Алексей Лютый. Рабин, он и в Африке Гут
страница №3
...ней одежды и столик с электрическим чайником. Устроивего в приличествующей случаю позе, менты дождались, пока в коридоре не
загремят грузные шаги тети Клавы, и бросились из кабинета врассыпную.
Уборщица, проводив их подозрительным взглядом, прошествовала в кабинет
и громко хлопнула дверью, давая всем понять, что беспокоить ее за работой
опасно. Однако менты, попрятавшиеся по разным углам, перебороли страх и
подобрались прямо к дверям, чтобы самим услышать, что произойдет дальше. Я
тоже здорового любопытства не лишен, поэтому слушал вместе со всеми.
Поначалу ничего, кроме обычного бормотания тети Клавы и монотонного шарканья
тряпки по линолеуму, слышно не было. Затем раздался какой-то сдавленный
хрип, грохот и звериный рык уборщицы. Опера тут же распахнули дверь,
абсолютно уверенные в том, что застанут тетю Клаву лежащей на полу в
состоянии глубокого обморока. Однако не тут-то было. Перед нашими глазами
открылась жуткая, страшная картина: разъяренная уборщица за ноги волокла к
выходу Жомова, все еще отчаянно сжимавшего в руках ножки стола.
— Это что такое? — грозно поинтересовалась она, кивнув головой в
сторону омоновца.
— Э-э, вещественное доказательство! — нашелся Рабинович.
— Вот и храните его в сейфе, — рявкнула тетя Клава так, что песчаный
лев поперхнулся бы от зависти. — Еще раз на полу посторонние предметы
увижу, будете у меня на потолке сидеть. Ясно?! — и вышвырнула Ваню из
кабинета так, словно это был не самый грозный борец с преступностью, а
старый, антисанитарный плюшевый мишка, несколько лет успешно скрывавшийся от
химчистки.
Вот такая у нас тетя Клава... Впрочем, я немного отвлекся. Вы уж
извините, просто вид Жомова в ступоре постоянно напоминает мне этот случай.
Правда, сейчас у Вани состояние было не столь критическое, как после промаха
в тире, но все равно сутки в духовке без капли влаги во рту даром для него
не прошли. Все-таки он у нас большой и до сих пор растущий, несмотря на все
законы физиологии. Поэтому без постоянной подпитки организма ему хуже всех в
нашей компании приходится.
Ваня наконец-то оторвался от бурдюка с вином и обвел присутствующих
подобревшими глазами. К тому времени в шатре уже накрыли на стол, если так
можно сказать о еде, поставленной прямо на скатерть, постеленную поверх
ковров. Жомов, наконец, решил, что пришла пора закусить, и, увидев меня,
попытался заманить внутрь окороком какой-то птицы. Не вышло! Я не настолько
идиот, чтобы за жалкий кусочек мяса блохам на клыки бросаться. И Сене меня
на ужин внутрь заманить не удалось. Пришлось Нахору выносить мне еду на
улицу на серебряном подносе. Что меня вполне устроило — хоть раз из
нормальной посуды поем, а то все время мою еду на пол, гады, бросают!
Мои менты, изголодавшиеся за день воздержания, набросились на ужин,
словно стая голодных питбулей. От Жомова с Поповым такого я еще ожидать
вполне мог, но вот предположить, что Сеня от них не отстанет, оказалось выше
моих сил. Впрочем, каюсь! Я ел тоже не как слепой кутенок и с копченой
грудинкой расправился в один присест. Затем вылакал большую миску воды и
улегся у входа, отдыхая от трудов праведных.
Блохи, ужин которым никто не подал, попытались было дикими скачками
преодолеть разделительную песчаную полосу, но, услышав мое грозное ворчание,
тут же ретировались и, истекая голодной слюной, строили коварные планы мести
за поруганную мечту о сладкой жизни. Ну и пусть себе мечтают! Хоть я и
следил за этой пиратской армией вполглаза, но еще не родилась та блоха,
которая мимо меня незамеченной проскользнуть сможет. Потренируйтесь сначала
на верблюдах, насекаторы проклятые, они тупые!
А тем временем насыщение моих ментов подходило к концу. Рабинович набил
брюхо первым и, залив ужин изрядной порцией вина, откинулся на подушки. За
все время принятия пищи никто не произнес ни слова. Даже Нахор молчал, не
приставая с расспросами, в ожидании, пока гости насытятся. Впрочем, так и
полагалось вести себя вежливому хозяину, к тому же запуганному Рабиновичем
возможным разоблачением махинаций с таможенными службами. Сеня первым решил
нарушить молчание.
