Леонид Панасенко. Садовники Солнца
страница №2
...ия огня, сложные и тягучие ритуалы пугливых.- Я так понял, - нарушил тишину Антуан. - Вы полагаете, они не выдержат
испытаний?
- Их слишком мало останется. До зоны умеренного климата еще полтора-два
года пути, а у них нет навыков кочевой жизни. Все для них чужое и новое.
Не зная звериных троп, они не могут охотиться. А холод торопит - не
засиживайся, убегай... Их останется горстка, мы подсчитали. Это значит
одно - вырождение.
- Не пойму я вас. И помогать нельзя, и не помочь - тоже.
- Нельзя активно, грубо, в открытую, - тонкие губы Янина опять
сложились в полуулыбку. - А у нас идеальный вариант - вообще без участия
людей. Мы нашли великолепных посредников.
- Роботы, что ли? - удивился Антуан.
- Нет, животные.
"Вот оно что", - подумал Антуан, мгновенно вспомнив свою встречу с
тигром, надоедливую белку, непонятные реплики Саши и Платова, которым он
тогда не придал значения.
- Очень любопытно, но не очень ясно.
Янин хитро прищурил глаза.
- Все просто. Раз пугливые не доросли, чтобы приручить зверя, зверь их
сам приручит. Хищники - поделятся добычей, птицы - предупредят об
опасности, пчелы - медом накормят. А шестирогие местные олени помчат их
волокуши. Словом, недели через две наших пугливых встретят в пути ласковые
и сообразительные звери.
- Трудно было? - спросил Антуан.
- Нелегко, - согласился Янин. - Но ты, брат, особо не удивляйся. Еще в
двадцатом веке новосибирские ученые Науменко и Беляев достигли
поразительных успехов в одомашнивании животных. Они воздействовали на
нейроэндокринные механизмы...
Пока они разговаривали, в объеме голографического изображения появилась
лесная поляна. Посреди нее лежала огромная куча хвороста, возле которой
суетилось несколько пугливых в длинных меховых одеждах. Лица плоские,
безволосые, сосредоточенные. В сторонке стоят еще двое - нагие, жалкие,
дрожащие от холода...
- Сейчас будет самое мерзкое, - испытующе сказал Янин, глядя на
Антуана. - Они считают, что жертвоприношение на большом огне согревает
сердца злых духов.
Антуан отрицательно покачал головой.
- Пойдемте, - сказал он. - Пойдемте отсюда.
Придерживаясь за поручни, он спустился с площадки, шагнул в светящийся
проем лифта.
- Их встретят ласковые звери, - пробормотал Антуан и спрятал
окоченевшие на ветру руки в карманы куртки. - Обязательно встретят!
СТРАННАЯ МАШИНА
Она услышит мой голос и улыбнется. И повернет ко мне вдруг прозревшее
лицо. "Оля, - скажу я, - здравствуйте, Оля". И добавлю свой традиционный
вопрос: "Вы снова видели цветной сон?" Почему все же так получается - она
видит цветные сны, а я только черно-белые, да и те несуразные... "Не
обижайтесь на судьбу, Егор, - скажет она ласково. - Лучше расскажите,
какие эти листья. Я насобирала по дороге целую охапку".
- Ох, и надоели мне эти дежурства, - ворчит Славик. - Так и лето
прошло...
Он стоит у стены-окна, смотрит на хмурую реку. Горошины дождя деликатно
постукивают в стекло, мокрые деревья жмутся поближе к станции, и на пляже
сейчас ни души. Это к лучшему. Когда солнце, когда Днепр буквально
закипает от тел, Славика и вовсе заедает хандра. Он с угрюмым видом
садится во второе кресло и от нечего делать подключается к Джордже. Этот
однорукий румын, заядлый альпинист, подбирается нынче со своей группой к
вершине Эвереста...
О затянувшемся экзамене Славик в такие дни может распространяться до
бесконечности. А еще о том, что поливит, при всем уважении Славика к
Службе Солнца, - архинеразумная затея. "Поливит" - много жизней. Так
называются установленные здесь аппараты, которые могут подключить мозг
любого человека к сознанию одного из двухсот "актеров". Их отбирали долго,
с такими придирками, какие не снились и космонавтам. Егор со Славиком
втайне восхищаются своими актерами. Это люди кристальной нравственной
чистоты и огромного духовного богатства. Одни согласились на эксперимент
добровольно, других упросила Академия наук. Подумать только, какое надо
иметь мужество, чтобы позволять каждому, кому не лень, жить, пусть и
недолго, твоей жизнью. "Актерами" их назвал какой-то остряк.
Действительно, о какой игре может идти речь? Просто живут хорошие люди.
Живут красиво и чисто. А "зрители" этим пользуются... Они говорят им:
"Разрешите, я побуду немного вами..."
- Кого-то уже несет нечистая сила, - сообщает бодренько Славик. - И
дождь ему нипочем.
Конечно, он грубит нарочно, но Егору все равно неприятно. Коробит.
Старик был шустрый и разговорчивый. Он смешно, словно мокрый пес,
отряхнулся у порога, заспешил к креслу.
- Вижу, первый сегодня. Повезло. Между прочим, я вообще везучий. Жизнь
вспомню - ни одного дня не жаль. Все в удовольствие. А теперь решил
посмотреть, как другие по скользкой палубе ходят. Без кино чтобы. Из
первых рук.
Егору старик сразу чем-то не понравился. Болтает много. "Все в
удовольствие..." От такого гурмана и стошнить может. Он отвернулся и стал
молча настраивать поливит.
Это, Оля, кленовый листок. Маленький, будто детская ладошка с
растопыренными пальцами. А вот потертые медные пятаки. Да, да. Они сейчас
висят на осине, как старая кольчуга богатыря. Это листья осины, Оля...
Господи, почему я уже полгода рассказываю тебе об осенней листве, о
застенчивых - ведь они поэтому и мигают - звездах, о карнавальных нарядах
цветов, что приткнулись в углу лабораторного стола, рассказываю обо всем
на свете и не могу объяснить элементарное. Простое, как дождь. Объяснить,
что я люблю тебя, Оля.
- Знаю, знаю. Все абсолютно безопасно, - пел дальше старик. - По инфору
слыхал. И что море удовольствия - знаю. Хочешь космонавтом стать -
пожалуйста, спортсменом - пожалуйста, полярником - по...
- Помолчите, пожалуйста, - нейтральным тоном говорит Славик. - Вы
мешаете нам работать.
Он уже надел старику на голову шлем с биодатчиками, и тот чуть
испуганно косит глазом на панель, где пульсирует двести рубиновых зрачков.
Двести нитей натянуто над миром, двести чутких струн.
"Тьфу, чепуха какая в голову лезет", - подумал Егор.
