страница №1
Александр Сергеевич Потупа. Скрипящее колесо Фортуны
-----------------------------------------------------------------------
Потупа А.С. Нечто невообразимое: Фантаст. повести, рассказы
Составил Н.Орехов; Художник В.Пощастьев. - Мн.: Эридан, 1992.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 4 сентября 2003 года
-----------------------------------------------------------------------
Эту книгу - наиболее полное собрание повестей и рассказов Александра
Потупа - можно воспринимать как особый мир-кристалл с фантастической,
детективной, историко-философской, поэтической и футурологической огранкой.
В этом мире свои законы сочетания простых человеческих чувств и самых
сложных идей - как правило, при весьма необычных обстоятельствах.
Тот, кто видел много раз кролика,
преследуемого собакой, и никогда
не видел кроликов и собак порознь,
будет считать, что кролик -
причина собаки.
Амброз Бирс
Если - собрать все старинные анекдоты, из них получилось бы неплохое
пособие по жизневедению - самоучитель для желающих не просто присутствовать
на этом свете, но и ощущать все прелести бытия.
Вспомнился мне один забавный старинный анекдот. Профессор философии
задает студенту практический вопрос: "На дороге валяются мешки, один - с
деньгами, а другой - с разумом; что бы вы подняли в первую очередь?"
Студент отвечает: "Конечно, деньги!" "А вот и неверно, - радуется
профессор, - я бы непременно ухватился за мешок с разумом". А студент
грустно так оправдывается: "Уж кому чего не хватает, господин профессор,
кому чего не хватает..."
Лично я вполне согласен со студентом. Мне не хватает именно денег. И
довольно давно. Остальное, слава те, Господи, идет недурно. Работа ладится,
есть даже отдельная квартира.
Впрочем, лучше б и не было этой отдельной квартиры - сгустка
непробиваемой тишины, пыльных уголков и кислохолостяцких запахов. Лучше бы
по-прежнему - весело и тесно, зато с Машенькой, с ее невероятно вкусными
супчиками из топора. Сестренка, сестренка... Ведь всегда ухитрялась делать
так, что я не замечал странного размера своей зарплаты. И не было ни в чем
мне отказа - ни в книгах, ни в сигаретах, ни в кофе. Главное - моя наука. И
точка, и никаких колебаний. А сама сто раз штопала-перештопывала свои
тряпки и выглядела принцессой. Ей бы не на машинке стучать, а прямиком в
кинозвезды - с такой внешностью, с таким характером.
Недавно миновала годовщина ее смерти, годовщина нелепой встречи с
трамваем. Просто проклятие какое-то над нашей семьей - словно неведомая
сила неспешно перемалывает нас в различных катастрофах. Сначала отец с
матерью не долетели до симферопольского аэропорта. Потом Машенька не
добежала до работы.
Все это как бы издали, как будто кинопленка с чужой мелодрамой. И меня
нет в кадре - ни в один кадр влезть не могу. Прошлое переболело,
зарубцевалось и назад не пускает.
Настоящая боль потихоньку испарилась. Всю ее работа съела. И Наташе
спасибо. Хороший она человек. Кажется, я ее люблю.
x x x
Сегодня возвратился поздно. Опять весь вечер протрепался с Наташкиным
отцом. Интересный он мужик, много чего знает, притом не по слухам, а в
натуре. Генерал в отставке. Иногда такое извлечет из памяти - закачаешься.
И явно завяз в иных временах, любит построения на тему "что было бы, если
бы..." Смешно, пожалуй. Разве не просто все - события обусловлены ее
величеством Объективной Закономерностью, и точка. Или я заблуждаюсь по
причине своей исторической малограмотности? Кто знает... Но слушать его
интересно, это факт.
Хуже дело с отставной генеральшей. Она целиком здесь, в текущей
минуте. Смотрит на меня ласково, пирогами подкармливает. Привыкла! Все-таки
три дочки. Две из них замужем, одна - удачно, другая - нет. И вот пани
генеральша за каждым вечерним чаем изливает мне душу.
Танечке повезло. Валик служит в какой-то министерской конторе, но
главное - пробивной парень. Устроил заграничную командировку. Прибарахлился
на всю жизнь, комментирует Вероника Меркурьевна. Валик выбил приличную
квартиру, подходит его очередь на "Жигули". Между прочим, он Танечкин
сверстник, всегда добавляет В.М. Это - в мой огород, я учился со старшей
Рокотовой в одном классе. И с Валиком мы тоже сверстники.
К счастью, на этом сходство кончается. По-моему, Валентин Яковлевич,
не задумываясь, пошел бы в гардеробщики своего же управления - платили бы,
скажем, внешпосылторговскими чеками. Как-то я назвал его люмпен-инженером.
Наташка долго смеялась, а В.М. надулась и стала выговаривать: "Позвольте,
позвольте, при чем тут Валентин и лохмотья..." И не преминула бросить
иронический взгляд на мои изрядно потертые брюки. Н-да, опасно
высказываться в присутствии полиглота...
А вот средняя Рокотова оказалась в незавидном положении. Ее
"муженек-не-от-мира-сего-вы-понимаете?" (формула В.М.) служит в небольшом
издательстве младшим редактором или кем-то в этом роде. Своим
"пособием-на-проезд" (термин В.М.) вполне доволен. Лет шесть составляет
свой первый сборничек стихов, но его постоянно сдвигают в послезавтрашние
планы. Печатается редко. Опубликовал в журнале небольшую повесть, а его
обругали по большому счету (каламбур?). Наверное, поделом.
В стихах я ничего не понимаю. Может, он и гений, может, и графоман.
Повесть еле дочитал до середины - сложно и очень уж откровенно. Как-нибудь
под настроение закончу.
Вероника Меркурьевна считает, что Игорь - обычный нахлебник: какие там
таланты, когда о семье думать надо! Раечка уже год нянчится с первенцем и
регулярно устраивает набеги на родительскую квартиру, опустошая их
холодильник и кошелек. У нее безотказное оружие - белокурый ангельский лик,
две крупные совершенно параллельные слезы и беспомощно разведенные руки.
Она признает любые ошибки, много и со вкусом говорит о своих мучениях
("только последняя дурочка способна польститься на поэта"). Я думаю, что
она вовсе не дурочка, но, разумеется, ни капельки веры в звезду своего мужа
у нее нет. Она-то польстилась на поэта, а стала женой младшего редактора...
Из всего клана Рокотовых к Игорю хорошо относится только Наташа. Но
ей, восторженно-сумасбродной девчонке, бог велел. Зато Валика она ненавидит
смертельно, так и сыплет колкими гадостями. Валик снисходительно улыбается
- плевать он хотел на романтические чувства юной особы. Наступит момент,
когда я морду ему набью за эти улыбочки.