— Ну-с, уважаемый, и далеко нам до Палестины? — Сеня не слышал
предыдущего разговора Попова с Жомовым, поэтому ему прощается такой дурацкий
вопрос.
— Кто такой Палестин? Не знаю никакой Палестин-малестин, — удивился
караванщик. — Ши-то за женщина? Красивый, наверное?
— Я вот думаю, не баран ли ты? — Сеня задумчиво посмотрел на Нахора,
а затем рявкнул: — Какая "женщина", идиот? Это страна. Скажи еще, что не
слышал о Крестовых походах и войне за Гроб Господень?
— Какой-такой гроб? За-ачим богу гроб? — еще больше удивился Нахор.
— Кито же его в гроб положит? Он же памятник... Тифу тебе, шайтан! Я хотел
сказать, он бессмертный!
Сеня, ошалевший от такой постановки вопроса, не сразу и нашелся, что
сказать. А когда ему удалось согнать в кучу мысли, разбежавшиеся в разные
стороны по нескольким кривоватым извилинам, Анд-рюша уже дожевал свое мясо и
жестом остановил Рабиновича, готового разродиться торжественной речью с
восхвалением умственных способностей караванщика.
— Сеня, только не ори, — сразу попросил он. — Мы уже с Нахором
разговаривали и поняли, что оказались в Египте. Причем, судя по всему, до
начала Крестовых походов еще далеко. Я не уверен, но мне кажется, что мы
попали примерно в ту же эпоху, по которой гуляли, когда искали Зевса.
Вопреки моим ожиданиям, Рабинович не начал орать, не стал махать
кулаками и обещать сделать из Попова свиной рулет. Честное слово, даже
скучно стало, когда Сеня лишь только удивленно вскинул брови и заявил, что
чего-нибудь подобного он от такого недоумка, каким, по его мнению, является
Андрюша, и ждал. Попов смиренно собрался выслушать следующую порцию
оскорблений, но ее не последовало.
— Ладно. Хрен с ней, с этой Палестиной, — пожав плечами, проговорил
мой хозяин. — Мы хотели маленький отпуск за свой счет с приключениями в
довесок, мы его и получили. Будем наслаждаться экзотикой. А ты, Андрюша, --
Рабинович ткнул в криминалиста пальцем, — изготовишь эликсир, чтобы он был
под руками в любой момент, когда мне домой захочется сорваться. Ясно?
— Да где же я тебе... — попытался было отмазаться Попов, но Сеня
бесцеремонно перебил его.
— А вот это меня не волнует, — ехидно заявил он. — Ты у нас
самостийно в алхимики записался, вот и выполняй свои непосредственные
обязанности.
Возражать на это утверждение Андрюша даже не пытался. Тем более что наш
караван-баши, заметив, что у гостей кончились вино и закуска, тут же
приказал слугам пополнить истощившиеся запасы. Гулянка тут же продолжилась с
новой силой. А когда к пирующим прибавились еще двое человек — помощники
Нахора, Аод и Хусарсеф (гав ты, имечко! язык сломаешь), — веселья заметно
прибавилось. К вечеру все шестеро налакались до такой степени, что стали
хором распевать "Ой, мороз, мороз..."
Аборигены, хоть и ничего не поняли в этой песне, но зато так усердно
подтягивали окончание каждой строки, что даже верблюды вздрагивали и
плевались в сторону шатра, а подчиненные Нахора раз двадцать врывались с
мечами в его палатку, каждый раз думая, что караван-баши пытает какая-нибудь
нечистая сила. На двадцать первый мне эта беготня надоела и пришлось рыкнуть
на надоедливых слуг. На них это подействовало сильнее, чем буденовский
пулемет на махновцев, и к шатру больше никто не приближался. Опять же на
выстрел того же пулемета.
Ближе к полуночи пирующие, наконец, после обмена традиционными
вопросами типа "ты меня уважаешь?" разбрелись спать. То есть разбрелись Аод
с Хусарсефом, а мои друзья, утомленные тяжелым дневным переходом и обильными
возлияниями после оного, свалились спать прямо там, где сидели. К тому
времени температура окружающего воздуха значительно упала, и я слегка
продрог. Решив размять затекшие конечности, а заодно провести и тщательную
рекогносцировку местности, я отправился в обход лагеря аборигенов.
Как и полагается в таких случаях, аборигены выставили на ночь стражу.
Мало ли какие бедуины вокруг шляться могут, готовым нужно быть ко всему!