- Не сочтите нескромным, - востроносенькое лицо старика напоминает
сейчас маску многоопытного дипломата. - Может, есть что интимненькое? Нет,
нет, - вдруг пугается он. - Я не то имел в виду. Что-нибудь такое, когда
замирает сердце. Юность, очарование. Как писал поэт: "Я помню чудное
мгновенье..."
- Такого не держим, - хмуро роняет Славик. - Кстати, распишитесь вот
здесь. Напоминание совета Морали о неразглашении сугубо личных сцен,
свидетелем которых вы случайно можете стать.
- Позвольте, - возмущается старик. - Я же не мальчик. И почему
свидетелем? Участником...
Славик включает канал, и докучливый посетитель замирает с открытым
ртом. Его уже нет. И слава богу. Откуда только такие берутся? Реликт,
живое ископаемое, а не человек. Егор глянул на надпись возле потухшего
глазка. Композитор Денис Старшинов. Он недавно куда-то скрылся из Москвы.
Говорят, заканчивает симфонию. Ну, давай, дедуля, хоть напоследок узнай,
что означают слова - душа поет...
Старик тихонько стонет. Он полулежит в кресле: губы плотно сжаты, на
лбу легкая испарина. Это не страшно. Реакции при контакте двух психик
бывают самые удивительные. И, кроме того, поливит действительно безвреден.
Это уж точно известно!
...Архинеразумной затеей Славик, конечно, считает не сам поливит, а
эксперимент по его широкому использованию. То есть эту станцию на берегу
Днепра.
"У нас даже нет социального адреса, - горячился как-то он. - Если
поливит - новый вид искусства, то оборудуйте им все площади Зрелищ, и дело
с концом. А ведь еще неизвестно, не сковывает ли он свободу личности
"актеров", не заставляет ли добровольцев подыгрывать. Поэтому, - утверждал
Славик, - лучше вернуть аппарат ученым. Врачам и психиатрам он нужен для
получения точных диагнозов. Они, кстати сказать, давно и успешно им
пользуются. Старому океанологу поливит, скажем, позволит увидеть глазами
ассистента извержение подводного вулкана. Калеки при помощи аппарата
смогут на время избавляться от своих физических недостатков. Глухие -
услышат, немые - заговорят, а слепые..."
- Здравствуйте, ребята, - говорит Оля.
"Этот старик так забил голову, что мы прозевали ее приход, - ужаснулся
Егор. - Никто не выбежал навстречу, не помог подняться по лестнице".
Оля стоит у двери и, улыбаясь, вытирает мокрое от дождя лицо,
поправляет волосы. Егору кажется на миг, что это дождь заставил ее
зажмуриться. Сейчас Оля вытрет ладошкой лицо, откроет глаза... Но чудеса,
увы, случаются только в очень хороших книгах.
- Я насобирала по дороге целую охапку листьев, - говорит девушка и
протягивает пышный сентябрьский букет.
- А мы вас заждались.
Голос Егора чуть-чуть фальшивит. "При чем здесь мы? - читает он вопрос
в хитрющих глазах Славика. - Я, конечно, уважаю Ольгу, но заждался ее ты,
Егор, ты".
Глупости это, Ольга. Нет во мне жалости, ни капли. И не ищи ее
понапрасну. Разве потребность говорить и говорить с тобой - жалость? Разве
то, что я вздрагиваю, завидя похожий силуэт, и сердце замирает,
предчувствуя твой приход, - похоже на жалость?
Ты снова напоминаешь о своей беде? О печальной ночи, в которой живешь.
Ты боишься, Оля, что эта ночь потом испугает меня. Так нечестно, родная.
Какое отношение имеет твоя слепота к моей любви?
- Это нас дед уморил... - рассказывает Славик и удачно имитирует
просьбы посетителя, его "интимные" интонации.
- Я не поленился расшифровать в его медкарточке запись районного
психиатра, - продолжает он. - "Потребитель. Психика стабильна, блокирован"
от нежелательных внешних раздражителей. Духовный мир беден. Комплекс
удовольствий".
- Бедняга, - вздыхает Ольга. И уже тревожно: - Может быть, еще не
поздно? Может, ему еще можно помочь?
- Ты думаешь, он поймет? - быстро спрашивает Славик. - Поймет, что всю
жизнь был статистом, мешал другим, возмущал всех бесцельностью своего
существования?
- Не знаю, - говорит задумчиво Ольга и подходит ко второму креслу. -
Поливит - сложная штука. Сильного он окрыляет. Нет, наверное, ничего
прекраснее, чем убедиться - люди высоки и чисты, ощутить сладкий вкус
чужой жизни, согреться теплом друга. А вот слабого поливит может убить. Я,
наверно, преувеличиваю...
- Что-то он поймет, - соглашается Егор. - Хотя бы свое одиночество.
Время сеанса прошло. Старик невидящими глазами смотрит на Славика,
потом хватается за шлем, будто у него собираются отнять последнюю радость.
Просит:
- Еще! И побольше людей. Если можно... Это удивительно... Горение,
подвиг, счастье. Неужели это не только красивые слова?.. Если можно -
других... Как они?
Столько мольбы в его голосе, столько унижения, что Егора всего
передергивает. Он нажимает второй клавиш.
На этот раз старик не сразу входит в контакт. Он ловит руки стажеров и
снова шепчет:
- Еще!
И тогда Славик уменьшает время сеанса и переводит аппарат в
автоматический режим. Это называется "эстафетой" - занятие утомительное,
но интересное, даже чертовщиной отдает. Ты словно в духа превращаешься,
который облетает принадлежащие ему души... Щелк - прошло десять минут.
Теперь старик работает в Индии на уборке риса. Управляет звеном комбайнов
или лежит в тени, отдыхает. Щелк! Повар-программист одного из лучших
ресторанов Парижа. Отец семи детей. Наверное, самый добрый человек в мире!
Щелк! Путешественник-яхтсмен. Вместо крови - смесь перца и горчицы.
Щелк!.. И ты все время молод и силен. Щелк! Щелк! Щелк!
Славик сварил кофе. По своему рецепту - с солью. Ребята молча
прихлебывают из неуклюжих керамических чашек, а Оля читает свои стихи из
последнего сборника. Потом замолкает, поворачивает лицо в сторону кресла,
где лежит старик, прислушивается.
Тот неспокоен. То что-то забормочет, то всхлипнет протяжно, будто
жалуясь, то улыбнется. Счастливо-счастливо.
Помнишь, любимая, свое первое счастье? Первый сеанс, когда ты плакала
от радости, что наконец увидела мир. Ты кружилась по лаборатории,
взмахивала руками - ловила и ни за что не хотела отпускать свою синюю
птицу. Ты расцеловала тогда и меня, и Славика, и даже шлем поливита. Мне
тоже хотелось расцеловать эту удивительную машину, подарившую тебе весь
мир, а мне - тебя.