Самое любопытное, что оба рокотовских зятька мне не по нутру. Оба они
вынуждены наизнанку выворачиваться ради успеха. Хотя успех понимают
совершенно по-разному.
Валик станет хорошо обеспеченным чиновником, может быть, ускачет
довольно далеко. Татьяна ему под стать. Это ж надо! Твердая девица
оказалась - два аборта, лишь бы дитя не связывало руки.
Игорь отнюдь не блаженненький. Его пресловутая самоуверенность строго
ограничена рамками литературных дел, в остальном он даже застенчив.
Рокотовых не любит, но и Раечке не запрещает просить подаяние. Своеобразная
философия - почему бы обществу в лице ближайших родственников немного не
позаботиться о бутербродах для начинающего писателя! Не уверен, что эта
пара долго протянет. Рая ему явно в тягость. Слишком громко причитает она о
своей судьбе, слишком ярко афиширует родительские благодеяния. Я бы давно
послал ее ко всем чертям.
Но все сложно в этом лучшем из миров. Наверно сложней, чем среди моих
формул.
И вообще, займусь-ка я делом, а то весь вечер угробил на будущих
родственников. И едва не дошел до натурального промывания косточек, или как
там - копания в чужом белье? Хватит.
x x x
Оставил на завтра здоровенный интеграл. Кончился кофе. Осталось
полпачки сигарет. До получки пять дней. В пиджаке - трояк с мелочью. И
полторы сотни долга.
Поехать, что ли, на лето с бригадой? Нет, шеф вряд ли отпустит. У вас,
скажет, Ларцев, финишная прямая, то да се... К осени, скажет, положите
текст диссертации, а потом увлекайтесь на здоровье своими фантазиями или
разъезжайте с бригадами, и так времени уйму потеряли. Что поделаешь! У шефа
одни планы, у меня - другие. В фантазиях есть что-то такое, ради чего стоит
терять годы. Именно из-за таких потерь жизнь кажется бесконечной.
Перечитываю Бабеля, старый Машенькин подарок по случаю защиты диплома.
Здорово. До чего ж глубоко заглядывал он в души и в ситуации, до чего тонко
предчувствовал. Наверное, в литературе совсем как у нас - стремление к
предельно точной модели. Только человек, если говорить о нем искренне,
намного сложней наших электронов и галактик, неизмеримо сложней. Да и
откровенность встречается куда реже, чем тренированная сообразительность.
Доказали, что Вселенная когда-то испытала взрыв и возникла в этом взрыве,
но поди докажи простые истины, например, черное - это черное или, еще хуже,
серое - это серое.
Какой уж раз перечитываю, все равно здорово. Однако, проблемы
конкретного бытия подтачивают сознание.
Вот защищусь и вздохну свободней. И морально, и материально. Может,
освободится место старшего сотрудника - тогда я настоящий король. Спокойно
поведу Наташу в загс.
- Мадам Рокотова, - скажу я тогда с почти одесской вкрадчивостью, - с
тех пор, как мы познакомились, моя зарплата выросла в два раза, а в кармане
у меня лежит индульгенция в симпатичной коричневой корочке. Не согласитесь
ли вы составить счастье моей жизни в скромной роли тещи?
- Да, - скажет Вероника Меркурьевна, смахнув обязательную материнскую
слезинку, - я всегда верила, что Валик и ты выйдете в люди...
Тьфу, чтоб ей... Ведь непременно ж испортит настроение. Валик и ты!
Но до этого еще далеко, а реальность так и сдавливает со всех сторон.
Необходимо срочно отдавать долг Потапычу. Коврик они со старухой, видишь
ли, купить надумали. Бедняга Потапыч! Уже семь ковров в хате, сам же
хвастался. Целая стенка хрусталя, на супруге полпуда золота, а зарплата -
меньше моей.
Откуда? Как? Какими вычислениями вышибает он со своего склада тысячи
монет? И без всяких континуальных интегралов обходится, на стареньких
счетах - тик-так-тек-тут, тут как тут, и смотришь - пара серых бумажек
прилипла.
И продавать нечего. Пишущую машинку - жалко, все-таки память. Но
выворачиваться-то надо...
Перечитал все. Зачем я завел дневник? Выговориться не с кем, вот и
завел.
Перечитал и стало противно. Валик, генеральша, трешка, Потапыч,
хрусталь... Бред какой-то.
Чего это меня на бытовщину потянуло?
Кстати, в получку надо сразу же за квартиру рассчитаться, за два
месяца задолжал...
x x x
Все-таки безденежье - страшная штука. Унизительно, елки-палки.
Прижал меня сегодня Потапыч у почтовых ящиков своими прозрачными
вопрошающими глазками. Все у него аккуратненькое такое - и взгляд, и
залысинки, и брюшко, и с арифметикой наверняка полный порядок. Заметался я
под его прицелом, засуетился, стал газету мять.
- Потапыч, - говорю, - через два дня получка...
- Э-эх, - вздыхает Потапыч, - да разве ее-то хватит?
В самую точку угодил, стервец. Полтораста сразу никак не отдать. Да и
полсотни не смогу, еще же квартира...
Год такой муторный вышел. Сначала похороны, назанимал без счета. Потом
на несколько месяцев застопорилась работа - надо было встряхнуться любой
ценой. Черт понес дикарем на юг. Не столько встряхнулся, сколько
вытряхнулся. Потом осень, как назло вышли из строя туфли и пальто. И до сих
пор в долгах, как под прессом. И о чем только думать приходится!
В общем, стою, молчу.
Потапыч уставился на меня своими бледно-голубыми глазенками, усики
топорщатся, злится, но напрямик высказаться не хочет. Потихоньку
отодвинулись мы в закуток под лестницей.
- Странная ты молодежь, Эдик, - говорит Потапыч. - Не пойму я таких.
Маешься, маешься, неужели заработать не умеешь?
- Не умею, Яков Потапыч, - делаю я вроде бы обезоруживающий ход, -
научите.
- Издеваешься? - начинает злиться Потапыч и закатывает мне небольшую
лекцию.
