Леонид Панасенко. Садовники Солнца
страница №3
...нул от холода итоже начал торопить пленных: толкал в спины дулом автомата, покрикивал.
- Стой, рус, пришел, - скомандовал небритый, когда пленные подошли к
обрыву. - Спиной, бистро, спиной...
- Стойте! - возглас взлетел над заснеженным полем, будто осветительная
ракета. - Остановитесь!
"Возникнув" из пустоты, из снежной дымки, к месту расстрела бежал
человек.
- Не смейте их убивать! - закричал он.
То, что произошло дальше, было похоже на кошмарный сон. Перед глазами
зрителей, скрытых за "кадром", стали одновременно разворачиваться два
разных действия. Сочетание иллюзорного с реальным показалось Илье одуряюще
неестественным и диким.
Человек ("Наверно, тоже случайно забрел на площадь Зрелищ, - подумал
мельком Илья. - И тоже с пляжа: босой, яркая рубашка, шорты...") бросился
на ближайшего автоматчика и тут же испуганно отпрянул: его гневные кулаки
проткнули небритого насквозь. Кто-то из невидимых зрителей, кажется,
женщина, тихонько охнул, а фантом гитлеровца, такой же реальный на вид,
как и современник Ильи, бросил напарнику какое-то короткое приказание и
вскинул автомат.
- Нет! Нет! - человек попятился к красноармейцам, раскинул руки, будто
хотел защитить обреченных. - Вы... не... смеете!
Ударили очереди.
Человек остановился. Будто споткнулся, будто почувствовал, как
иллюзорные пули прошили его тело. Только теперь он, наверное, понял,
почему повалились в снег четверо пленных, а он остался цел и невредим.
- Остановите сеанс! - крикнул Илья и бросился к незнакомцу: ему
показалось, что тот сейчас тоже рухнет на землю.
- Как же так? - ошеломленно пробормотал человек в шортах, с
благодарностью принимая руку Ильи. Его толстые большие губы дрожали, в
уголках глаз светились капельки-слезинки. - Фашисты, убийцы... И даже не
замечают... Разве это кино? Это кошмар!
- Успокойтесь, пожалуйста. - Илья уводил его от обрыва, куда
автоматчики деловито сбрасывали трупы. - Успокойтесь. Вам нельзя смотреть
такие фильмы.
И тут что-то щелкнуло.
Заснеженное поле, обрыв, черные фигуры гитлеровцев - все это исчезло,
будто оборвался дурной сон. Они шли по лучистому монокристаллу площади
Зрелищ. На них вновь обрушилось не по времени жаркое сентябрьское солнце,
вернулись людские голоса. Илья перехватил несколько взглядов, адресованных
его спутнику. В них было недоумение, но были и искорки гордости, будто
этот чересчур чувствительный человек совершил нечто героическое. Будто он,
пусть странным образом, по-детски, выразил и их протест, их ненависть к
убийцам.
- Извините меня, - незнакомец пожал плечами. - Мне, наверное, в самом
деле, нельзя смотреть такие фильмы... Не воспринимаю в человеке мерзости.
Хотя, как учитель истории, я прекрасно понимаю: все это было, прошлое не
изменить... Понимаю, а душа бунтует.
- Да нет же! - Илья сжал руку незнакомца. - Это просто замечательно,
что вы... такой... максималист. Максималист добра! Да вы для нас настоящая
находка. Самородок. Кто вы и как вас зовут?
- Для вас?
- Простите, - Илья улыбнулся. - Я так обрадовался, что забыл
представиться. Мы - это Служба Солнца.
Армандо, учитель истории в школе среднего цикла, он же - прекрасный
механик и пианист, понравился Илье с первого взгляда. Выражение это Илья,
правда, недолюбливал. "Надо говорить, - шутливо объяснил он Армандо, - с
первого действия..." Учитель слушал, отнекивался: какое это, мол, действие
- эмоциональный импульс, порыв не более, да и вообще велика ли, мол,
заслуга - с фантомами воевать. Илья, хоть и слушал его, и даже возражал,
про себя уже радовался удаче. Он не сомневался: случай подарил ему
настоящий самородок. Придя домой, Илья сразу же позвонил в Школу, Юджину
Гарту.
Юджин не отзывался.
Илья поручил автоматике повторить вызов, поудобнее устроился в кресле,
прикрыл глаза.
- Знак Стрекозы, - шепнул он. - Уже пятикрылой! И не надо нам никаких
"черных ящиков"...
Было удивительно хорошо. Может, чувство такое оставил ему добрейший
Армандо, а может, радость прибыла проездом, вместе с Егором и Ольгой,
точнее - пролетом, мимолетом, они же мимо летели.
"Таю или иначе, - подумал Илья, - все радости - от друзей. От Славика,
Антуана, Ивана Антоновича, Юджина... Интересно, чем сейчас занят Юджин?"
Именно Юджин придумал теорию "самородков".
"Тем, что ты хороший человек, - объяснил он Илье в день их знакомства,
- сейчас никого не удивишь. Почти у каждого современника в душе есть
солидный золотой запас. То есть запас любви, доброты, искренности. Но для
нашей работы этого мало. Нам нужны не крупицы, не песок драгоценный, а
самородки...
Илья потирал ушибленное колено, досадуя в той самой душе, о которой
толковал Юджин, и на нового знакомого, и на его экстравагантные методы
отбора в школу Садовников. Юджин, напротив, веселился и оказывал Илье
всевозможные знаки внимания. На левой щеке его алела огромная свежая
царапина.
"Ты не сердись, брат, - говорил Юджин. - Ну как бы я тебя иначе нашел?
Да ты бы всю жизнь так и простоял возле хирургического комбайна. Это же
преступление - стоять возле хирургического комбайна, когда человек рожден
Садовником".
Юджин обхаживал свой "самородок", а Илье все еще виделся крутой
скальный спуск, поросший кустарниками и замшелыми валунами, над которым
начинался пешеходный мостик. Начинался и бежал, как паутинка: над ревущей
пропастью к смотровым площадкам, а еще дальше - прямехонько к Козьему
острову.
Ниагара очаровывала, водопад ошеломлял. Голосом, мощью, неизбывностью.
Дело шло к вечеру, вскоре должны были включить подсветку, и экскурсанты
сплошным потоком устремлялись к смотровым площадкам.
И вдруг...
Хотя происшествие вместилось буквально в несколько секунд, Илье оно и
тогда, и теперь виделось покадрово, сюжетно, будто при замедленной съемке.
Чей-то возглас, вскрик позади. Или это судорожный выдох толпы?
Человек в белом костюме.
Он падает, точнее - катится кубарем по скальному спуску. Дальше -
обрыв, смерть.
Две параллельные мысли: "Господи, это же надо умудриться - упасть с
мостика" и "Там везде силовые ограждения, об этом упоминал экскурсовод...