Контакты у тебя получались, неглубокие, чужой мозг не гасил твое
сознание. Кстати, разве я не говорил, что такое бывает только с очень
сильными людьми, большой воли? Так вот. Однажды я подключил тебя к
испанскому рыбаку Артуро Васкесу. И ты начала читать чьи-то прекрасные
стихи. О море, о звездах...
Море
смочило песок,
море взбегает на камни,
лижет мои ступни,
как старый
ласковый пес.
Отбегает
и снова накатывает,
дышит,
роняет изо рта пену,
в которой влажно поблескивают
кристаллы звезд
и пузырятся песни матросов,
спящих на дне с женщинами,
чьи тела из кораллов и соли.
В тот день, Оля, я спросил тебя: "А почему вы никогда не пишете о
любви?" Ты повернула ко мне сразу ставшее строгим лицо, помедлила с
ответом.
- Это слишком высоко. Будто в горах. А там легко заблудиться и
пропасть.
- О-ох, - протяжно стонет старик. Руки его мечутся, он побледнел,
судороги сотрясают тело.
- Отключай! - испуганно командует Славик.
Он быстро делает старику инъекцию кардинизина. Славик видит, как плохо
их раннему гостю, и уже раскаивается, что согласился на его уговоры. Почти
три часа "эстафеты" - это не шутка.
Старик еще слаб. Он задыхается от злости, тоски, презренья к самому
себе и шепчет:
- Назад! Верните мне молодость. Сделайте что-нибудь. Я не хочу умирать
таким, таким... Возвратите меня. Я хочу иначе. Начать все сначала.
Иначе... Возвратите!
"Опять он требует, - удивляется про себя Егор. - Но уже не зрелища, а
невозможного. Требует спасения. Мы не волшебники, поймите это, милый
дедушка. И простите эту странную машину - поливит..."
Старик хлопнул дверью. Он еле идет, и его модные ботинки загребают в
лужах мертвые листья. Егору больно смотреть на него. Он отводит взгляд от
стены-окна. И натыкается им на веселую мордашку Солнца на груди у Славика.
Солнышко, наше солнышко, думает Егор. Как мало ты еще согрело человеческих
душ, как часто - гораздо чаще, чем врачи - мы разводим руками: поздно,
жить будет, но душу спасти невозможно. Плохо, что нас зовут на помощь,
когда беду уже не спрячешь. Ни от себя, ни от других. А многие и не зовут,
и не подозревают даже, что им нужна какая бы там ни было помощь.
- Когда мы, наконец, засядем за отчет? - вопросительно ворчит Славик. -
Три месяца! Три месяца сидим на этой станции и не можем уразуметь, что
внутренний мир человека не может быть и никогда не станет общественным
достоянием... Хоть ты ему, Ольга, скажи. Он все думает, что меня случай с
Ильей ополчил против поливита...
"Славик, конечно, прав, - думает Егор. - Быть ему руководителем отдела
Совести. Потом. А сейчас у нас конкретное задание сектора по изучению
социальных последствий развития науки и техники: дать рекомендации где и
как можно использовать эту странную машину - поливит. Обнажитель душ, как
еще называет его Славик".
- Вы, наверно, устали, ребята? - робко спрашивает Оля. - Я ненадолго.
Загляну куда-нибудь - и домой. Так хочется побыть зрячей, полюбоваться
осенью.
И уже тревожно - к Егору. Ищет лицом, будто радаром:
- Вы не сердитесь на меня, Егор? А то все молчите и молчите...
Ласковая моя. Смешная девчонка. Несмышленыш упрямый. Я мало знаю слов,
в которые сразу веришь. Ну как тебе рассказать, что дождь уже кончился и
стволы желтого света выросли в нашей роще? Что засыпает полуденным сном
речка, и вода тщетно пытается смыть у берега отражения багряных и
золотистых крон. Как объяснить тебе, Оля, что сейчас мне тоже хочется
писать стихи?
Вот что я сделаю. Не скажу тебе ни слова, а сяду в свободное кресло
поливита и подключу твое сознание к себе... И тогда ты сама все поймешь. И
узнаешь, почему я так упорно молчу.
Егор словно невесомый. Словно хватил лишку молодого вина. Молча садится
во второе кресло. Надевает биошлем. Лицо Ольги все еще ищет его, ожидает
ответа.
- Подожди еще минутку, Оля... - шепчет Егор.
НЕДОСТРОЕННЫЙ ДОМ
Модуль чуть тряхнуло: еще одна река, блеснув широким серебристым
плесом, уплыла вдаль. Дальше - поле, лес, какой-то маленький город, опять
поле, паутина дорог...
Илья переезжал.
В школе Садовников после неудачного экзамена и разговора с Иваном
Антоновичем он объявился недели через две. Загорелый, обветренный,
веселый. Друзьям он сообщил, что только что вернулся из Северной Америки,
откуда привез уникальную запись. В Школе знали: Илья с детства увлекается
голографическим кино, в частности съемками деревьев, и вовсе, чужд
хвастовства. Раз говорит, уникальная, значит так оно и есть.
В библиотеке, куда Илья принес целую коробку книг-кристаллов, возле
проектора сидел Юджин Гарт. Он просматривал новинки.
- Долги - наше богатство? - кивнул Гарт на коробку и улыбнулся -
всепрощающе и радостно. "Я рад тебя видеть, - говорила улыбка руководителя
школы. - Как читатель ты, конечно, баламут и годами путаешь личное с
общественным. Ладно, я прощаю тебе это. Я готов простить тебе большее -
неудачу с экзаменом, но все же хочу знать: что ты намерен делать дальше?"
- Я не понял греха, Юджин, и уехал в Калифорнию, - сказал Илья, высыпая
кристаллы в бункер коллектора. - Я его чувствовал - грех. Еще когда от
Анатоля уходил - чувствовал. А понять не мог. И когда Иван Антонович меня
отчитывал - тоже не мог. Думал так: ну, пусть метод порочен, - виноват,
согласен, - но ведь главное-то достигнуто: понял я беду человека, понял...
Начал в Калифорнии фильм снимать - тоже не клеится... Тут-то дерево и
объяснило мне все.
- Ассоциации?
- Да, что-то похожее... Я давно хотел подсмотреть жизнь секвойи. Даже
имена ее - музыка. Веллингтония, Мамонтовое дерево... Нашел такое. Не
секвойя - красавица. Высота - сто семь метров. Общие планы я за полчаса
сделал, а что потом?.. С гравипоясом вокруг нее вертеться, думаю? Душа не
принимает. Слишком серьезное дерево, гордое. Оно же минимум три тысячи лет
прожило. В муках и радостях крону возносило. Вырастало. Эта крона как раз
и напомнила мне душу человеческую. Высоко она, далеко до нее - факт... Я
решил взобраться на дерево. Сам. Без помощи всяких там технических чудес.
Решил - и начал восхождение.