- Ты, - говорит, - Эдик, из очень чистеньких. И Машенька твоя, вечная
ей память, из ангелов. Законопослушненькие ангелочки. И научить таких
ничему нельзя. Да только жизнь сама все покажет. Лет десять-пятнадцать об
пустой холодильник, об столовские котлеты, об протертые штанины, об
закаканные пеленки похлещет и научит. Ты на меня, небось, как на
непойманного вора глядишь. Так ведь это лишь по телеку фильмы пускают, чтоб
галстук нацепил, умную морду состроил и на работе горел. А про то, как от
получки до аванса крутиться - ни-ни. А жизнь, она все больше такие
вопросики и ставит. Так вот, подумай, чистюля принципиальная, мне-то уже за
полвека, а сто десять рублей в зубы, и привет! И вертись, как знаешь. А
баба моя третий год на печи сидит, на работу боюсь пускать - хворая, пусть
уж так пенсии дожидается. И двое пацанов школу кончают, сам видишь, какие
погодки вымахали, - джинсы подай, приемник купи, в кино отправь... А когда
мне жить? Вот я тебя спрашиваю - как и когда мне жить? Может, научишь? Так
не научишь же! Стоишь и думаешь - лишку Потапыч хватает, не только,
дескать, на скромняцкую жизнь, не только детишкам на молочишко. А поди
остановись! Да разве я шикарно живу - даже машины нет, только хата чуток
налажена. И еще пацанов выучить хочу, пусть тоже в чистюлях походят,
принципы свои понянчат, пока сил хватит. Так-то...
И замолк. Постоял с полминуты, махнул рукой и выскочил из подъезда. А
я пулей вознесся наверх, еле успел швырнуть портфель и скользнуть налево в
заветную белую дверцу.
Должно быть, из-за этого безотлагательного стремления и не дал я
Потапычу железного отпора. Случаются же такие смешные обстоятельства.
Потом спокойно устроил себе чай и стал размышлять. А что бы я ему
возразил, ему, человеку битому и тертому, человеку лозунга - выжить любой
ценой и не просто выжить, а с некоторой приятностью? Ради этого он рискует
шкурой, рискует в свои пятьдесят три попасть на твердую огороженную
скамейку в большом зале под перекрестный огонь презрительных взглядов и
беспощадно точных вопросов. В большом зале, где любая философия -
бессмысленный танец мыльных пузырей.
Сказать бы ему:
- Слушай, Потапыч, ты неглупый дядька, и есть другие цели, ради
которых стоит жить.
- На 110 рэ в месяц? - переспросит Потапыч.
- Даже так, - скажу я, - но не растрачивать же себя на лазейки. Разве
твой приварок стоит твоего риска? Ты же мог учиться, пробиваться к более
приличному положению.
- Если бы все кладовщики пробились в министры, - ухмыльнется Потапыч,
- похуже вышло бы, Эдик. Да если б я куда прорвался, а на склад посадили
моего помощника Федьку, он за неделю бы все вычистил...
- Но живут же тысячи людей, - пылко скажу я, - и на сто десять, и на
меньшее, и на большее, и я как-то живу...
- Как-то? Ну и отдай завтра полторы сотни, - бросит Потапыч и снова
выскочит из подъезда.
Тьфу ты, чертово колесо! Как быть? И наука в голову не лезет. Но
считать надо, никуда не денешься...
x x x
Нет, зря я это думал, что разговорчиками от Потапыча отделаюсь.
Плевать ему на разговорчики.
Заглянул ко мне под вечер и, конечно же, перебил на самом интересном
месте. Уравнения побоку, любезничаю с дорогим соседушкой.
Сначала будто бы без особого повода - сахарку одолжить. Шутит старик,
у него запасов на любую блокаду хватит. Но я, разумеется, услужливо хватаю
сахарницу, несу ему, а там - песочка на дне, от силы на пару чашек чая, но
не это же он имел в виду.
Потапыч хмыкнул, глазенками захлопал.
- Да уж ладно, - говорит, - обойдусь.
Ну я, понятно, соловьем залился, дескать, рад помочь, собирался
купить, да забыл.
- Да уж ладно, - бурчит Потапыч, - обойдусь как-нибудь...
И слава те Господи, совсем заворачивается. Но не за сахаром же он
приходил! Постоял у двери, малость помялся, потом махнул рукой и прямиком в
комнату. И сразу к делу.
- Послушай, - говорит, - Эдик, тут вопросик один имеется. В общем, у
тебя знакомого какого в институте нет, а?
- В каком, - спрашиваю, - институте?
- Как в каком? - удивляется Потапыч. - В том, где высшее образование
получают, в двух кварталах отсюда...
- Есть, - отвечаю.
Потапыч буквально на глазах расцветает и на редкость сладенько
улыбается:
- Хе-хе... так мы с тобой, Эдик, дружить будем.
Я пока, как говорится, не врубаюсь и, пожалуй, рад даже, что он не о
долге, а о дружбе. Между тем, Потапыч переходит в прямую атаку.
- Эдинька, - говорит он ласково, - у меня, сам знаешь, Витек немного
оболтус, так его пристроить бы, а?
Ага, картина проясняется. Витек, его старший сын, по слухам - весьма
выдающийся оболтус. Положеньице!
- Видите ли, Яков Потапыч, - отвечаю я, многозначительно затягивая
слова, - это сложно. У меня связи не то, чтоб очень... И вообще, в этом
смысле связей нет. И вряд ли...
- Да уж ладно, - перебивает Потапыч, - я-то понимаю. Ты не волнуйся,
Эдинька, смазку обеспечу по первому разряду, у меня на это дело кое-что
отложено. А пока не будешь ли ласков погонять его немного, разок в неделю
или как там получится?
- Репетировать, что ли?
- Ну да, - радуется моей сообразительности Потапыч, - репетировать. Ты
вот математику ему подтянешь, запущено у него до невозможности, учителя
ругаются. По-соседски, а?
Что ж, идея вполне понятна. В сущности, неплохая идея - почему бы не
помочь его сыну в точных науках? Ничего плохого, только хорошее. И мне
малость подзаработать... Но беда в ином - терпеть я не могу этой
деятельности. Когда-то, еще при Машеньке, попытался, но она быстро
пресекла. Да и не вышло ничего путного. Времени угрохал уйму, доходы -
слезы, занимаешься на совесть, а платят постольку-поскольку, да и смотрят,
как на рыночного спекулянта, словно персиками по рублю за штуку торгуешь. А
между прочим, горьковатый этот кусок хлеба. Чтоб не чувствовать горечи,
надо иметь призвание - педагога или бизнесмена. Одно из двух. Но я лишен и
того и другого. А главное - ученики съедают лучшие вечера. Научно
проверенный факт - как только придет хорошая идея или просто настоящее
рабочее состояние, так сразу появляются ненасытные подростки со всеми
своими логарифмами, синусами, оттопыренными ушами и умственным несварением.