Несчастье исключено".
Мощный толчок, который перебросил тело через полутораметровые перила.
Вопреки мыслям, вопреки уверенности.
Какое-то неестественно долгое падение. Наперерез тому, в белом. Удар о
землю. Резкая боль в колене.
И... радостное лицо "жертвы неосторожности", которая, оказывается, уже
никуда больше не падает, а, помогая Илье подняться, приговаривает:
"Великолепный прыжок, великолепный! Полная безрассудность! Очень рад.
Давайте скорее знакомиться: Я - Юджин... У вас великолепно развит инстинкт
человечности. Очень рад!"
"Почему именно инстинкт?" - удивился Илья.
"Да потому, что умом вы понимали - здесь некуда падать, везде силовые
ограждения. И тем не менее прыгнули... Я уже раз двадцать здесь "падал", -
объяснял Юджин, откровенно любуясь Ильей. - Вы - второй, в ком нужный мне
инстинкт оказался сильнее рассудка".
"Нарочно?" - Илья не знал: рассердиться ему или тоже улыбнуться.
"Понимаете, - Юджин стал серьезным. - Мы знаем, каким должен быть
настоящий Садовник. Но дело наше новое, тонкое и какой-либо методики
отбора в Школу пока не существует. Приходится экспериментировать..."
Юджин... Милый искатель "самородков". Прошло немногим более трех лет и
твой бывший ученик сам уже ищет "самородки". И находит.
- Поглядите-ка на него, - услышал он голос Юджина. - Развалился себе в
кресле и спит.
Комната как бы продлилась. Там, в ее нереальном продолжении, открылись
глубокая лоджия и старый сад, над которым всходило солнце (далеко же ты,
Птичий Гам!). Еще дальше сад переходил в парк, где были и широкие аллеи,
посыпанные зернистым, будто крупная соль, песком, и сумеречные тропинки...
На лоджии за шахматным столиком сидели оба наставника. Гарт улыбался, -
как всегда всепрощающе и радостно, - Иван Антонович глядел серьезно, даже
чуть сочувственно.
- Я не сплю, - сказал Илья. - Я готовлюсь к докладу. У меня редкий
"самородок".
Гарт вскочил - с доски посыпались фигуры.
- Настоящий?
- Я же говорю - редкий, - Илья нарочно тянул время, чтобы подразнить
руководителя Школы. Юджин понял это и взмолился:
- Перестань, Плюша. Скорее рассказывай, кто он и как его зовут.
Об Армандо они толковали добрых полчаса. Юджин, припомнив и взвесив все
свои планы, заявил, что через месяц, то есть в октябре, он самолично
прилетит к Илье и в два счета разлучит Армандо и с историей, и с Птичьим
Гамом.
- А теперь о главном, друзья, - сказал Иван Антонович, понимающе
поглядывая на стажера. - Как поживает твой Анатоль?
- Я многое узнал о нем, - охотно ответил Илья, мысленно сортируя
известные ему факты. - Нашел его друзей. Кстати, неделю назад к Жданову
отправилась группа молодых монументалистов, с которыми он здесь работал.
Шесть человек.
- Отлично! - кивнул наставник. Упреждая его вопрос, Илья добавил:
- Нет, ребята ничего не знают. У них там свои дела. Творческие.
- Можно подумать, что ты не имеешь никакого отношения к этому
"десанту", - подключился к разговору Юджин. Он все еще радовался находке
Ильи.
- Кроме того, я хочу повидаться с Ириной, - продолжал Илья. - Слишком
много замыкается на ней линий судьбы моего подопечного.
- Цветисто, но верно, - согласился Иван Антонович. - И что дальше?
- Дальше - сам Анатоль. В любом случае мне надо выходить на личный
контакт. Но как, каким образом? Одно чувствую - в открытую пока нельзя, не
время.
- Не перестаю удивляться, - покачал головой Юджин. - Послушаешь тебя -
мудрец, голова. И та же самая "голова" берет контур поливита... Все, все
молчу, - засмеялся он. - Кто старое помянет...
Иван Антонович забарабанил пальцами по шахматной доске.
- А что, - начал он задумчиво, - если мы организуем выставку?
Небольшую. Эдак в масштабах Европы. Живопись, скульптура, архитектурные
жанры... Дадим Анатолю кусок работы. Планировка залов, например, каталоги,
программы для системы "Инфор"... Отказаться он не откажется - просьба
общества. К таким вещам у нас уважение врожденное... Там и свидитесь.
- Европейская выставка? - удивился Илья. - Ради одного человека?
- Почему - ради одного? - в свою очередь удивился наставник. - Выставка
сама по себе дело нужное. Да если бы и ради... Какая разница - ради одного
или ради тысячи?!
- Я понимаю, - согласился Илья. - Но одно дело слушать в Школе лекции
по теории добрых деяний и совсем другое, когда уже сам творишь их, когда
начинаешь привлекать себе в помощники сотни людей, распоряжаться их
временем...
- Ты говоришь сейчас то, - Юджин прищурился, - о чем мы вам твердили
три года подряд. Да, совершить доброе деяние нетрудно. Трудно определить
меру его доброты. Где, например, избыток доброты перерастает в зло? Где
вместо исполнения желаний надо потребовать от человека максимум дисциплины
этих самых желаний? Где кончается дисциплина мысли и чувств и что считать
принуждением?
- Примерно, - кивнул Илья. Он вспомнил вдруг темпераментную речь
Славика, которую тот в Школе держал перед каждым новичком: "Садовник
должен мыслить масштабно. Представь: если для счастья одного человека
потребуется махнуть рукой на последнюю заповедную пустыню - старушку
Сахару, - махнуть и засеять ее тюльпанами, то человечество пойдет на такую
жертву". На самом деле Славик, конечно, думал о человечестве гораздо
лучше, однако новичков такая немыслимая "щедрость" поражала.
"Мы можем действительно много, - подумал Илья. - И это не исполнение
прихотей. Это осознание своей силы: Ведь только теперь, когда древний и
мудрый принцип "все для человека, все во имя человека" очистился от всех
потребительских акцентов, только теперь он засиял невиданным гуманизмом,
наполнился новым, высшим содержанием"...
- Примерно, - повторил Илья. - После неудачного экзамена я
осторожничаю, это правда. Чувство меры, конечно, великая вещь... Но я
затягиваю подготовку, а уже пора действовать.
- Пора, - согласился Иван Антонович. И добавил: - Не переживай, сынок.
Все будет хорошо. И планы у тебя дельные.
Юджин, как всегда, попрощался улыбкой.