- Как? Без страховки? - на лице Юджина отразилось удивление.
- Нет, почему. Я запасся альпинистским снаряжением - специальная обувь,
крючья, веревка с карабином... И кадры пошли косяком. Оригинальные,
неожиданные, смелые. Потому что я повторял путь дерева: я вырастал вместе
с ним... Так вот. Первых веток я достиг под вечер. Что за ветер там был!
Какие только песни он мне не насвистывал. Вальсы, марши, гимны. И у всех
одно название - Вел-линг-то-ни-я.
Илью слушало уже человек десять.
- Закрепившись, я там и заночевал. На первых ветках. Ярко светила луна.
Над головой ходили темно-зеленые, почти черные, волны кроны и шумели,
шумели. А я снимал сон коры и тревогу хвои... Утром я достиг вершины. С
меня сошло семь потов, но я мог объявить всему миру: "Я познал душу этого
дерева, потому что познал его жизнь". Там, на головокружительной высоте, я
и спросил себя: "А как же ты мог подумать, мельком взглянув на срез
сознания человека, подслушав несколько мыслей, что ты уже понял беду его и
познал его душу? Стыдись, Илья, - сказал я себе. - И действуй".
- Ты покидаешь нас? - спросил Гарт.
- Сегодня же отстыкую свой модуль - и в путь. Полечу к Днепру. Там есть
маленький городок со смешным и поэтичным названием. Городок Птичий Гам.
Это родина Анатоля, и я хочу там пожить. Узнаю друзей его, родных. Прочту
его любимые книги... Словом, я должен стать для Анатоля братом, другом,
кем угодно, но только не гостем, нарочно сломавшим лыжу... Я вам позвоню,
Юджин.
За барьером лоджии едва слышно позванивала прозрачная пленка
обтекателя. Пока Илья вспоминал прощание со школой, модуль миновал желтый
мазок берега и бесшумно заскользил над океаном.
Полет предстоял долгий. Конечно, проще было бы отправить модуль с
грузовым караваном, а самому, загерметизировав кабину гравилета, прыгнуть
в стратосферу. Тем более, что подобные трансатлантические перелеты на
тихоходных модулях возбранялись. Но уж очень Илья соскучился за время
путешествия к секвойям по своему уютному жилищу да и на новом месте
хотелось обосноваться сразу и всерьез.
Илья любил свой дом.
Он получил его, как и остальные сверстники, в день третьего Приобщения
к миру, то есть в день совершеннолетия. Им тогда страшно нравилось, что
новые жилые модули стали снабжать антигравами. Делалось это по
необходимости, так как жизнь становилась все мобильнее и стационарное
строительство постепенно превращалось в анахронизм. В самом деле,
монтируется, например, крупный сельскохозяйственный комплекс. Тысячи
специалистов заняты на стройке. Вокруг комплекса вырастает целый городок.
Но вот работы подошли к концу, электронщики запустили в ход свои системы
и... городок умирает. Потому что комплексом управляют четыре оператора, а
у остальных людей появляются совершенно новые заботы. Или взять места
отдыха. Какой смысл превращать все побережья в скопище зданий, в сплошной
огромный город, когда все это нужно только на время сезона? Парадоксально,
но факт: только "привязав" дом к себе, человек окончательно решил проблему
жилья и обрел истинную свободу в выборе места жительства. Лети куда тебе
вздумалось, пристыковывай модуль к любому дому - и будь счастлив.
Они были счастливы в то далекое лето.
Их компания, восемь или девять ребят, сразу же после получения модулей
слетелась за городом и обосновала новый дом. Местность выбирали самую
запущенную - овраг возле развалин какого-то завода - и все лето
благоустраивали ее: проложили дорожку, вырыли пруд, расчистили пустошь.
Дом свой, конечно же, называли Базой, а себя - исследователями, потому что
в те годы все мальчишки бредили обитаемыми, а пуще - необитаемыми
мирами... Осенью, с началом занятий, Базу пришлось ликвидировать. Но еще
месяца полтора они гоняли бедные модули друг к другу в гости - поживу у
тебя пару дней, - пока Януш, решивший испытать себя в ручном управлении,
не разбил один из блоков стыковки. Блок ремонтировали всем классом.
Оказалось, что в нем, кроме входов и выходов водоканализационной системы,
масса других контактных линий и что после ремонта фен в ванной комнате
иногда шепеляво нашептывает последние известия.
Илья долго обживал свой дом.
Поначалу он оборудовал кабинет в стиле космического первопроходца.
Затем увлекся медициной, и рабочая комната постепенно превратилась в
операционную: с хирургическим комбайном и вечно распотрошенным муляжом
человека под прозрачным колпаком "объема стерильности". А года три назад,
когда Юджин забрал его в школу Садовников, операционную потеснила лавина
книг (это увлечение пришло от Антуана). Они удобно расположились на
самодельных стеллажах, и муляж в конце концов оказался за мощной
перегородкой из трудов по психологии, педагогике, коммунике [от слова
коммуникабельность - наука о человеческом общении (фант.)]. Неизменным в
кабинете оставался только портрет цветущей липовой ветви - разомлевшей на
солнце, пушистой, будто клуб желтого дыма, с золотистыми вкраплениями
пчел. Единственным украшением второй комнаты, которая одновременно служила
и гостиной, и спальней, была огромная репродукция арлезианских подсолнухов
Ван Гога, занимавшая всю восточную стену.
Модуль опять тряхнуло. На сей раз довольно ощутимо.
- О-ля-ля! - воскликнул Илья, выглянув в окно.
Плотные тучи нависали, казалось, над самой крышей модуля. А внизу
разыгрался настоящий шторм. Там вздымались и перекатывались зелено-бурые
глыбы воды, закипала зловещая пена. Модуль теперь болтало непрестанно: из
кухни послышался жалобный звон хрусталя и фарфора.
"Мне это, право, ни к чему, - подумал Илья. - Пыл приключений не угас,
но стал разумней... Интересно, сможем ли мы выбраться без посторонней
помощи? Попробуем..."
Он высветлил потолок и попытался на глаз определить толщину облачного
слоя. Однако взгляд тонул в черных глубинах туч, проваливался в фиолетовые
бездны; все там клубилось, перемешивалось и уносилось - мгновенно
растворялось в зловещей мгле, соединившей небо и океан.
- Попробуем!
Модуль нырнул в густое месиво туч, начал набирать высоту. В доме сразу
стало темно и сыро. Крыша-окно заплакала. На обтекателях тоже разбежались
водяные космы.
"Холодно, - Илья поднялся с кресла, надел меховую куртку. - И дышать
труднее. Ну, ничего. "Потолок" высоты полета модуля - семь тысяч метров.
Лишь бы выбраться из этого котла..."
Запел сигнал вызова, и в объеме изображения появилось лицо незнакомого
пожилого мужчины.