Но несварение - полбеды. Хуже, когда начинаются забросы родительской
удочки, дескать, не в уроках суть, вот если бы потом, летом, где-нибудь
кому-нибудь ма-аленькое словцо замолвить... С чужими тут просто. Ноль
внимания, и точка. А Потапыч - другое дело, вцепится и не отпустит. Послать
бы его подальше. Но не очень-то пошлешь... Поэтому начинаю изворачиваться
заранее:
- У меня, Яков Потапович, связи ерундовые, не смогу я Витю устроить...
- Да брось ты, - ухмыляется Потапыч, - это не к спеху. Связи к августу
наладишь, а пока бери Витьку за уши. Порядок я знаю - по два с полтиной за
час, верно?
Пошел ты, Потапыч, к чертям собачьим. Не понимаешь ты русского языка.
За эти два с полтиной Витенька на меня сядет и поедет, придется еще и все
уроки за него готовить.
Нет! Во всяком случае, на мое время пусть не рассчитывает. Не стану
так бездарно вечера убивать. Есть умные ребята - посадят с десяток
мальчиков и девочек, отбарабанят школьную лекцию и шлеп за пару академчасов
полсотенную в карман. А то и побольше. За сезон - один-два летних месяца -
тысячи три накачают, и не надо никаких коровников на севере строить.
- Извините, - говорю, - Яков Потапович, сейчас цены не те, растут
цены, сейчас берут по трояку в час, а то и червонец за три часа...
И откуда у меня такое деловое нахальство? Молодец! Впрочем, это святая
правда. Интеллигенция на книги зарабатывает.
- Погоди, погоди, Эдик, - хмурится Потапыч, - я ж советовался. Вот моя
племяшка - помнишь Людочку? - тоже занималась...
Не дай Бог, начнет про свою племянницу. Я и так все о ней знаю, а
историю с ее репетиторами - наизусть. Очень была симпатичная Людочка, и
очень красивый роман вышел у нее с химиком. И попала она не в вуз, а в
загс. Туда и дорога.
- Так это лет десять назад было, Яков Потапович, - уныло говорю я. -
Тогда и брали по два с полтиной.
Потапыч как-то неопределенно пожимает плечами. Наверное, он обижен.
Он-то думал - по-соседски, а тут... Но не сомневаюсь, что в глубине души,
его непостижимо деньголюбивой души, родился маленький квантик уважения.
Бизнес есть бизнес - это Потапыч отлично понимает. Мое право назначать цену
священно для него.
- Ладно, - говорит он, вздыхая, - как-нибудь столкуемся. Витьку-то
надо заниматься, ой надо...
И уходит. Уверен, что теперь Потапыч приложит все силы, чтобы
обнаружить дешевого преподавателя. Отлично! Моя цель достигнута - пока
Витькино образование мне не угрожает. Один только долг пришлось бы
отрабатывать часов шестьдесят. Вот на что Потапыч, старый хитрюга,
рассчитывал! Оставь себе мои полторы сотни и паси моего парня до самых
вступительных экзаменов. Нет уж, лучше в долговую яму, благо, что ямы давно
отменены.
Зря подумал про долг. Чертова телепатия! У двери Потапыч обернулся и
говорит:
- Так ты, Эдик, гляди, у нас тут коврик подвернулся, на следующей
недельке на тебя рассчитываем.
Ну что ж, это уже смягчение. Все-таки не отбрасывает он возможность
контактов, не хочет меня окончательно добивать. И то хорошо.
Потапыч тихонько щелкает входной дверью. Я стою посреди прихожей и
думаю о себе с глубоким уважением - выиграл трудную дипломатическую
схватку. Отстоял свой суверенитет, не пустил союзные войска на свою
территорию. Талейран из седьмого подъезда!
x x x
Чертовщина! Фантастика! Фрагмент мистического романа!
Поздно вечером звонок. Открываю. Невзрачный пожилой мужик в серой
кепке и в длинном старомодном макинтоше.
- Вы Ларцев? - спрашивает.
- Да.
- Дело есть.
- Заходите, - говорю.
Он зашел, стал у порога. Макинтош не снимает, в комнату не собирается.
И начинает удивительно скрипучим голосом:
- Эдуард Петрович, дело есть. Вы заработать хотите?
- Хочу, - отвечаю с улыбочкой.
Неужели еще один оболтусов папаша?
- Так вот, Эдуард Петрович, будете каждый день в 18-00 приходить на
Старую площадь под часы. Стоять под часами надо ровно пятнадцать минут,
тютелька в тютельку. Когда возвратитесь домой, обнаружите в почтовом ящике
конверт. В конверте будет лежать пятьдесят рублей. Запомните - никаких
отклонений!
- Пятьдесят рублей? - ошалело переспрашиваю я.
- Да, - подтверждает мужик в макинтоше, - копейка в копейку.
- А за что?
- Большая часть этой суммы - за то, чтобы вы не задавали никаких
вопросов. Будьте здоровы.
Я стою, осел ослом, слышу только, как он на лифте вниз спустился.
Что за хохма? Куда обращаться - в милицию или в сумасшедший дом? Что
он мне предлагает - просто постоять четверть часа на площади и подышать
свежим воздухом? Ерунда какая-то.
Если правду сказать, не нравится мне это. Уголовщиной попахивает. А
может, и не уголовщиной - чем похуже. Или нет здесь ничего худого, просто
счастливый билетик? Но предчувствую - что-то не то. Слишком радужные посулы
слепят и мешают разглядеть суть опасности. А ведь должен быть какой-то риск
за десятикратную месячную зарплату!
Или обычный дружеский розыгрыш? Но не припомню таких друзей, которые
могли бы столь нелепо и недешево шутить. Плюну, пожалуй, на все и
постараюсь забыть - вот мудрейшее из решений.
Впрочем, схожу завтра из интереса. От дома недалеко, обокрасть не
успеют, да и брать у меня нечего. Побить тоже не побьют - все-таки площадь,
а не темный переулок. Любопытно...
Завалюсь-ка спать. Переутомился. Довольно бурный семинар, потом
разговор с шефом - когда же вы, Ларцев, текст мне покажете, найдите время
между своими фантазиями... Попробуй найди - там-то его как раз и нет. Время
- лучшая из наших фантазий, уходят они, и время исчезает.
А теперь - спать.
x x x
Левой рукой щупаю хрустящую зеленую бумажку, правой пишу. Вот это да!
Постоял столбиком под часами, выкурил сигаретку, спокойно приплелся
домой. Смотрю - в почтовом ящике что-то белеет. Достаю конверт. Без
надписи, без марок, без штампов. В лифте не выдержал и разорвал, ожидая
записку типа: "Как прогулочка, дурак?" А там - настоящая пятидесятирублевая
банкнота.