Гуго объявился по браслету связи и, не дав Илье даже поприветствовать
себя, сыпанул:
- Слушай, Ил. Я тебе из Львова звоню. Я сейчас вылетаю. Да, да, уже
лечу. Буду минут через сорок. Так что ты меня жди. Я тебе везу кучу
подарков. Во-первых, привет от своей жены. И не спрашивай ее больше,
почему мы живем в разных городах. Так интересней, но тебе этого не
понять... Во-вторых, я добыл для тебя... Ну, что, что ты волнуешься? Да,
ту самую голограмму. Береза, первый сбор сока... Так ты не уходи, Ил.
Гулять пойдем. Вместе. Я тебе девушек наших покажу. Тс-с-с, о девушках
пока ни слова. Я еще в зоне видимости, вон Высокий Замок... Да, кстати о
твоем подопечном. Ты его "досье" слушал? Нет?
Гуго хватанул воздуху, так как запасы его в легких иссякли, и продолжал
еще быстрее:
- Ты что, забыл о Коллекторе? Это же клад для тебя. Уверен - Анатоль им
пользовался. Наш Дашко, например, и дня без него прожить не может. У меня
даже рассказ есть на эту тему. "Пиявка" называется. Аллегорический...
Это была идея.
Коллекторы возникли лет сорок назад как экспериментальные хранилища
мыслей, идей, замыслов, высказываний. Поначалу их использовали только для
сбора предложений и откликов на многочисленных референдумах и всенародных
опросах, короче - для выработки коллективных решений. Новинка понравилась.
И вскоре "коллектор" стал для человека универсальным запасником памяти,
записной книжкой и деловым блокнотом, а чуть позже - личным секретарем
каждого и даже консультантом. И все это посредством браслета связи.
Удобно, оперативно, выше всяких похвал.
Он вызвал Коллектор.
- Пользовался ли вашими услугами Анатоль Жданов? - спросил Илья у
автомата. - Если да, то отбери для меня записи личного порядка. Те,
которые характеризуют Анатоля как человека.
- Этично ли ваше требование? - вопросом на вопрос ответила машина. -
Личное - значит неприкосновенное.
- Извини, забыл представиться, - смутился Илья. - Илья Ефремов, стажер
Службы Солнца.
Ждать пришлось недолго.
Голос Анатоля, то страстный, а то глухой и какой-то сонный, заполнил
комнату:
"Я сегодня даже удивился. Старик Ион все утро ворчал относительно
фондов библиотеки. Мол, бедные они до предела, каких-нибудь восемнадцать
миллионов кристаллозаписей и около трех миллионов обычных книг... Я
поразился. Оказывается, в нашем Птичьем Гаме пропасть книг.
Ион молодец. Он не сочувствует и ни о чем не спрашивает. Он хорошо знал
маму...
Ион молодец. Но он всякий раз хмурится, просматривая мой бланк-заказ. Я
понимаю его. Там имена писателей и мыслителей прошлых веков, в частности,
девятнадцатого и двадцатого, а он полагает, что мне сейчас нужен заряд
оптимизма. Я же не хочу уподобляться героям Хемингуэя, которые ищут
спасения от тоски в горячих и хмельных недрах фиесты. Глупости это. Тоска
на празднике только звереет.
Сенека Младший сказал: "Смерть предстоит всему: она - закон, а не
кара". Но почему ты не подумал о живых, Сенека? Они-то пока вне твоего
страшного закона.
Всю ночь читал "Сожаления" Сунила Кханна. И понял: год, истраченный
мною на поиски бессмертия, истрачен напрасно. Персонология [наука о
личности (фант.)] давно доказала: индивидуальность человека, в конечном
счете, определяет долговременная память. Память есть материальная сущность
души. Да, да, той самой, единственной и неповторимой. Память - это суть
личности. Тело, пишет Сунил, можно сделать практически вечным, как и мозг.
Однако... Все, в итоге, упирается в пределы объема памяти. Их, конечно,
можно расширять: находить и использовать естественные резервы памяти,
применять различные хранилища информации, сделав их как бы филиалами
мозга, наконец, не так уж трудно научиться освобождать память, от
устаревших и ненужных знаний. Однако... Однако ни первый, ни второй пути
не решают проблему пределов жизни, а лишь раздвигают их. Третий... Он
вообще ведет к выхолащиванию и трансформации личности. Душа, из которой
что-либо вычеркнули, уже другая душа...
Выхода нет! Все уходит. Остаются, увы, одни сожаления. Бестелесные или
одетые в слова, как это сделал Сунил Кханна.
Человек не может один.
Без друзей, без дождей, без солнца.
Человек не может один.
До отчаянья.
До бессонницы.
Одиночество. У этого слова полынный привкус. Он преследует меня. После
ухода мамы - особенно. И все же... Я считаю: именно одиночество, тоска по
общению - вот что создало семью, племя, человечество. Я уверен, что и на
звездные дороги нас вывела не только абстрактная необходимость расширять
пределы познания. На поиски братьев по разуму нас ведет прежде всего
одиночество человеческого рода в целом, жажда общения на уровне
цивилизаций.
Начал работу над суперкомпозицией "Славяне". Впервые за последние годы
я, кажется, счастлив.
Ее зовут Ирина.
Мы познакомились утром. Сейчас вечер. И я вдруг понял: все то, -
неназываемое! - что мучило меня, вмещается в три слова - тоска по женщине.
Гуго был возбужден, но по дороге из Львова, к счастью, выговорился и
теперь только поводил иногда плечом. То ли все еще продолжал словесный
бой, начатый в рейсовом гравилете, то ли наоборот - отдыхал, расслаблялся
таким образом.
- Ты, наверное, мало пишешь, - заметил Илья. - Тебя буквально
переполняют слова.
- Я не пишу, - хмыкнул Гуго. - Я диктую. Сразу целые главы. Знай Дюма о
моей производительности, он застрелился бы от зависти.
На площади Зрелищ, где Илья встретил Армандо, в объеме изображения
бушевал шторм и угрожающе трещали снасти трехмачтового фрегата. Скамейки
половинного амфитеатра ломились от шумной оравы мальчишек.
Ручеек тротуара обогнул площадь и начал карабкаться на холм, в районе
которого располагался парк Веселья. Его еще называли парком Именинников.
Праздник тут шел круглый год. Каждый день сюда собирались к шестнадцати
все, кто родился в этот день, их друзья, родственники. Веселье в парке
захлестывало подчас второй уровень, но третьего, нулевого, вознесенного на
вершину холма и огражденного от всех посторонних звуков, никогда не
касалось.
Уровни общения в парках придумала Служба Солнца. Первый - свободный,
активный, подходи к любому. Второй - уровень задушевных бесед. И, наконец,
третий...
- Ты знаешь, - признался Гуго. - Ни разу в жизни не был на третьем
уровне. Представить страшно: никто с тобой не заговорит, не остановит. И у
тебя, согласно правилам игры, рот на замке... Одни птички поют.