- Курт Леманн, - отрекомендовался он. - Служба Контроля Евразии. Вам
нужна помощь?
- Спасибо, - ответил Илья. - Думаю, скоро выберусь.
- Мы будем контролировать ваш полет, - сухо сообщил Леманн. - Объявляю
вам также предупреждение. Вы превысили допустимые дальность и высоту
полета.
Изображение исчезло. А в следующий миг сквозь прозрачный потолок в дом
хлынуло солнце. Его было очень много. Казалось, даже подсолнухи на стене
потянулись к своему огнеликому брату.
Разбудил Илью голос диктора. "Инфор" сообщал последние новости:
"Земля. Еще один подводный город в районе Канарских островов принял
первых поселенцев... Синтез белка, таким образом, достигает на выходе...
Издательство "Лот" выпустило в свет монокристалл полного собрания
сочинений Федора Достоевского в переводе на интерлинг... Заканчиваются
планировочные и ландшафтные работы на строительстве Музея обитаемых
миров... По желанию отдыхающих в Хиве, Паланге и Монтевидео пройдут
обильные кратковременные дожди..."
Новости из жизни внеземных поселений Илья слушать не стал. Мир огромен.
У него миллионы забот. И одна из них его, Ильи, - помочь человеку.
Неотложная, сверхважная забота.
Он вызвал местный информационный центр. Илья знал, что с машиной
разговаривать надо медленно и отчетливо, и дважды терпеливо повторил:
- Мне нужны сведения об Анатоле Жданове. Любые. Все, что есть в
наличии.
В наличии оказалось немного. Стандартная анкета, отклики школьных
учителей, свидетельство о смерти матери, сообщения о выставке, четыре
рецензии.
"Вот как, - с горечью подумал Илья, перечитывая скупые строки
медицинского заключения, - отца Анатоль не помнит - он погиб на Меркурии,
когда мальчику не было и трех лет. А мать... Кровоизлияние в мозг - и ты в
мире один. Неважно, что это добрый мир, что он тебя любит и считает
родный. Общество - да, коллективное воспитание детей - да, но заблуждался
известный фантаст прошлого, считая материнство слепым животным инстинктом
и отводя для него в будущем роль духовного рудимента: остров Ява так и не
стал заповедником Материнства. Напротив. Нет в новом мире более чистых и
возвышенных чувств, более крепких уз, чем те, что связывают человека со
своим продолжением. Сейчас это называют "феноменом ребенка", а один поэт
удачно объяснил его диалектику: "Закончилась последняя Охота. Закончилась!
Убит последний Страх. Теперь осталась главная забота - играть с детьми.
Играть! И мудрости высокой узнать секрет - узнать, как зажигать улыбки на
устах".
Учителя отмечали разносторонность интересов Анатоля. За время учебы он
увлекался в разное время химией, кибернетикой, астрономией. Затем
неожиданно занялся исследованиями в области биологии и медицины.
Объяснялось это просто - начало поисков тайн живого совпадало со смертью
матери. Именно в такую форму - попытку борьбы - вылилась реакция подростка
на страшную потерю.
"Где-то здесь, - подумал Илья. - Где-то здесь проглядели Анатоля...
Увлечение биологией прошло не само по себе: попытка борьбы с законами
природы, конечно же, закончилась неудачей. Детский максимализм был
посрамлен. Это усугубило чувство потери и... бессилия что-либо изменить.
Очень опасное чувство!.. Хорошо, если первое поражение заставило более
серьезно, вернее - более реально воспринимать жизнь и ее проблемы... Как
жаль... Как жаль, что местный Совет посчитал тогда четырнадцатилетнего
подростка достаточно взрослым, чтобы жить одному, вне коллектива. Хотя,
конечно, были одноклассники, соседи, возможно, родственники... Надо
проверить".
Илья связался с сектором миграций и перемещений. Машина выдала справку:
за интересующие два года Анатоль Жданов никуда не уезжал; у него гостили:
дядя Ефим Кириллович Жданов - восемь дней, известный философ Сунил Кханна
- два дня.
"Еще две ниточки к познанию Анатоля", - отметил про себя Илья.
Он наскоро позавтракал и, решив, что пора от поисков ниточек переходить
к собственно познанию, отправился в город.
- Уехал ни с кем не попрощавшись, представляешь?!
- К Ирине? - насторожился Илья.
- Нет, брат, она работала в Хусте, а Толь прямо в горах обосновался, в
заповеднике Зимы. Места там великолепные - мы и раньше на натуру туда
летали, всем братством...
Калий - так странно именовали местные художники своего предводителя -
задумался на миг, улыбнулся.
- Впрочем, ты прав. Сох он здесь по ней. Прямо с ума сходил.
Размечтается порой - моя жена, моя судьба и так далее. А сам на то время
два раза с ней всего-то и виделся. Я ему и говорю однажды: "Слушай, Толь,
ты знаешь кавказскую мудрость?" - "Какую?" - "Прежде, чем приглашать на
свадьбу, - говорю, - узнай хоть имя невесты".
- Ну и как, послушался совета?
- Я же говорю - улетел, даже не попрощался. - Калий глядел на Днепр,
где по фарватеру двигался грузовой караван. - С ним что-то случилось? -
быстро и тревожно поинтересовался он и добавил: - Мы изредка
созванивались. Вернее - я звонил. Раньше... Анатоль производил
впечатление... занятого человека. Да он и сам говорил - страшно много
работы, устаю.
- Вот именно - производил впечатление, - вздохнул Илья и вкратце
рассказал Калию все, что знал.
Калий опечалился.
- Этого следовало ожидать, - сказал он. - Не знаю, что у них там
произошло с Ириной, но я всегда опасался срыва. Понимаешь, у Анатоля
чересчур большие запросы. К другим - ладно. Когда он ругал мои работы и
требовал - или гениально, или в корзину - это, конечно, обижало, но и
подстегивало. А к себе... Максимализм постоянно подсовывал Анатолю
неудачи. Цель он замыслит прекрасную, а примется ее осуществлять - и...
Они медленно шли по набережной. Грузовой караван уже скрылся из виду, и
на гладь реки опять выпорхнули скоростные яхты.
- Отсюда - непоследовательность Анатоля, его метания, - продолжил
художник. - Нетерпение гонит его, а дело противится. Ты ведь знаешь: любое
серьезное дело даже мастеру сначала противится. А Анатолю подавай большое
и сразу. Улавливаешь? Чуть что не так - самобичевание: и бездарь я, и
тупица. Не по силам, не по плечу... А сам-то и сил своих еще не пробовал,
и плечо не подставлял... Впрочем, что мы все говорим и говорим. Я тебе
сейчас наглядно продемонстрирую творческий метод Жданова. Подожди здесь.
Калий спустился к прогулочному причалу, и через минуту лихо подрулил к
гранитному парапету набережной небольшой катамаран.