Правда, даже поверхностная проверка выявила жуткие погрешности в караульной
службе караванщиков. Половина охранников резалась при помощи костей животных
в какую-то дурацкую игру, четверть поглощали пищу, пережевывая ее с таким
треском, что по сравнению с ним даже носорог на стекольной фабрике казался
бы сверхбесшумным ниндзей. Ну а остальная часть охраны просто бесцельно
слонялась между костров. Причем эти горе-воины передвигались так, что все
время сами находились на свету и из-за отблесков пламени совершенно не могли
видеть того, что происходит в темноте.
В общем, не охрана, а полная самодеятельность. Если бы у нас в России
бандиты каждое свое логово таким образом охраняли, то менты тогда и без
ОМОНа спокойно бы обошлись — приходи и бери всех преступников голыми
руками! Такого безобразия Ваня, конечно бы, не пережил и тут же принялся
обучать аборигенов несению караульной службы. Хотя бы для того, чтобы в
будущем не остаться без работы. Впрочем, Жомов спокойно спал и проверкой
постов заниматься не имел возможности. Поэтому мне пришлось взять в свои
лапы и зубы охрану каравана от возможного налета какого-нибудь пустынного
варианта карибских пиратов.
Спать мне совершенно не хотелось, даже сам не знаю, почему именно.
Чтобы не помереть от скуки и не покрыться инеем в резко изменившейся
температуре окружающей среды, я принялся наматывать круги по лагерю, то и
дело пугая ротозеев караульщиков своими внезапными появлениями. В общем, нес
службу и никому не мешал, но мой благородный порыв никто не оценил. Более
того, меня самым наглым образом оплевали!
Обходя лагерь, мне несколько раз приходилось пробегать мимо лежавших на
пузе верблюдов. Большинство из них никакого внимания на меня не обращали, но
особо раздражительная животина фыркала носом и чмокала губами при каждом
моем появлении. Каюсь, сам виноват, что на эти знаки презрения и
недовольства внимания не обращал, но кто же мог предположить, что эта
проклятая скотина так метко плюется?! Она же так харкнула, когда я в пятый
раз мимо пробегал, что мне показалось, будто на меня ведро клея с размаху
вылили. Как бежал, так и поехал юзом по песку, даже глаза от неожиданности
не сразу продрать смог. Ну, а уж когда сумел гляделки свои разлепить, я этим
скотам задал жару!
Кусать, конечно же, вонючие верблюжьи ноги я не стал, но рявкнул на них
по первому классу. Может быть, до льва и не дотянул, но этим тварям горбатым
вполне хватило. Те, кто спал, проснулись в один миг и, совершенно не
понимая, что делают, помчались по головам остальной части стада в
направлении шатра Нахора. Их соплеменники, затоптанные первой волной, решили
также не оставаться в стороне от всеобщего веселья и, издавая гортанные
звуки, помчались за первыми в погоню. А я им еще и скорости прибавил, прыгая
рядом и истошно вопя.
Когда первые верблюды докатились до подножия бархана, гребень которого
украшал цветастый шатер Нахора, в лагере караванщиков уже царил переполох.
Однако люди, видимо, из-за большого срока общения со своими кривогорбыми
подопечными совсем отупели и, не зная, что делать, бестолково метались по
лагерю. Верблюды же, на радость немногочисленным зрителям в моем лице,
решили устроить большой конкурс и в качестве первого барьера взяли штурмом
шатер, где мирно почивали менты. Поняв, что мой Сеня сейчас может быть
безжалостно затоптан, я попытался остановить стадо, подавшееся в бега, но
меня снова самым наглым образом оплевали. В этот раз на ходу!
Разозлившись, я было решил изменить свой вкус и попробовать на зуб
свежей верблюжатины, но поганить пасть их мерзким мясом мне не пришлось.
Смятая первыми животными аборигенская палатка неожиданно вернулась в
исходное положение. Правда, в высоте она потеряла десяток сантиметров, но
зато обзавелась руками с пудовыми кулачищами. Это Ваня Жомов, спросонья
решив, что какие-то вероломные враги пытаются сделать ему "темную",
распрямился во весь рост и вслепую пошел крушить верблюдов направо и налево.
Вскоре вся гужевая часть каравана лежала перед ним аккуратной кучкой, а
уйти в пустыню удалось только тем двум верблюдам, что удостоились чести быть
единственными существами, кто безнаказанно смог наступить на омоновца. Ваня
еще пару минут буянил, выискивая неведомых врагов. Он размахивал кулаками,
орал и таскал на себе по территории лагеря шатер Нахора со всем его
содержимым — с подушками, коврами, вином, ментами и совсем очумевшим
караван баши.