Они проехали мимо летнего кафетерия: белые кувшинки кабин хороводили на
глади пруда, а то заплывали в тенистые заливы. "Кувшинки" иногда
сталкивались. Тогда над водой повисал тонкий, мелодичный звон.
Само же веселье сосредоточилось у старинной башни, чудом сохранившейся
в южном крыле парка. Оттуда долетала музыка, время от времени ее
перекрывали взрывы хохота. Башню прятали деревья, но Илья знал, что над
аркой ее входа сияет стилизованное, очень похожее на настоящее, солнышко и
какой-нибудь стажер вроде него раздает сейчас там подарки.
- Я не читал твою "Пиявку", - сказал Илья, увлекая товарища в боковую
аллею. - Однако аллегория ее уж очень откровенная. Как все-таки понимать
твои слова о том, что Дашко и дня не может прожить без Коллектора?
Гуго помрачнел.
- Нужен тебе этот Дашко, - проворчал он. - Пасется он там, вот и все.
- Как это "пасется"? - опешил Илья. - Есть, конечно, открытые фонды.
Остальные ведь личные?!
- Я об этом и говорю, - сердито ответил Гуго. - Мы же вместе работаем.
Коллектор для нас что записная книжка. Естественно, я знаю коды хранилищ
всех своих друзей, они - мой. И Дашко знает. Только мне и в голову не
придет копаться в чужом, личном, а шеф наш, по-моему, не брезгует.
Илья от неожиданности остановился.
- Да ты понимаешь, что говоришь? - прошептал он, вглядываясь в лицо
товарища. - Это же обвинение в плагиате, хуже того - в воровстве.
Гуго вздохнул.
- Эх ты, христовенький. Как же я могу иначе думать о Дашко, если два
года назад... А, противно говорить... Короче, Дашко самый настоящий хищник
и все тут.
- Нет уж, - твердо сказал Илья. - Я должен разобраться.
- Вот и разбирайся. Я, например, не верю в чудеса. Два года назад я
походя продиктовал в свой фонд идею непрерывного матрицирования
сверхлегких сплавов. Там была ошибка. Заметная, явная, но несущественная.
Тогда я не знал, как от нее избавиться... И вдруг через месяц Дашко
получает... благодарность совета Прогресса. Идея - та же! Ошибка - та же!
Моя, кровная, мною сделанная.
Гуго беспомощно взглянул на Илью:
- Я тогда подумал: совпадение. Невероятное, немыслимое. Но потом...
Потом я услышал рассказы друзей... Нечто похожее повторялось. Не раз и не
два. Я перестал верить в совпадения.
- В знак протеста? - не удержался от колкости Илья. - Всего-то?
- Нет, почему же, - возразил Гуго.
Его большое тело вдруг напряглось и как бы возвысилось над
собеседником. "Ничего себе... "человечек", - с невольным уважением подумал
Илья. - Однако как же быть с Дашко? Неужели ворует? Впрочем, все это легко
проверить".
- Я написал. "Пиявку", - строго сказал Гуго. - Прочти, а потом суди. У
каждого свои методы борьбы со злом.
Илья не успел ответить.
Из-за деревьев появилась развеселая компания, которой верховодила
худенькая девушка в светящейся карминной накидке. Яркие переливы красок ее
необычного одеяния выгодно оттеняли бледное личико, лучистые глаза.
"Принцесса, - подумал Илья. - До чего же хороша!"
- Окружайте их, ребята, - скомандовала Принцесса. - А то еще сбегут.
Она подошла к Гуго.
- Как вы можете? - и Принцесса топнула ножкой. - Как вы можете быть
нерадостны? Сегодня день моего третьего Приобщения.
Она привстала на цыпочки, быстро поцеловала озадаченного конструктора,
махнула рукой Илье и убежала. Свита последовала вслед за ней.
- Видал? - принимая горделивую позу, спросил Гуго. - Теперь ты
понимаешь, за что я люблю праздники?
И он не очень к месту стал подробно объяснять, почему ему нравится
специализация парков.
Илья слушал скороговорку товарища, улыбался про себя. Гуго даже не
подозревал, что разработкой устройства всех зон и мест отдыха занималась
опять-таки Служба Солнца, ее отдел коммуники. Все придумали. И уровни, и
специализацию первых двух уровней. Теперь даже в маленьких городах, сродни
Птичьему Гаму, было по семь парков: Веселья, Волшебства (для детей),
Серенад или, иначе говоря, - парк Влюбленных, Спортивных игр и
аттракционов, Мудрой старости и обязательно парк Бессонных, где
сосредоточивалась ночная жизнь города...
Остаток вечера друзья решили провести в одной из "кувшинок" кафетерия.
Они пили тоник. Гуго опять рассказывал о своей жене, а небыстрое
течение протоки несло и несло кабинку: мимо камышей, мимо башни
Именинников, мимо голубоватого лунного пляжа. Там купались люди, и тела
пловцов в светящейся воде казались серебряными рыбами. В глубине парка
одиноким колокольчиком звенел детский смех.
Гуго вдруг умолк. Взгляд его устремился поверх головы собеседника,
зрачки расширились.
- Что там? - Илья оглянулся.
С вершины холма, с уровня одиночества и размышлений, спускалась...
Незнакомка.
Она стояла на темно-вишневом ручье дорожки, который можно было принять
за поток остывающей лавы. Поток бережно нес ее вниз.
Илья замер. Лицо его обжег румянец. Дышать стало тяжело, будто в горах.
В этот раз она показалась ему еще моложе. Совсем девчонкой. И еще ему
показалось, что глаза у Прекрасной Незнакомки заплаканы.
Он резко встал, чуть не перевернув "кувшинку", хотел окликнуть эту
грустную женщину, остановить, предложить любую мыслимую помощь, но
проклятый язык вновь ослушался его.
ДОБРЫЙ ЗЛОЙ ГЕНИЙ
Стройка поразила Илью.
Стюардесса, как только они пошли на снижение, объявила:
- Обратите внимание: наш лайнер идет по чрезвычайно узкому коридору.
Почти все рабочее пространство в районе Музея занимают грузовые линии.
За бортом на разной высоте в самом деле степенно проплывали караваны
огромных контейнеров с красными нашлепками нейтрализаторов гравитации в
так называемых "узлах жесткости". Тупоносые буксиры тащили негабаритные
грузы: какие-то металлические фермы и рамы, емкости сложных конфигураций,
серебристые ажурные мачты и кольца неизвестного назначения.
Стюардесса продолжала рассказ:
- ...Музей Обитаемых миров - самый крупный объект, сооружаемый на Земле
за последние сто сорок лет. С тех пор, как человечество отказалось от
строительства новых гидроэлектростанций и прокладки магнитотрасс, а
промышленное производство перешло на уровень атомного конструирования,
необходимости в сооружении циклопических объектов просто-напросто не
было... Музей, кроме земной поверхности, займет еще три стихии - воздух,
воду и часть литосферы, то есть земной коры... Музей будет занимать около
ста тысяч гектаров земли. В его комплекс входят река Чусовая и часть
бывшего Камского водохранилища...