- Прыгай!
Еще через пять минут они проскочили под пролетом старинного
моста-памятника, обогнули остров. Отсюда, с середины Днепра, открывался
прекрасный вид на левобережье: кромка песчаного пляжа, разноцветные
гирлянды домов, серебристый купол, прикрывающий коммуникации Южного
металлургического комплекса, а еще дальше - и" везде! - кипение зелени.
Мощный клекот воды за кормой вдруг стих. Катамаран закачался на мелкой
волне.
- Не туда смотришь, - сказал Калий, поднимаясь из-за штурвала. - Глянь
на правый берег.
- Что это? - прошептал изумленный Илья.
Отвесные берега-кручи, начиная от городка Сказок, укрывали
стремительные рисунки, точнее - наброски, будто неведомый гигант собрался
было превратить эту излучину в своеобразную многокилометровую панораму, да
в последний момент передумал.
Замысел его оживил только одну-единственную скалу, круто нависшую над
водой. Из нее, подняв коня для прыжка, вырвался на простор реки былинный
богатырь: лицо спокойное, открытое, в складках каменных уст пробивается
улыбка. Казалось, берег вот-вот вздрогнет от мощного удара копыт, и
всадник помчит по воде аки по суше.
- Тезка твой, - пояснил Калий, - Илья Муромец. Впечатляет?
- И это все - Анатоль?
- А то кто же. - Художник нахмурился, присел на пластиковую окантовку
борта. - Кто еще может придумать самую грандиозную в мире монументальную
композицию "Славяне", зажечь своей идеей сотни людей, развернуть полным
ходом работы, а затем... сбежать за какой-то юбкой?"
- Зачем ты так? - укоризненно сказал Илья. - Ты же знаешь, насколько у
него это серьезно.
- Куда уж больше, - согласился Калий. - Мы все ждали - может, вернется.
Полтора года ждали. Могли бы и сами... Но, во-первых, этика. Это же не
бросовая идея, это, может, его песнь песней. Суперкомпозиция! А во-вторых,
тут еще дел - начать и кончить. По замыслу Жданова, в композицию должно
войти около полутора тысяч панно, барельефов и горельефов. Плюс двенадцать
крупномасштабных скульптурных элементов. А ты говоришь - Муромец!
- Послушай, брат, ты видел эту девушку?
- Ирину-язычницу? - Калий пожал плечами. - Я их и познакомил.
- Кто она? - поинтересовался Илья. - Какая?
- Красивая, - задумчиво ответил Калий, разворачивая суденышко к берегу.
- Очень энергичная: от нее так и брызжет энергией. Словом, огонь, а не
девушка. Только не "ждановский" огонь - вспыхнул и погас. Ровный,
сильный... Мы тогда ломали головы, как сохранить будущую композицию от
капризов погоды, оползней, эрозии. Короче, как уберечь ее для потомков.
Искали специалиста. А Ирина как раз занимается консервацией и реставрацией
ландшафтных памятников. Я и попросил ее посмотреть этот берег...
Калий умолк. Шел медленны, о чем-то размышляя. А когда Илья стал
прощаться, сильно тряхнул руку, заглянул в глаза:
- Молодец, Садовник, что разыскал нас. Спасибо! - Он говорил убежденно
и горячо, по-видимому, утвердившись в каком-то своем решении. - А Тольке
мы не дадим пропасть. Оправдываться не хочу - не знали о его беде.
Деликатничали. Как бы, мол, не показаться назойливыми, нетактичными, не
обидеть ближнего...
- А он сам себя вовсю обижает.
- Вот-вот! Ты, Илюша, занимайся своим делом, а мы... Ребятам я все
тонкости ситуации объяснять не буду, но завтра же отправлю к Анатолю наших
монументалистов. Всю секцию. Нагрянут, растормошат, о "Славянах" напомнят.
Ведь они до сих пор ему верят. Понимаешь, - верят.
Он вернулся в дом на Шестом кольце еще засветло.
В Птичий Гам Илья прилетел прошлой ночью, а так как особых притязаний к
месту жительства у него не было, то и выбирать не стал. В полукилометре от
реки его поманила целая россыпь зеленых огоньков - свободно, мол, милости
просим, - и он, не раздумывая, пристыковал модуль, открыл все окна и
мгновенно уснул. Единственное, чему он тогда порадовался, так это близости
Днепра: "Хоть накупаюсь. Вволю! Всласть! Эх и чуден Днепр, когда несет...
уносит..."
Теперь, по прошествии рабочего дня, можно было и осмотреться.
Его новый дом состоял из двадцати трех модулей. Четыре секции в четыре
этажа, еще шесть квартир, объединенные в один блок ("Друзья, по-видимому",
- отметил Илья), и его скромное жилище, прилепившееся ко второй секции.
Модульные дома часто выглядели недостроенными. Илье это нравилось, ибо
привносило в жизнь ощущение движения. Всякая завершенность Илью
настораживала. Законченное дело - спетая песня. Еще живы ее отзвуки, еще
память полна ее словами, но песня, увы, ушла в небытие. Ушла потому, что
пора запевать новую песню... Эту теорию "незавершенки" Егор на одном из
философских диспутов назвал образцом логической анархии и с напускной
серьезностью поинтересовался, как он, то есть Илья, реализовывал свои идеи
во время операций. "Да ну тебя, - отбивался Илья. - Я говорю об общих
закономерностях..." Он пытался даже контратаковать, разговор переключился
на вечные истины, и наставник прервал их: "Вы потеряли предмет спора,
ребята..."
Вечер был свободен, и Илья решил не нарушать обычай: новое место
жительства обязывало его познакомиться с соседями.
"Меня зовут... Работал хирургом, сейчас специализируюсь как психолог.
Увлекаюсь голографическими съемками. Люблю и знаю жизнь деревьев. Буду
рад, если окажусь вам нужным..."
Примерно такие слова говорил Илья новым друзьям. В ответ его одаривали
улыбками, личными индексами связи, семь раз приглашали ужинать, а
зеленоглазая Жанна из первого модуля тут же потребовала "консультацию" и
так нараспев, с такой хитринкой говорила это слово, что Илья поспешил
ретироваться.
Этот вечер визитов успокоил душу, успевшую за последний месяц испытать
и обман легкой победы, и провал с экзаменом, а главное - успевшую понять и
принять чужую боль.
А от понимания, считал Илья, до исцеления порой один шаг.
"Плохо только, - подумал он, возвращаясь домой, - что понимание пришло
к тебе, а исцелять-то надо другого... Да и вообще - о каком понимании
может идти речь? Ты уже раз поспешил, горе-психолог..."
Визит к соседу, к чьему модулю он пристыковался вчера вечером, Илья
оставил напоследок.
Он поднял ладонь, и дверь послушно ушла в паз.