Если так пойдет, послезавтра отдам долг Потапычу. Еще через день
рассчитаюсь за квартиру, потом дня за четыре соберу на магнитофон, через
полмесяца - на цветной телевизор. Наташке смогу купить приличный подарок ко
дню рождения.
Странно, но никакого удивления не чувствую. Скорее легкое блаженство -
как будто колбасы без очереди достал. И вправду похоже, только здесь манна
небесная, но все равно без очереди.
На деньги плевать, лишь бы из-за их отсутствия голова не болела.
Теперь эти прогулки будут вместо пенталгина. Кстати, преполезнейшая штука -
прогулки. Давно уже не случалось просто так топтаться на площади. Воздух,
конечно, не особенно свежий, душит бензин Старушку. А когда-то приволье
было - ни скамеек, ни аллеек, гоняй себе футбол...
И работа пойдет как следует, должна пойти. Прогулки плюс мелкие
материальные радости - это называется положительные эмоции. А их так не
хватает.
На памятник Машенькин накоплю. Вот про памятник-то я, стервец, в
последнюю очередь вспомнил. Прости меня, сестренка...
x x x
Жутко неудобное время для прогулки на площадь. Если бываю в институте,
то к четырем-пяти уже попадаю домой. Жую бутерброд, варю кофе, отхожу от
уличной и коридорной суеты и с удовольствием сажусь за стол. Как раз к
шести часам голова настраивается на плотную безостановочную работу.
Если же выговариваю себе библиотечный день, то начинаю такую жизнь
прямо с утра. И обычно к шести вечера приходит второе дыхание.
Как ни крути - неудобное время они мне подкинули, вовсе неудобное.
И все-таки приятно. Когда я принес Потапычу конверт с тремя
полсотенными, он как-то одобрительно хрюкнул и даже не сумел произнести
что-либо поучительное. А в глазенках мелькнуло нечто вроде уважения. Не
ожидал такой расторопности. Уверен был, что приду отсрочку клянчить, что
станет он мораль читать, объяснять простые принципы правильной жизни.
Смотришь, и с Витей прижмет. Но не вышло.
С магнитофоном пока повременю. Не так я богат, чтобы покупать всякое
барахло. Потерплю, а там видней будет, чем украшать эту нелепую комнату.
В самом деле, тускло вокруг. Письменный стол почернел, давно утратил
свою желтизну, ящики не хотят выдвигаться. Книги девать некуда. Полка
вмещает не больше сотни, остальные валяются где угодно. Фанеровка на
круглом столе, последнем крике моды полувековой давности, потрескалась.
Обивка на диване где засалена, где прожжена сигаретами, а где и просто
порвана.
А о кухне и подумать страшно. С буфетика можно соскрести добрую банку
жира. Посуда перебилась - тут я непревзойденный маэстро. Только Машенькину
чашку держу в неприкосновенности. Холодильник на последнем издыхании...
Нет, полумерами не отделаешься - надо радикально все менять. Почему бы
не пожить с некоторым комфортом? А почему, собственно, с некоторым?
Могу позволить. Могу!
Интересно, что они у меня покупают? Они - это стоящие за пожилым
джентльменом в макинтоше. Интересная бессмыслица! Я бы и так, чисто
по-человечески, мог бы заглядывать на площадь, разве вот время выбрать
поудобней. Но ведь платят бешеную цену... За что? За душу? А почем она, эта
отмененная наукой субстанция, например, моя, пропитанная некоммутирующими
операторами, беспризорностью и чем-то еще наверняка бросовым? А, ладно...
Открыл верхний ящик стола. Одиннадцать зеленых купюр. Да три отдал
Потапычу. Ровно две недели ежедневной вахты под часами. Ни одного нарушения
трудовой дисциплины. Совсем неплохо.
В голове мелькают грандиозные планы.
Не то, чтоб остапбендеровские белые штаны на бразильских пляжах, но
нечто вполне солнечное и блистательное. Скажем, опять потянет к южному
встряхиванию - теперь уже с неспешным достоинством, не краснея перед
смуглыми таксистами и северными блондинками. Впрочем, никаких блондинок -
вдвоем с Наташей, и точка. Будем вжиматься, буквально впечатываться в
горячий песок, поедать глазами только горизонт, а все вкусное, что
попадется, съедим на самом деле...
Промечтал до полуночи. За работу браться не хочется.
x x x
Исчезает покой из моего тихого дома - суета загоняет его в недоступные
мне и моему воображению углы. Блестяще-нелепые прожекты теснят от стола.
Жилплощадь моя прихорашивается, как истосковавшаяся по сладкой жизни
бабенка. Я ее понимаю и, пожалуй, сочувствую. Остановиться бы нам.
Хотел все обдумать - не слишком ли разгоняюсь. Но заявился Игорь,
разумеется, без предупреждения. Заявился немного навеселе - взвинчен, глаза
блестят. Какой-то автор затащил в кафе.
Муторно парню, себя ненавидит и свое отражение в зеркале. Стали
говорить, точнее он стал. Невмоготу с Раисой - вот лейтмотив. Но мне-то, в
конце концов, какое дело? Нравится - пусть живет, не нравится - кто
удерживает? По-моему, он какое-то удовольствие получает от этой
взвешенности.
- Послушай, - говорит Игорь, - не лезь ты в эту генеральскую кашу.
Натали, конечно, Райке не чета, толковая девочка, но куда тебе до Валика.
Ты не обеспечишь, получится, как со мной...
- Послушай, - отвечаю, - не лезь ты в мои дела, расскажи лучше о
своих.
И он начинает читать стихи. Целый час он носится по комнате, заполняет
ее рифмами, а в перерывах, когда рифмы уже не умещаются в прокуренном
объеме, убедительно шепчет о находках. Чуть ли не каждое слово у него -
находка. Потом еще с полчаса он читает лекцию о какой-то своей строчке.
Мелькают знакомые и незнакомые имена - Хлебников, Вознесенский, Монтале...
Могу ли я вот так рассказывать о своих уравнениях? Должно быть, могу -
в них есть то, что не снилось поэтам. Могу, но не стоит.
Литература интересует всех, а уравнения и модели большинству до
фонаря. Плевал, скажем, Игорь на мои упражнения с пространством и временем.
А ведь я получаю от иной формулы куда больше удовольствия, чем от всех этих
аллитераций и ассоциативных спиралей. Во всяком случае, всегда получал, а
теперь... А теперь не знаю - удовольствие мое стало слишком лепким и
неопределимым.