"Суховато, но впечатляет", - подумал мельком Илья.
Их пассажирский гравилет шел на посадку.
- Сейчас полным ходом идет монтаж всех 87 зон Музея, - заканчивала свой
рассказ девушка в голубом. - На всех уровнях. Каждая зона воспроизводит
конкретное поселение землян, причем с максимальным приближением к условиям
обитания на данной планете, ее среде. Всего же на строительстве Музея
предстоит смонтировать около четырех миллиардов различных конструкций и
единиц оборудования...
Причал поселка строителей напоминал кусок льда, который позабыла в
спешке зима. Ручейки движущихся тротуаров вытекали из-под белой его плиты
и разбегались в разные стороны. Штук восемь их уходило к Центральному
котловану, столько же - к поселку, гирляндам модулей между сосен.
Остальные дорожки скрывались в лесу или карабкались на пологий дальний
холм, где виднелись параболические антенны энергоцентра.
Толпа пассажиров вскоре рассосалась.
Внимание Ильи привлекла рослая молодая сосна, которая ближе всех
подошла к "льдине" причала. Ее золотистый ствол, увенчанный в поднебесье
колонком кроны, напомнил ему кисть. Такой кистью, наверное, разрисовывали
уральское небо. Ишь как сияет, как выразительны легкие мазки облаков!
Опять захотелось снимать. Жадно, много, не отбирая материала, взахлеб.
Как в июне, когда он нашел-таки свою секвойю. Так еще было четыре года
назад, в Крыму. Там он снимал шиповник. Задиристый шиповник, взбирающийся
на такие крутые склоны, где его плодами могли лакомиться только птицы...
"Как хочется снимать, - подумал Илья. - Не людей, деревья. Одни
деревья!"
Он знал причину своего смятения: последние две недели он делал фильм о
конструкторском центре Дашко, вернее - о самом Дашко, и это было чертовски
неприятно. Бил поэтом, а стал обличителем. Илья полагал, что в случае с
Дашко впервые сказалась его профессиональная хватка Садовника, и это
сердило: зачем он тратит пыл и мастерство художника, когда достаточно
обратиться в местный Совет? С другой стороны, фильм даже увлек его. Ему
нравилось постоянно отвергать очевидное, то, что лежало на поверхности, и
заглядывать в потемки чужой души. Конечно, с деревьями легче. Они не знают
фальши. Их души бесхитростны и светлы...
- Извините, - окликнули его. - Вы так... далеко сейчас, но у меня
ограничено время. Я пришла вас встретить.
- Узнали? - улыбнулся Илья.
Девушка смотрела на него, вопрошающе и немножко устало. На чистом лице
ее отразилась тень беспокойства.
- Сколько вы спите? - не удержался он от вопроса, заметив ее
покрасневшие веки.
Ирина предостерегающе подняла руку.
- И вы туда же, - в ее диковатых глазах появилась укоризна. - Нам свои
Садовники жить не дают. Мол, надо по четыре часа работать, а вы - ой
батюшки! - по семь. Да разве это работа? Это наслаждение. Такое огромное
дело!
И безо всякого перехода, в упор:
- Что-нибудь стряслось? Мать, брат, Толик, друзья?
"Вот оно, - возликовал Илья. - Ирина назвала Жданова отдельно. Она
выделила его! Непроизвольно. Значит, он дорог ей. Пусть это не любовь,
пусть, но он ей дорог!.. А как я переживал, когда отправлялся сюда, когда
звонил ей по браслету. Ведь я, в сущности, так мало знал об Ирине. Я не
знал, как и Анатоль, главного, того, что сожгло ему душу - равнодушна ли?"
- Меня беспокоит Толь, - ответил Илья, и в диковатых глазах
промелькнуло удивление: "Совпадение или он в самом деле знает, как я
называла"...
- Очень беспокоит! - добавил он.
Ирина вздрогнула, подалась к Илье:
- Он жив?
- Конечно, - улыбнулся Илья, а про себя отметил: гением всех времен и
народов станет тот, кому, наконец, удастся смоделировать женскую логику. -
Я решился... - продолжил он, но тут же круто изменил тон разговора. - Я
нашел вас потому, что знаю историю Анатоля, знаю о его чувствах...
- Кто о них не знал, - покачала головой Ирина. Взгляд ее стал далеким,
почти отсутствующим. - Позволь ему - он свои объяснения в любви
транслировал бы по системе "Инфор".
- Вы осуждаете? - удивился Илья. - Открытость, по-моему, достоинство, а
не порок.
- Если за ней правда, - возразила Ирина. - Общая, одна на двоих, а не
чья-то выдумка. Анатоля всегда сжигало нетерпение. Импульсы, вспышки. Во
всем. - Ирина поискала слов, зарделась. - Короче, я не приняла его
любви... Нетерпеливой и потому... примитивной.
- Вы решили окончательно?
- Да, то есть, нет... Я звоню ему... Изредка, чтоб особо не
обнадеживать. - Ирина запнулась. - Обнадеживать преждевременно... Но Толь,
мне кажется, стал лучше. Много работает...
- Вовсе не работает, - жестко сказал Илья. Он остановился возле кромки
"льдины", у сосны-разведчицы, легонько взял Ирину за плечи. - Он все вам
врал. Он погибает, Ирина. В начале февраля Жданов пытался покончить с
собой. Его спас случай.
- И вы?! - девушка задохнулась от гнева. - Вы молча ждали... Никому,
ничего... Мы - только наблюдатели, да? Пускай, мол... Я сейчас же
полечу...
- Никуда вы не полетите, - голос Ильи стал еще жестче. - И даже не
станете звонить. Вам нужно все обдумать и взвесить. Решиться. Поймите,
Ирина: если вами руководит только сострадание к ближнему, то оно сейчас
для Анатоля не благо, а яд. Ваше участие покажется ему издевкой, слова -
ложью...
- Но я... я... - на лице Ирины отразились недоумение и обида. - Поймите
и вы - он мне не чужой. Я одного хотела: чтобы он повзрослел, избавился от
этой дикой смеси инфантильности и максимализма. Хотела подержать его на
расстоянии. Я думала - он поймет. Поймет, что нужен мне, очень нужен, но
нужен другой - настоящий.
- Не спорю, - мягко сказал Илья, отступая на полшага. - У Анатоля в
душе уйма наносного, не спорю. Но Жданов, увы, не борец. Он не справился с
вашей сверхзадачей, Иринушка. Запутанность мыслей и чувств - вот его
настоящее.
- Что же делать? - прошептала девушка.
Илья пожал плечами.
- Вам виднее. Говоря образно, Анатоля надо как-то переиначить.