- В доме гость! - сообщил электронный секретарь и тут же добавил: -
Хозяин улетел во Львов! Он оставил вам звуковое письмо. Включаю
воспроизведение:
"Очень рад тебе, сосед, - видел, как ты вчера прилетел. Отчаянно спешу,
брат, - скороговорка хозяина квартиры раскатилась по всем углам, будто
бусинки. - Улетаю, возвращаюсь, улетаю. У меня там жена, понял, брат... Да
ты садись. Садись и пей мой тоник - я сам придумал рецепт. Зови меня Гуго.
Я толковый конструктор, а еще ходят слухи, что я писатель. Если тебя не
заговорил Дашко, - читай мои книги. Они на столике. А с Дашко ты,
пожалуйста, не дружи - это хищник... Ну, все, Гуго уже нет. Я уже ушел,
брат. Буду рад, если у нас найдутся общие интересы и увлечения".
- И я буду рад, Гуго, - негромко сказал Илья. - Я обязательно прочту
твои книги. Вернешься - заходи.
Это сбивчивое послание растрогало Илью.
Гуго почему-то представился ему маленьким, непоседливым человечком. Ну,
не обязательно маленьким, но непременно очень живым и эмоциональным. Как
он, например, на Дашко набросился! Дашко... Эдакий атлет из четырнадцатого
модуля. Грузный, однако фигура спортивная. И деловой. Дашко?! Как цепко
выхватил Дашко из моего краткого монолога-визитки упоминание о голозаписи:
"Да, да, деревья - это интересно... А вам приходилось снимать сюжеты для
программы "Инфор"? О-о-о! Постоянный корреспондент. Это просто
замечательно! Я покажу вам мой конструкторский центр... Есть великолепные
разработки... Уверяю вас: сюжеты будут сказочные..." Дашко... Личность,
конечно, любопытная. Явная любовь к громким словам. Потом это местоимение
_мой_ вместо _наш_... Ну и что? Почему ты сразу откликнулся на странное
обвинение Гуго? Дашко, кстати, его руководитель и, по всей видимости,
талантливый конструктор. Целая стена в авторских свидетельствах, а сколько
благодарностей совета Прогресса. Почему же Гуго приклеил к нему такое
страшное слово - хищник? Может, соперничество? Или недоразумение? Или
психологическая аллергия?..
Ответов на эти вопросы не было. Однако за кратким предупреждением Гуго
чувствовался не просто конфликт, а нечто большее. Илья решил непременно
выяснить, в чем же здесь дело.
"Впрочем, это моя обязанность", - подумал он, и мысль эта показалась
ему добрым знамением. Значит, новая жизнь приняла его. И он ее принял - со
всеми радостями и сложностями, которые открываются только пристальному и
неравнодушному взору.
Илья вышел на лоджию.
За клумбой, за кустами жасмина текла вечерняя дорога. Многоцветные
ручьи тротуаров двигались с разной скоростью - три в одну сторону, три в
противоположную, - людей там было мало, и Илья смотрел на них так, будто
искал знакомое, чем-то родное лицо, которое сразу бы узаконило смутное
чувство симпатии к этому городку, ответило взаимностью за весь Птичий Гам.
Калий, соседи? Нет, не то. Они хорошие люди, но все это не то, не то...
Надобно чудо, вспышка, случайный луч!
И чудо явилось.
На крайней, самой медленной дорожке, показалась невысокая женщина. Она
была в свободной рабочей куртке из дымчатого полиэфира и таких же брюках,
смуглое лицо дышало покоем, а чуть горьковатая и отрешенная улыбка, с
которой незнакомка прислушивалась к болтовне дочурки, как бы говорила:
"Да, милая, да, моя девочка... Ты - умница, ты все понимаешь. Но тебе пока
не дано знать, какой это отчаянный труд - ждать".
То, что девочка - дочь Незнакомки, не вызывало сомнений: сходство было
разительное. Остальное же Илья назвал бы даже не догадкой или
предположением, а узнаванием. Он узнал, с первого взгляда ощутил, как
дорог Незнакомке тот человек, чье отсутствие окрасило ее улыбку в горький
цвет.
- Ты хоть поела, Кузнечик? - спросила женщина. Девочка что-то ответила,
но Илья не расслышал что.
Серый ручей тротуара уносил его чудо, его Прекрасную Незнакомку, и ему
вдруг безумно захотелось окликнуть ее, остановить.
"Что ты ей скажешь, чудак? - одернул себя Илья. - Что тебе тридцать
два, четверть жизни, и эту жизнь согревают только вангоговские подсолнухи?
Что тебя поразила тайная музыка этой будничной фразы "Ты хоть поела,
Кузнечик?" - позабытой, из детства, там как-то слышанной, но не говоренной
им еще ни разу и никому. Или, может, скажешь, что Садовник без любви -
слеп и глух и нельзя ему в таком случае даже подходить к чужой душе..."
Это были грустные мысли. От них, наверное, потяжелел взгляд, стал
ощутимым - девочка вдруг оглянулась, помахала ему рукой.
Чудо кончилось.
Илья хотел отработанным методом самовнушения решительно подавить
смятение чувств, но в последний момент передумал:
"Это моя боль и моя жалость. Без них, конечно, можно прожить. Но тогда
я действительно буду глух и слеп... Поплачься, Илюшенька, поплачься. Это
можно. Нельзя только отчаиваться. Кажется, так ты собираешься увещевать
Анатоля?!"
САМОРОДОК
Занималось утро, и птицы приветствовали его приход. В открытое окно
врывались щебет и свист, трели и рулады, а рядом, в саду, изредка
вскрикивала какая-то и вовсе необыкновенная птаха: ее стремительное
"а-а-ах!" напоминало возглас восхищения.
Хор тоже ликовал.
"Ай Илья, ай молодец, - подумал Илья и прямо через окно выпрыгнул в
сад. - Прожить в Птичьем Гаме месяц и только сегодня все услышать... И
всего один голос узнать. Нет, постой. Разве это дикий голубь?.. Ай Илья,
ай молодец..."
Роса обжигала щиколотки, между деревьев витал легкий туман. Было так
рано и так вольготно, что Илья, кроме обычного комплекса упражнений,
выполнил еще и свою произвольную программу по спортивной гимнастике. И
хотя он дважды сбился, а на брусьях чуть вообще не сорвался, со спортивной
площадки Илья ушел с видом д'Артаньяна, только что вручившего королеве
небезызвестные алмазные подвески.
Он возвратился в дом. Позавтракал, продиктовал электронному секретарю
традиционный перечень поручений и решил отправиться на Днепр. Обживаться
так обживаться!
Но не успел Илья пройти и десяти шагов, как над головой мелькнули
красные "плавники". Двухместный гравилет - нарядный, новенький, с
улыбчивым лицом Солнца на борту - опускался на площадку перед домом.
- Егор!..