Когда водопад Игорева красноречия иссякает, превращается в тихий
равнинный ручеек, задаю ему первый пришедший в голову вопрос:
- Почему самые приличные писатели получаются из самых бездарных
чиновников?
Игорь густо краснеет, никто из моих знакомых не умеет так краснеть.
Эта атавистическая привычка делает его крайне привлекательным - могу
оценить даже со своей мужской колокольни. Он как-то беспомощно улыбается и
моргает. Стоит ли отпускать с ним Наташу на литературные вечера?
- Это в мой огород? - сбившись с заоблачных ритмов, спрашивает Игорь.
- Комплимент вымаливаешь? - ухмыляюсь я. - Это только вопрос.
Догадываюсь, что быть плохим чиновником лишь необходимо, но вовсе не
достаточно. Почти математическая теорема...
- Все верно, именно теорема, - загорается Игорь. - И очень простая.
Энергичному человеку не везет на служебном поприще, а может быть, его и не
тянет к везению, и втайне он даже боится такого везения, точнее плату за
него чрезмерной считает... И тогда он быстро теряет шансы на служебное
самопроявление. Ему не хочется притираться к слабостям начальства, а к
сильным чертам - тем более, ему дороже самостоятельность суждений, его мало
волнует шаг на следующую ступень лестницы. И такой шаг становится
маловероятным. Разыгрывается небольшая трагедия. Сначала человек
останавливается, потом начинает скатываться вниз - так сказать, падает в
глазах начальства, и, конечно, близких. Теряет лицо.
Игорь бегает по комнате и размашистыми жестами пытается изобразить
процесс потери лица. Он, кажется, всерьез поверил, что доказывает теорему.
Приятная иллюзия. Но к теоремам иные требования - из кучи плохо
определенных терминов можно вывести что угодно. Например, энергичный
человек - кто это? В чем мера человеческой энергии? А главное - как мне
оценить собственный запас, если нет охоты проявить его в том деле, которым
приходится заниматься? А насчет притирки еще менее определенно. Здесь
нежелание - зачастую лишь красивая маскировка для обычного непонимания
людей. Все сложней...
- Да-да, начинается падение, - азартно декламирует Игорь. - Но как у
вас говорят, есть закон сохранения энергии. Она ведь не исчезает. И человек
в такой ситуации не может остаться прежним. Если он падает с открытыми
глазами, если не боится осознать правду своего состояния, и у него есть
хоть какая-то тяга к перу, появляется некий зародыш. Если же нерастраченная
энергия полностью сублимируется в новую форму, есть шанс на рождение
настоящего писателя. Видишь сколько всяких "если". Но факт, говоря
по-вашему, экспериментальный факт - большинство первых и нередко лучших
романов посвящено осмыслению своего ухода от обычных профессий.
Игорь ненадолго смолкает. Камень-то и вправду в его огород. А о себе
говорить нелегко. Для себя этих "если" всегда избыток. Иногда их слишком
много, чтобы решиться на какой-нибудь настоящий шаг.
Игорь переводит дыхание и продолжает очень тихо:
- Хуже зажмурившимся, они безостановочно катятся ко дну, становятся
убийцами своей энергии, а следовательно, и себя и при случае окружающих.
Они растворяются в кроссвордах, шашечных этюдах, марках, книгах, садовых
участках. И вскоре начинают требовать, чтобы им обеспечили жратву, выпивку,
бабу, бесплатную путевку, отгулы, двух тузов в прикупе. Чтобы для них
изобрели личные синхрофазотроны, антираковую сыворотку,
скатерть-самобранку, самовыбивающийся ковер, бессмертие...
Завелся парень. Любимая его пластинка, мотив его разруганной повести,
где "молодой автор увидел жизнь в слишком мрачных тонах и, усердствуя в
реализме, неистово атакуя мещанство, скатился в голый или слегка
завуалированный натурализм". Формулировочка! Это его походя лягнули в
газетном обзоре. Даже я запомнил - целый вечер выслушивал стенания старых
Рокотовых по поводу зятя, который даже писать нормально не умеет, который
Бог знает до чего докатится, если уже скатился... Надо все-таки дочитать
его повесть до конца. Тут не просто война с мещанством или разные дежурные
измы. Воевать Игорь, в сущности, ни с кем не способен. Или я ошибаюсь? Или
не такой он уж безобидный? Надо как-нибудь разобраться.
- Но куда опасней те, - горячится Игорь, - те, кто катится
зажмурившись не вниз, в вверх, не испытывая ни желания управлять, ни страха
перед высотой, ибо глаза и уши плотно запечатаны. И бывает, что долетит
такой до предельной своей ступени и только тогда приходит в себя, открывает
чувства, и охватывает его благодать неописуемая. Взгляд услаждается блеском
и благопристойностью, слух - славословием, а обоняние - постоянным курением
фимиама. И он начинает любой ценой оберегать мираж, проявляя чудеса
ловкости, нередко чудеса подлости - по обстоятельствам...
Это что-то новенькое. Следующая повесть?
Интересно, куда я двигаюсь по его схеме? Свободно падаю или
принудительно возношусь к вершинам - куда собственно направлен вектор моей
конвертной деятельности? И понимает ли он, что верх и низ - относительны,
что скатерть-самобранка и бесплатные путевки - вещи того же ряда, что и
фимиамный дымок?
Я устал. Игорь тоже выдохся, но никуда не спешит. Пьем кофе с рижским
бальзамом. По-моему, он не прочь здесь остаться. Но где его уложить? Да и
заведется с утра на свежую голову, ну его к дьяволу. А я хотел бы встать
пораньше и взяться за работу. Пора. Уже третью неделю собираюсь. Надо
приступить хотя бы с завтрашнего утра. Воскресение мое начнется в
воскресенье (каламбур!). Выжидательно смотрю на Игоря. Он снова краснеет, и
словно тройной прыжок с места:
- Слушай, Эдик, такое дело...
Я не слушаю, иду к столу, достаю полусотенную бумажку и протягиваю
Игорю. Он краснеет еще сильней, но берет.
- Когда будет, отдашь, - говорю как можно бодрей.
Игорь удивлен - моим новым свитером, бальзамом, свободно выданной
банкнотой. В его сознании я соскальзываю со своего раз и навсегда
предписанного места. Не уверен, что ему снова захочется читать здесь свои
стихи.
Он благодарит, занудливо врет про какой-то костюмчик для сына - всю
детскую экипировку, конечно же, покупает мадам Рокотова. Но зато он
исчезает минут через пять.
Открываю форточку. Холодный, но уже весенний воздух врывается в
комнату. И в самом деле, весна.