Характер, привычки, мировоззрение. Надо прежде всего привить ему чувство
самоконтроля...
Илья секунду помолчал и добавил, понимающе глядя на собеседницу:
- Это в самом деле сверхзадача - переиначить человека. И она по плечу
не только обществу, но и одной-единственной женщине. Не обязательно -
энергичной, - он лукаво улыбнулся, - обязательно - любящей. Короче, вам.
Он проснулся, как обычно, в шесть.
Рука привычно нащупала "ежик" дистанционного пульта управления. Пальцы
пробежали по эластичным пирамидкам контактов, и переборка, разделяющая
комнаты, ушла в стену, открылись окна и лоджия. В модуле сразу стало
светло, повеяло рекой и мокрым садом. "По-видимому, ночью был дождь, -
подумал Илья, - а я не слышал. Жаль..." Ночной дождь представлялся ему как
знак согласия всего живого, как тихий - чтоб не разбудить человека -
разговор стихий. О примирении, любви и вечной гармонии.
После зарядки он лег на ковер, расслабился, пытаясь настроить себя на
веселый лад. Подмигнул арлезианским подсолнухам, прислушался к хору
рассветных птиц, уже пробующих свои голоса. После двухмесячной стажировки
в отделе эмоций Илья не только признал, но и глубоко уверовал в
рекомендацию Службы Солнца: "Смех - не роскошь, а жизненная
необходимость". Социальные психологи отдела утверждали: двадцати минут
солнечного настроения вполне достаточно, чтобы нейтрализовать весь груз
отрицательных стрессов, накопившийся за день. Рекомендовали они улыбку и в
качестве утреннего моциона: чтобы создать оптимистический настрой,
приобрести дополнительный заряд энергии. Поэтому будущих Садовников с
первых же занятий учили искусству смеха, искусству улыбки. Чтобы они
выводили смех на улицы и площади, чтобы к смеху возвращались былые
спонтанность, безоглядность, "неорганизованность". Уже в XX веке, -
вспомнил Илья, - светлые умы сожалели, что их урбанизированной цивилизации
почти не знакомы карнавальный хмель, азарт незатейливых розыгрышей, трюков
и импровизаций, что вырождается на корню площадное, ярмарочное, народное
веселье. Первым это заметил Александр Егоров. Потом во весь голос
предупреждал об опасностях обособленного образа жизни Уиттьер. Он писал о
сенсорном голоде и кризисе общения. Но только Симонов и Андрич, одни из
зачинателей Службы Солнца, объявили индивидуализм главным врагом
объединенного человечества и повели с ним беспощадную борьбу... Площади
Зрелищ, специализированные парки с различными уровнями общения,
коллективное решение всех важных вопросов, насыщение жизни праздниками -
это были первые шаги, проба сил, эксперимент...
Солнечное настроение не приходило.
Может потому, что четвертая секция их дома - он заметил это, когда
делал на лоджии зарядку - за ночь стала на один этаж ниже. Четырнадцатый
модуль, который вечером угрюмо поглядывал на сад неосвещенными окнами,
исчез. Дашко улетел.
Илья, надо сказать, и не думал вчера о просмотре фильма.
Как и предписывалось законом, он собирался пригласить Дашко к
председателю местного Совета и там, обязательно в присутствии служителя
совета Морали, обнародовать свое необычное обвинение.
Вышло иначе.
И хотя Илья не чувствовал за собой ни малейшей вины, вчерашнее снова и
снова возвращалось к нему...
Узнав, что фильм закончен, Дашко после полудня явился к нему при полном
параде - в серебристой куртке администратора высшего класса, с орденом
Мастера на груди - и заявил, что он уже договорился о просмотре в Совете:
пригласил депутатов, ведущих специалистов города.
Илья сухо отказался:
- Это не то, что вы ожидаете, - сказал он. - Запись совершенно не
соответствует первоначальному замыслу. И в этом, представьте, виноваты вы.
Она не обрадует вас.
Дашко ничего не понял, залебезил:
- Согласен, на все согласен. Но я знаю руку мастера... Да и" перед
людьми неудобно - я ведь пообещал. Мой центр - средоточие всей технической
мысли Птичьего Гама. Представляете? И ваш сюжет...
- Пеняйте на себя, - буркнул Илья, вынимая из записывающего аппарата
кристалл. - Пойдемте.
Потом был амфитеатр Совета, множество лиц, торжествующий Дашко, который
в разговорах со знакомыми обязательно упоминал, что съемки велись для
программы "Инфор". Да, да. Именно той, что транслируют во все Обитаемые
миры. И чем больше суетился конструктор, тем холоднее и ожесточеннее
становилось лицо стажера-Садовника, тем яснее он понимал брезгливость Гуго
по отношению к своему шефу.
Люди расселись, и свет в зале стал мягче.
В объеме изображения появились рабочие комнаты конструкторского центра.
В каждой - инженерный комбайн, приставка для моделирования чертежей и
готовых конструкций, анализаторы и блоки памяти.
Фрагменты работы. Разговоры, споры. Мозговые атаки в лабораториях
коллективного мышления.
Крупным планом лицо Дашко. Волевой подбородок, цепкие глаза. Лицо
полководца. Впечатление, что данный кадр взяли напрокат из исторического
фильма.
Модуль Дашко. Знаменитая "стена славы" с авторскими свидетельствами.
Рубиновые знаки благодарностей совета Прогресса. Вручение ордена Мастера.
Вопрос за кадром:
- О чем вы говорили с Дашко, когда узнали, что он оформил авторство на
релаксатор остаточных полей?
Конструктор Гай Сабиров:
- Поздравил, порадовался его успеху. Да, еще упомянул, что у меня
полгода назад мелькнула было почти аналогичная идея, но я не успел ее как
следует разработать.
Живое лицо Гуго:
- Два года назад я продиктовал в свой фонд памяти принцип непрерывного
матрицирования сплавов...
Опять "стена славы". Одно из авторских свидетельств приближается,
занимает чуть ли не весь объем изображения. Фамилия автора: Дашко. Суть
открытия или новшества: метод непрерывного матрицирования сплавов.
Тишина в зале Совета стала зловещей.
Все еще оставалось непонятным, однако предчувствие какой-то
унизительной правды буквально витало в воздухе.
Но вот в объеме изображения появилось небольшое здание, увенчанное
ажурной вышкой.
- Седьмой филиал Мирового Коллектора, - пояснил за кадром Илья. -
Обслуживает нашу зону.
И уже к темноволосой девушке-оператору:
- Службу Солнца интересует, кто из посторонних лиц пользовался личными
фондами памяти Сабирова, Ашкинази, Готвальда...
Он перечислял фамилии дальше. Четыре, семь, десять, четырнадцать. По
залу прошел ропот.
"Поняли", - подумал Илья.
