не знаю.
А мужик в макинтоше - не из ЖЭКа ли приходил? Вполне возможно... Какая
разница!
Дед, восставший из многих десятилетий небытия - вот гипотеза,
устрашающая своей реалистичностью. Он бы и о внучке не забыл, и о внуке
как-то по-своему позаботился. Но не мог же он остаться таким, как тогда.
Впрочем, что я знаю об этом тогда? Что я знаю о том, какими мы остаемся и
становимся? Не хватало еще загробных теней, принимающих родню на работу по
совместительству...
Да и как бы я доказал, что деньги ко мне неестественным путем попали?
Где факты? И денег тех давно уже нет, а есть обычные вещи с паспортами, с
чеками, с фирменными знаками.
Итак, стоит ли самому себе голову забивать? Все, что есть, то есть, и
никакой мистики. Ради чего доводить себя до головной боли и бессонницы?
Теремок мой этим не улучшишь и не ухудшишь, а вот здоровье терять не
следует.
Или приснилась вся эта история с мужиком в макинтоше? Я ведь с раннего
детства необычайно впечатлителен. Умел когда-то сны по заказу вызывать.
Представлю, скажем, белого слона и всю ночь на нем катаюсь. Или еще лучше -
воображу, что я царь в тридевятом царстве, и правлю вовсю, казню, милую,
города осаждаю, народу благодеяния устраиваю. Только про конверты я тогда
ничего не знал.
Есть, оказывается, вещи, которые не лезут в научную логику. Кто бы мог
подумать! А ведь есть...
Пропади оно пропадом - мы, Они, разведчики, колдуны, пришельцы... Да
здравствует тридевятое царство без конвертов!
Вовремя опомнился. Через пять минут - премьера "Знатоков".
Эн-плюс-первая серия превосходно пойдет под холодное чешское пивко. Кого же
там ловить станут?
x x x
Вот