На улице темно. Светятся только два окна в доме напротив.
Так куда же я лечу? Наверняка в какую-нибудь щель, не обнаруженную
Игорем в его философских упражнениях. Забавно попасть в философскую щель
без тяги к перу и с распахнутыми органами чувств.
В одном из окон наблюдаю натуральную семейную сцену. Он в костюме,
видно, вот-вот пришел. Она в незастегнутом халатике. Резкий разговор,
назревает скандал. Даже на таком расстоянии чувствуется, что слова жесткие,
тяжелые, куда тяжелей столовых тарелок. Лица все сильней искажаются от
злости. Лучше бы обменялись пощечинами. По-моему, она уже плачет...
В другом окошке - чаепитие у молодоженов. Чай с поцелуями в полвторого
ночи. Влюбленные связывающие взгляды. Прекрасная пора. Совсем недавно они
отгремели оркестриком на козырьке подъезда, разноцветными шарами и лентами
на дверцах такси. Она разбрасывала конфеты, купаясь в волнах музыки и
ребячьего визга, воздушные шарики лопались, он смущался, не знал, куда себя
деть.
Перемещаю взгляд по диагонали. Он уже без пиджака, галстук сбился на
бок. Размахивает руками, кричит, может быть, убеждает в чем-то. Она закрыла
лицо, плачет, видно, как вздрагивают круглые плечи. Ну их...
Снова к молодоженам. Целуются, черти. Потом гасят свет. Завидки берут.
Да что я - с ума сошел, что ли! Но трубку снимает именно Наташа.
- Ты очень рано звонишь... Нет, не сплю... Читала... Хорошо...
Боже мой, я действительно тебя обожаю, милая Натали. Неужели ты
приедешь? Срочная уборка. Ура!
x x x
- Что с тобой? - спрашивает Наташа.
Она стоит у входа. Пальто расстегнуто, волосы рассыпались, длинные
пальцы комкают берет.
- Я очень испугалась, - говорит Наташа. - Что с тобой?
Делаю шаг вперед, отбираю измятый берет, бросаю его на столик. Она
смотрит мне в глаза и совсем прижимается к двери. Но отступать некуда. Ни
ей, ни мне.
Ее щеки в моих ладонях. Она напряжена до предела, даже скулы свело.
Целую в сжатые губы, в немигающие глаза. Так продолжается, наверное, с
минуту. Наташа - застывшее изваяние.
Но вдруг возникает ответная волна. Ее пальцы на моем затылке...
Она почти сразу задремала. Я уснул гораздо позже. Лежал и думал, что
мы с Наташей - великие идиоты, что могли бы давно уже наплевать на мудрость
Вероники Меркурьевны и пожениться, и пить чай с поцелуями в полвторого
ночи.
Мы проснулись одновременно около семи под жиденькие намеки на рассвет.
Не столько проснулись, сколько ощутили друг друга. Ни от нее, ни от себя не
ожидал я такого урагана. Нечто невероятное истрепало нас, швырнуло в
мертвый сон, и настоящее утро наступило лишь в полдень.
Наташа привела себя в порядок, сварила кофе, поджарила ломтики батона.
Первый семейный завтрак плюс ослепительный мартовский воздух равняется
чему? Наверное, счастью.
- Завтра же поедем в загс, - сказал я.
Долой свободу! Хочу в добровольное рабство. Хочу, чтобы спрашивала,
когда приду с работы, когда соизволю поправить дверь на кухне, как назову
сына...
Наташа улыбнулась, погладила мою руку.
- Не будем спешить, - сказала она. - Тебе осталось совсем немного до
защиты, и я вот-вот получу диплом. Тогда будет проще. Иначе мои взвоют, сам
знаешь. Начнут на примерах воспитывать. Мы и так ждали слишком долго,
потерпим еще полгодика, а?
На лбу ее прорезалась упрямая складка. Значит, она все решила за меня
и за себя. Но взгляд излучал столько тепла и, мне казалось, любви, что я не
стал сопротивляться. Не стал сопротивляться, черт бы меня побрал...
- Ты меня любишь? - спросила Наташа, одеваясь.
- Да, а ты?
Наташа засмеялась, поцеловала меня.
- Ты очень хороший, Эдик.
И единственное в мире существо, считавшее меня очень хорошим, покинуло
мой дом.
x x x
Сегодня попал в забавный переплет. На 17-00 профорг Карпычко назначила
собрание. Где это видано - занимать свободное время сотрудников
говорильными делами?
Не согласен я платить взносы в размере пятидесяти рублей. Не согласен,
и точка.
Провел хитрую операцию. Надо, думаю, отделаться мелочью. Сбегал в
театральную кассу на углу, хотел взять пару билетиков куда угодно. Но
смотрю - самый завалящий концерт начинается в полвосьмого. Лариса Карпычко
вмиг объяснит, что мне торопиться некуда, что собрание не затянется...
Ослиное положение! Как быть? И никуда не отпросишься - кому в детсад,
у кого жена больна, а мне, природному одиночке, как быть?
Малость помаялся и придумал. Звоню Валику.
- Окажи услугу...
- Сколько? - по-деловому спрашивает он.
- Да не то, - посмеиваясь, говорю я. - Позвонить мне в полпятого
можешь?
- Могу, а зачем?
- Слушай, позвони по такому-то телефону, но меня не требуй, попроси -
пусть передадут, что... Ну, в общем, что угодно - лишь бы мне с работы
сразу сорваться. Тут собрание, а у меня дела. Сам понимаешь...
- Усек, - отвечает Валик, - все сделаю, пробкой оттуда вылетишь.
- Лады, - говорю, успокаиваясь, - только смотри, звони не позже
полпятого.
И собираюсь положить трубку - Валентин Яковлевич, он сделает!
- Вот что, - внезапно продолжает Валик, - ты свяжись со мной
как-нибудь, лучше заскочи, и Таня будет рада. Разговор есть...
- Непременно заскочу, - отвечаю, - как-нибудь...
- Вообще-то, не откладывай, - подводит он черту. - Разговор этот в
твоих интересах. Пока.
И кладет трубку.
Любопытно, чего ему надо - какие такие разговоры в моих интересах?
Неспроста оно, не по делу этот друг не пошевелится.
Прихожу в институт, сижу, как мышь. Народ покряхтывает, поругивается -
не могли разве в обеденный перерыв собраться, женщины на Ларису обрушились
- им еще обязательный круиз по гастрономам совершать, не хотят они пустых
прилавков дожидаться, и не складываются у них права и обязанности в
непротиворечивую картину. А я сознательно молчу. Я совершенно сознательно
молчу и даже бросаю на красноречивую Ларису сочувственные взгляды. А она
пытается - не слишком успешно, но вполне искренне - нарисовать такую
картину, конструируя из противоречий нечто в высшей степени естественное и,
с ее точки зрения, даже лучезарное.