Он поискал в полутьме Дашко, - где же он сел? - но ничего, кроме
десятков голов, не увидел. "Тебе, наверное, сейчас очень стыдно, сосед. Не
такого ты фильма ждал, не такого. Да, мы прощаем ошибки. Охотно, всегда.
Но не прощаем подлости".
Он прислушался к своему комментарию.
- Кодекс Совести, - пояснял он с экрана, - не возбраняет пользоваться
чужими фондами памяти. Однако на практике такое бывает нечасто. Личное не
без оснований считается неприкосновенным. Поэтому Служба Солнца с
некоторых пор ведет регистрацию всех запросов, поступающих не с браслета
владельца фонда. Наша статистика показывает: такие запросы поступают, как
правило, от родственников, близких друзей, историков и биографов,
разумеется, с разрешения владельца и, конечно, от... ревнивцев обоих
полов.
Зал молчал.
В объеме изображения на стол оператора легло четырнадцать фиолетовых
кристаллов.
- Это личные фонды тех людей, которых вы назвали, - сказала
девушка-оператор, с интересом разглядывая Илью. - А вот реестр запросов
посторонних лиц по данным фондам.
Вереницей поплыли фамилии.
Илья вспомнил, как, уже будучи" готовым ко всему, он все-таки вздрогнул
от гнева и омерзения, едва взглянув на тот документ. Реестр буквально
рябил фамилией соседа. У некоторых, в том числе и Гуго, Дашко рылся в
"памяти" чаще самих хозяев фонда.
- Довольно! - громыхнул чей-то требовательный голос. - Дайте свет.
Шел последний кадр.
Крупным планом лицо Гуго.
- Нет, пользоваться фондом не разрешал. Он не был моим другом, -
говорит Гуго и губы его складываются в презрительную полуулыбку. -
Может... ревновал?
Обрушив с грохотом подставку для цветов, впереди вскочил Дашко:
- Я... Это были бросовые идеи! - закричал он. - Идея еще не все... Надо
уметь ее реализовать...
Потрясенный зал молчал.
Дашко нагнул голову, будто собирался кого-то боднуть, резко повернулся
к Илье. Глаза его побелели от бешенства.
- Ты не человек, - прошипел он. - Ты - дьявол!
Он сорвался с места и бросился вниз, перепрыгивая через ступени.
Разогнавшись, Дашко чуть было не влетел в объем изображения, но в
последний миг испуганно шарахнулся в сторону выхода.
Люди сидели неподвижно. Лица у них были строгие и печальные, будто в
этом торжественном зале только что у них на глазах погиб человек.
Чтобы освободиться от навязчивых мыслей о Дашко и злополучном
просмотре, Илья достал кристалл с личными записями Анатоля. Коллектор
прислал копию давно, недели две назад, и он время от времени слушал эти
отрывки: сопоставлял их, выискивал скрытые зерна информации, старался
представить события, которые предшествовали записям.
Илья повернул головку воспроизводителя. Послышался чуть хрипловатый
знакомый голос:
"Она непонятная. То ласковая, свободная, игривая, как домашняя рысь,
что живет у Калия. Тогда я чувствую себя раскованно и легко. Но всякий раз
ее что-то пугает во мне. Она замыкается. Речь ее становится резкой,
насмешливой, даже враждебной. Не возьму в толк - что пугает ее? Возможно,
неустроенность моей души?
Не знаю, кто сказал: "Страсть - опьянение ума". Одно ясно: он был
холоден, этот человек. Как рыба. То, что творится сейчас со мной, ни в
коей мере нельзя сравнить с опьянением. Это безумие. Это черный огонь,
съедающий мою плоть. Я мало сплю, плохо контролирую свои действия. Может,
это пугает Ирину?
Я впервые бит. По лицу. И поделом. Вышло очень некрасиво, на людях. Я
получил сполна. И за "тоску по женщине", и за то, что "плохо контролирую
свои действия". В комнате нас было пятеро... Ирина принесла целый ворох
бумаг - глубинные проекции берега Днепра, где будут обитать мои "Славяне".
Она разрумянилась от быстрой ходьбы... Она была такая красивая, такая
желанная.
Потрясенный, я увидел в Ирине то, чего недоставало моей суперкомпозиции
- ее запев, зачин, пролог.
...Из черного монолита ночи, кое-где освещенного отблесками костра,
выглядывает юная язычница. Ее как бы привлек говор и шум густо заселенной
композиции. Девушка осторожно развела каменные ветки кустарника. На лице
ее и боязнь, и отчаянное любопытство, и тайна обряда, который совершала
она с подругами наедине с росой, туманами и хохочущим огнем... Хохочущим
Сварогом. Одно плечо изначальной славянки отведено назад. Над веточкой,
словно полная луна, восходит ее грудь... Там не должно быть розового
камня. Только отблески его. Только черные ветки, еще мокнущие в омуте
ночи, только молочная, белизна плеча и... луна над веточкой. Беспокойная,
покачивающаяся в такт горячему дыханию язычницы...
Я не помню своего жеста, прикосновения. Кажется, он был связан с
"луной", обжигавшей меня. Затем щеку обожгла пощечина. И взгляды,
взгляды... Удивленные, укоряющие, гневные. Андрея, Катюши, Мартина. Тоже
обжигающие.
Я объяснился с Ириной, долго извинялся. Получилось путанно... Теперь
мне и самому кажется, что в том грубом, раздевающем жесте ничего не было
от ваятеля. Что-то проснулось во мне, когда я пребывал на грани двух
миров. Что-то от предков: жестокое, наглое. Естественное, как движение
зверя.
Взгляды ребят обжигают. Или это только кажется?
Я начинаю злиться. На себя, на Ирину, на всех. Почему вокруг столько
условностей? Отживших свой век, ненужных. Почему свободный человек не
стряхнет их?!
Эх, Толька Жданов! Дурак ты, Толька. Ты забыл, что ничего абсолютного в
природе нет и быть не может. Свободы тоже".
Илья покачал головой. Свобода. До сих пор, увы, ее понимают по-разному.
Вот Дашко, например. Он позволил себе быть свободным от элементарных
моральных обязательств. И что в результате? Распущенность духа,
откровенное воровство...
- Опять переживаешь?
На пороге модуля стояла Нина Лад. Эта юная женщина, мать озорных
близнецов Маши и Миши, поражала воображение новых знакомых по трем
причинам. Ростом, умением мгновенно перевоплощаться - от Нины-полководца
до феи и прекрасными, тревожащими душу спонт-балладами. Кроме того, Нина
руководила местным отделением Службы Солнца и чем могла помогала Илье в
осуществлении его деликатной и сложной миссии.
- Заходи, Нинон, - обрадовался Илья. - Ты знаешь, я вот думал-думал и
выискал у Дашко и у своего подопечного одну общую черту...