Они обнялись и замерли на миг, затем Егор отступил в сторону. На
подножке гравилета стояла стройная русая девушка. Илью поразило ее лицо:
удивительно чуткое, нежное и в то же время будто скованное неведомым
ожиданием. Такое выражение лица, отметил он про себя, бывает у тех, кто к
чему-то напряженно прислушивается, ловит даже тень звука. Или у... слепых.
- Это Оля! - сказал Егор и просиял. - Пятое крыло Стрекозы, Это жена
моя, Илюша.
"Господи, до чего же щедра жизнь! - подумал Илья, подавая руку гостье и
помогая ей сойти на землю. - Она одаривает всех детей своих, только надо
уметь разглядеть эти дары. И принять..."
- Я сию минуту раздобуду для вас свободный модуль. Или возьмите мой. Я
так рад...
- Нет, нет! - Егор замахал руками. - У нас всего шесть дней, свободных.
Мы летим в Сухуми. Представляешь, Оля сто раз писала о море, но ни разу...
не видела его...
Он сбился на слове "не видела" и смущенно замолчал.
- У нас есть два контура поливита, - пояснила Ольга. - И одни глаза на
двоих. Это очень много. Целое богатство.
- Я тоже мог бы... - начал Илья, но тут же понял, каким нелепым
покажется влюбленным его предложение, и перевел разговор на другое: -
Кстати, - поинтересовался он, - как вы со Славиком решили судьбу этой
диковинной машины? Только не подумай чего: я сам провалил экзамен, поливит
здесь ни при чем.
- Решит референдум. Мы пока предлагаем резко ограничить сферу его
применения. Во всяком случае, это не игрушка. И, тем более, не
развлечение.
- Спасибо, Илюша, - улыбнулась Ольга. - Ты не договорил, но я поняла.
Спасибо! Нам хватит одних... Я и так устаю во время сеансов: стараюсь
меньше двигаться, чтоб не потерять ориентацию. Непривычно все это...
- Как твой подопечный? - вспомнил Егор.
- Анатоль? - Илья неопределенно повел плечом. - Сложный случай. Почти
месяц составлял психологический портрет. Думаю, пора браться за дело
всерьез.
- Можно? - Ольга осторожно шагнула к Илье, и ее прохладные пальцы
пробежали по его лицу. Мгновенно и неощутимо - будто ветер вздохнул.
- Вот и свиделись, - сказала она довольно. - А то Егор мне все уши о
тебе прожужжал.
Он столько купался и нырял, что порядком устал от чередований зеленых
глубин, где было прохладно и сумрачно, и раскаленного пляжа.
По дороге в город Илья зашел в кафе "Таинственная сень" и выпил стакан
пива. Пиво было густое и светлое, будто свежий мед. Веселый
парнишка-программист, который обслуживал кафе, объяснил ему, что "сень" -
трава с Медеи, состоит она чуть ли не из одних витаминов, и если ее
добавлять к ячменю, получается пиво, лучше которого нет во всех Обитаемых
мирах.
Пешеходная тропинка заросла полевыми цветами. Рядом, за живой
изгородью, текли разноцветные ручьи самодвижущейся дороги. Оттуда долетали
голоса и смех, меж ветвей мелькали яркие женские платья. Здесь же было
тихо и сонно, равномерно чередовались тень и солнечный паводок, а чуть
дальше, на склонах холмов, облепленных молодым ельником, росла земляника.
Илья вошел в город.
Он успел полюбить Птичий Гам, похожий больше на ландшафтный парк, чем
на традиционный город. Единственное, что скрепляло его и что при большой
доле воображения можно было назвать основой планировки, - так это белые
кольца центров обслуживания да площади Зрелищ. Дома же располагались
вокруг них совершенно произвольно, на разной высоте, и издали походили на
грозди винограда. Такое сравнение, впрочем, показалось Илье не очень
удачным. Автономные модули, из которых слагались дома, отличались и
размерами, и расцветкой. Гирлянды! Причудливых форм гирлянды - так будет
точнее.
Как-то по контрасту - вокруг столько солнца, улыбок, радости - вдруг
вспомнился Анатоль: одинокий коттедж, вымученное лицо, мешковатый
коричневый свитер, привычка прятать руки.
"Нам пора повидаться, - подумал Илья. - В ближайшие дни. Промедление
может оказаться таким же опасным, как и моя прошлая поспешность".
Внезапно он остановился.
Вместо розового пластбетона - имитации мрамора - под ногами... белел
пушистый слой снега.
Небо вдруг провисло под тяжестью низких туч.
Срывалась поземка.
На заснеженном поле там и сям торчали кукурузные стебли, а дальше,
справа от Ильи, лежала укатанная машинами и санями дорога и по ней шла
группа людей. Он глянул влево. Там, шагах в тридцати от него, земля
кончалась, а далеко внизу горбилась ледовая спина реки.
"Что за наваждение?" - удивился Илья.
Он глянул на свои босые ноги. Они по-прежнему ощущали тепло
пластбетона, но ветер, ударявший в лицо, был вполне реальным и очень
холодным. И запахи... Много запахов. Снега, реки, далекого дымка, конской
мочи, раскрасившей дорогу желтыми мазками.
И звуки. Неестественно отчетливые для такого расстояния - он слышал
даже прерывистое дыхание людей, хотя они еще только сворачивали с большака
на кукурузное поле.
Их было шестеро. Илье хватило одного взгляда, чтобы все увидеть и
понять.
Сейчас должна состояться казнь. Убийство. Потому что четверо из шести
идут со связанными руками, не идут, а еле плетутся - простоволосые, босые,
в порванных гимнастерках, а один, самый маленький, все спотыкается о
кукурузные стебли, и лица этих людей - изуродованные, в сплошных
кровоподтеках - уже лишены всякой жизненной силы. Вся она, - это Илья
почувствовал сразу и безошибочно, - ушла на то, чтобы выстоять, чтобы
заслужить это утро и этот обрыв, как избавление от мук.
"Заслужить смерть, ибо жизнь в данной ситуации - есть цена
предательства". Эта мысль заставила Илью вздрогнуть. Он совершенно забыл,
где находится, хотя сразу разобрался в происходящем: шел, задумался и
оказался на площади Зрелищ. Где-то здесь, рядом, зрители. Идет
исторический фильм. Или документальный. Словом, обыкновенный
голографический сеанс с воспринимаемой средой. Массовый вид искусства,
который пришел на смену опостылевшему "театру настроения"... Об этом он и
подумал. Раньше. И тут же забыл обо всем на свете, ибо действо, которое
разворачивалось перед ним, было настолько реальное, настолько гнусное, что
он весь напрягся, сердце застучало тяжело и гневно.
- Шнель! - отрывисто бросил небритый автоматчик и ударил самого
маленького сапогом.
Опять налетел морозный ветер. Напарник небритого взвизг...