Валик премерзко перестарался. Выдумал, что я должен срочно явиться для
дачи свидетельских показаний по поводу какого-то ДТП - якобы стал я
единственным очевидцем небольшой аварии, то есть дорожно-транспортного
происшествия.
Не мог он чуток мозгами пошевелить - ведь знал же болван, что в начале
прошлого года я получил сообщение в этом роде, и с тех пор не могу на
трамваях ездить.
А тут еще ребята прицепились - подавай им кровавые подробности.
По-моему, одна только Лариса, накрепко те давние события запомнившая, сразу
уловила мое состояние и буквально вытолкала меня за дверь.
Я готов был сто рублей заплатить, чтобы вся эта история не произошла.
И на площадь к положенному времени приплелся не я, а моя тень. Я был далеко
- в той зиме, когда материализовались в моей жизни бесцветные протокольные
штампики: ДТП, опознание, свидетельские показания, тяжкие телесные...
Потом стал думать о Ларисе Карпычко - и не только в смысле
иронического сочувствия ее мужу. О Ларисе, о Валике и о многих других...
Короткая память страшней длинного языка. Респектабельней, но страшней.
x x x
Иногда накатывают забавные фантазии. В сущности, мир устроен немного
по-дурацки. Мы привыкли примиряться с данностью - что дано, что произошло,
то и верно. Ничего не переиграешь, остается только объяснять - более или
менее высокоумно - необходимость состоявшегося.
И еще - каждый шаг необратим, перехаживать запрещено. Нигде в природе
не запрограммировано милосердие, иначе обязательно были бы вторые, третьи и
прочие попытки... Так ведь нет их!
А то, что есть, - тривиальная имитация. Потому что ошибки
накапливаются и становятся самостоятельной силой. И совладать с ней
нелегко, чаще всего невозможно. На первый взгляд, природа поступает мудро.
Отдельная личность ее не очень-то интересует - пусть делает глупости, они
тоже кому-то на пользу, по крайней мере, будет чему поучиться. Если бы!
Многому ли я научился? Умею считать интегралы по траекториям, но
известно ли мне что-нибудь о траектории товарища Ларцева? Почему, например,
эта траектория ежедневно в 18-00 проходит через определенную точку Старой
площади и ровно пятнадцать минут орбитирует вокруг столба с допотопными
часами, показывающими любое удобное для них время?
Добросовестный наблюдатель быстро уловил бы явную закономерность и
заполнил свои вечера глубокими размышлениями о причинах странного движения.
Догадка - между Ларцевым и столбом существует своеобразное притяжение. Но
что именно притягивает Ларцева - толстый бетонный стержень или укрепленный
наверху механизм неизвестного назначения? И почему движущееся тело в момент
выхода на свою временную орбиту непременно начинает испускать клубы дыма?
Прекрасная тема для диссертации инопланетного астронома. А в
заключении он, конечно же, подчеркивает, что наука о поведении землян в
окрестностях Старой площади неисчерпаема, ибо совершенно не выяснен вопрос
о тех силах, которые регулярно отрывают Ларцева от гораздо более мощного
источника тяготения - письменного стола в его тихой, подозрительно тихой
квартире.
Самое смешное, что меня эти проблемы вообще не волнуют и волновать не
могут. Какое мне дело до нелепых домыслов отсталой инопланетной астрономии!
Я-то прекрасно понимаю, что центр тяготения расположен не в районе столба,
а в моем почтовом ящике, откуда в полседьмого вечера я исправно извлекаю
небольшой конверт без надписей, штампов и марок. И даже не там, а строго
говоря, где-то в прошлом, в том импульсе, который привел к моему порогу
пожилого мужика в старомодном макинтоше.
Почему же я ничего не стал выяснять, а безропотно помчался под
генератор испорченного времени? Ухватил счастливый шанс, да?
Верно, ухватил - только я его или он меня? И теперь волнами набегают
мысли о несправедливости игры, где нельзя взять ход обратно.
Нет, пока ни о чем не жалею. И все-таки...
И все-таки интересно представить себе цивилизацию с иными законами
развития. Сделал что-нибудь не то, стер и действуешь по-новому. Меня это
давно интересовало, но, как бы сказать, занаученно, а по-человечески,
пожалуй, впервые.
Теперь я вроде бы понимаю старика Рокотова с его бесконечными
историческими вариантами. Мне кажется - понимаю.
Стер и действуешь по-новому... Ну конечно, причинность - к черту. Из
стремительного вектора она превратится в гибкую самозахлестывающую кривую.
Можешь хоть перепоясаться ею, и никого она больше не проткнет своей
стальной неизбежностью. Вроде неплохо. Обычно ведь не успеваешь сделать
чистовик своей жизни, а тут - пожалуйста, переправляй сколько угодно, твори
себя ангелом.
Но с другой стороны, раз стер, два стер - что же останется от
подлинника? Возникает проблема отождествления - похлеще, чем при пересадке
мозга. Но это еще полбеды. С моральными неувязками мы бороться научились.
Одно назовем предрассудком, другое - пережитком, и сразу полегчает.
А вдруг кто-то другой станет переигрывать твое прошлое, скажем, даже
по весьма высоким соображениям - необходим такой-то процент людей с
такой-то биографией. Раз - и ты из вполне благополучного человека
превращаешься в последнего забулдыгу, причем сам ничего особенного не
замечаешь, для тебя все идет как бы естественным путем. Ты ведь сам
голосовал за то, что перечеркнутого прошлого просто не существует. Вот и
радуйся - тебя сочли достойным преобразования во имя общего блага. Впрочем,
общего или не очень общего - это тоже не твоего ума дело. Да и какой у тебя
теперь ум...
Н-да! И сидел бы в этом мире некто, насильственно обеспрошленный,
размышляя о благословенной жизни с одной-единственной траекторией.
Но все-таки интересно. Отличное название всплыло - вариантная
цивилизация. Или еще - автокорректировочная... Да здравствуют научные
термины!
А как такую цивилизацию устроить? Может ли она возникнуть естественным
путем, хотя бы из желания природы поиздеваться над собой и своими законами?
Забавно было бы установить, что Господь - немного мазохист.
Подтасовывая прошлое, платим будущим - вот что правдоподобно... Надо
посерьезней обдумать.
Пока же приходится решать более суровые задачи.
Фин...