- Перестань, - отмахнулась Нина. - Нашел кого сравнивать. Жданов, хоть
и с причудами, но парень мировой, а Дашко твой - подлец. И как я раньше
его не раскусила, до сих пор удивляюсь... Короче, собирайся. Пойдем на
Днепр. Там, на улице, все мое семейство ожидает.
- А петь будешь? - поинтересовался Илья, собирая в сумку плавки,
"жабры", а также кристалл с последними записями из жизни огромной старой
ивы, которая росла на пляже и которую он наблюдал вот уже два месяца. О
редком таланте Нины Лад Илья знал со слов Гуго. Тот везде и всюду
громогласно заявлял, что будущее принадлежит именно спонтанному,
ассоциативному пению и что Нина - первый бард его.
- Не знаю, - ответила Нина. - День, похоже, обещает быть добрым...
Климатологи постарались... Не знаю, не люблю загадывать, Илюша. Пошли!
Казалось, выставка отшумела.
Не то что интерес к ней ослабел или зрителей поубавилось, нет. Но мир
уже успел подивиться и пространственным гравюрам Матвея Политова, и
пейзажам Шандора Кэмпа с изменяющейся реальностью. Время, когда смотрят,
прошло. Началось время суждений и споров.
Экспериментальные картины изобретательного венгра "Луг" и "Дом на
опушке" вызвали лавину противоречивых откликов. Одних они завораживали,
других - настораживали. Шандор запрограммировал их движением. Он ввел
также в электронную сущность изображения причинно-следственную связь. Если
над лугом, например, появились тучи, то менялся и свет картины, приходил
ветер, под гребенкой которого никли травы и полевые цветы.
Илье и Калию повезло.
Они подошли к полотнам, когда на рыжей опушке, по-октябрьски холодной и
полуголой, начали хороводить сумерки. Краски дня гасли на картине не
сразу, а местами, как в жизни. Деревья толпами уходили в сумрак, зябко
вздрагивали ветки осины, остановившейся у плетня, из леса осторожно
выползал туман...
"Как странно, - подумал Илья. - Это не экран, сразу видно. Кусок
холста. И на нем живая жизнь. Мечта всех художников, которые жили
когда-либо на земле. Безумная, безнадежная мечта... Вот она. Передо мной!"
В доме, что темной глыбой примыкал к опушке, вдруг зажглись два окна.
Зрители ахнули.
- Кто же он все-таки - Шандор? - Калий пожал плечами.
Они вышли из зала и остановились на открытой галерее, опоясавшей
главный выставочный зал. Внизу плескалось море. Волны к берегу шли
невысокие, ленивые и не то что взрываться - даже шипеть не хотели. Ныряли
в гальку потаенно, бесшумно, расползались клочьями пены, которая тут же
таяла.
- Художник, программист? Или то и другое одновременно?.. А маэстро
Калий. Кто он такой? Скульптор или...
- Ты чего? - удивился Илья. - На Кэмпа нападаешь - ладно. Но Калия не
тронь. Я его люблю.
- Спасибо! - улыбнулся Калий. - Знаешь, у меня на прошлой неделе
сломался "Джинн". Поэтому я сейчас в тоске и неведенье. А ведь в прошлые
века монументалисты понятия не имели, что со временем появятся "машины
творчества".
- Так уж и творчества, - возразил Илья. - Обычные копировальщики. Ведь
"Джинн" без образца или рисунка даже прямую линию не проведет. Кстати,
почему ты не заказал себе нового помощника?
Калий махнул рукой:
- Их серийно не выпускают. Да и привык я к нему, черту. Придется
ремонтировать.
Илье вспомнился душный июльский вечер, когда он впервые отправился к
Калию домой.
"Предводитель" художников жил уединенно, на окраине города. Его голубой
модуль так сросся со старым садом, дорожками и какими-то пристройками,
что, казалось, не только летать - даже ползать ему не дано. Хозяина Илья
нашел за домом. Калий сидел на глыбе мрамора - местами белой, местами
грязной - жевал бутерброд и одобрительно поглядывал на шестипалого робота,
приплясывающего на огромной мраморной заготовке.
"Примеряется", - пояснил Калий и показал изящную миниатюру, вырезанную
из светлого пласта.
"Несоответствие материалов, - Калий кивнул в сторону "Джинна". - Я его
озадачил сей прекрасной девушкой. А он, видишь ли, упорствует. Говорит,
что пальцы, удерживающие маску, получатся чересчур хрупкими. Мрамор,
мол..."
"Джинн", наконец, принял какое-то решение. Обе лазерные приставки его
запульсировали, по камню запрыгали голубые блики. Робот затрещал,
заискрил, будто наэлектризованный, а у Калия пропало последнее сходство со
скульптором. Всамделишный тебе средневековый алхимик, добывающий вместе с
"чертом" то ли золото, то ли философский камень.
И хоть "Джинн", как выяснилось потом, вел только грубую, первичную
обработку камня, но вот не стало его - и Калий в растерянности. "Еще одна
задача для Службы Солнца, - отметил Илья. - Всегда ли удачен симбиоз
человека и машины? Какие пределы его? Насколько творчество поддается
механизации?"...
- Так и быть, - сказал Илья. - Как только доведу Анатоля до ума,
займусь твоей неразделенной любовью к "Джинну". А теперь давай прикинем,
где мы разместим "Славян". Весь берег перед тобой.
В Алушту они прилетели утром.
Илья хотел сначала побывать в дельфинарии, посмотреть похорошевшую
после реконструкции Генуэзскую башню, а уж потом, отведав знаменитых
алуштинских чебуреков, заняться выставкой. Однако Калий, завидев белый
купол выставочного зала, который, казалось, объединял море и берег, тотчас
свернул к нему. Шел быстро и молчаливо. Только на берегу сказал, что купол
напоминает ему Медведь-гору, вернее - медвежонка. Белого, смешного
медвежонка. А дальше было бесконечное хождение по залам, спокойное
созерцание и взрывы эмоций, пока, наконец, они не наткнулись на загадочные
полотна Шандора. Только к полудню, в полном смятении чувств, Илья и Калий
очутились на открытой веранде.
К полудню пришла жара.
Она незримо нахлынула то ли от Кипарисной горки - настоянная на хвое и
тонком аромате желтых цветов испанского дрока, то ли низверглась с горы
Кастель, нахлобучившей на самый нос шапку леса, а то, может, пришла и
вовсе издалека - с лиловых холмов, что жались поближе к Демерджи. Там по
воле климатологов опять цвела лаванда.
- Вот там и разместим "Славян", - ожил вдруг Калий. - На склоне. Где
кипарисы. Только, боюсь, крутовато там. А проекторов много - попробуй их
укрепи.
- Что там пробовать, - Илья на глаз прикинул крутизну склона. - У меня
во-о-от такие навыки альпиниста. Правда, с ботаническим уклоном, но это,
брат, ничего не зна...