Остановился Ваня только тогда, когда, сделав почетный круг по лагерю и
сокрушив все, что попалось под его могучие кулаки, вновь вернулся к складу
верблюдов и, уткнувшись в него головой, свалился на песок, окончательно
запутавшись в пологе шатра. Извлечь оттуда омоновца удалось только при
помощи длинных ножей, да и то на осуществление этой операции потребовался
весь остаток ночи и половина утра.
Правда, Ване эта операция только пошла на пользу. Пригревшись в тепле
шатра, собственноручно превращенного им в спальный мешок, Жомов растратил
всю свою жажду деятельности и спокойно проспал до тех пор, пока его не
выволокли на свет божий. Сеня с Поповым и вовсе не проснулись даже во время
ночного забега по лагерю. И, судя по тому, сколько воды утром выпили оба,
вино у Нахора обладало сверхсильным похмельным эффектом. То есть, грубо
говоря, не вино это было, а обычная бормотуха. И счастливое выражение лиц
моих ментов во время потребления оного напитка объяснялось отнюдь не
божественным вкусом вина, как это я думал раньше, а обычной нестерпимой
жаждой.
Самого маленького караван-баши в складках разрушенного шатра удалось
разыскать не сразу. Как, впрочем, и разбудить. Нахор из чувства вежливости,
видимо, вчера решил не отставать от гостей по части выпивки и, когда его
помощники уползли восвояси, он еще продолжал пить с моими ментами. Ровно до
того момента, пока не свалился мордой в рагу. Утром он осушил бурдюк воды,
опохмелиться наотрез отказался и, отдав распоряжение отправляться в путь,
больше не произнес ни слова, с немым удивлением глядя на моих друзей,
довольно резво передвигавшихся по округе.
В путь мы отправились ближе к полудню, и хотя Андрюша ворчал, что время
обеденное, нужно сначала перекусить, а потом ехать, на его стенания никто
внимания не обращал. Моих ментов погрузили на верблюдов, а я решил
передвигаться на своих четырех, поскольку, как вы сами понимаете, после
того, как половину ночи вылизывал шкуру от их вонючих слюней, особой любви к
этому горбатому быдлу не испытывал.
Кроме меня, езде верхами воспротивился только Андрюша, у которого
давно, со времен английских путешествий, установилась стойкая неприязнь к
лошадям в частности и к парнокопытным вообще. Узнав, что ему предстоит ехать
на верблюдах, Андрюша изо всех сил решил воспротивиться этому. Чтобы
доказать всю невозможность такого способа передвижения, он даже бросился
ноги у верблюдов задирать, показывать всем копыта и дебатировать по поводу
антагонистических отношений между ним и данным видом травоядных. При этом
был настолько красноречив, что трое караванщиков расплакались, а тот
верблюд, у которого он копыта считал, соседнему животному в морду плюнул.
Видимо, от презрения к тем представителям парнокопытных, которые так долго и
жестоко терроризировали несчастного Попова. Можно подумать, сам был из
другого теста! Сеня, дослушав речь до конца, пожал плечами.
— Ладно, Андрюха, уболтал, можешь не ехать на верблюде, — кивнул
головой мой хозяин. Попов расцвел. — Можешь идти пешком!
Андрюша понял, что при всем богатстве выбора другой альтернативы не
будет. Либо он составит мне компанию в пешей прогулке по пустыне, либо
заберется на спину верблюда и поедет дальше с относительным комфортом. Попов
выбрал второе и тут же взобрался на спину того самого животного, которое
совсем недавно плевком выразило свое презрение к антипоповским настроениям
среди представителей парнокопытных. Видимо, для того, чтобы заверить
страдальца в своих самых лучших намерениях, верблюд повернул голову к
эксперту и начал шамкать губами, старательно подбирая умные и добрые слова.
Попов это понял по-своему.
— Я тебе сейчас плюну, скотина поганая! — рявкнул он, замахиваясь на
верблюда дубинкой.
Несчастное животное оторопело. Мало того, что его поступок истолковали
неверно, так еще и дубинками стали махать и выкрикивать оскорбления прямо в
морду. Шокированный верблюд, оглушенный вдобавок мощными децибелами, потерял
сознание и рухнул на передние ноги. Туша Попова тут же смяла собой первый
горб и покатилась на песок. Я-то в сторону отскочить успел, а вот оплеванный
собратом по разуму верблюд все еще стоял на месте, раздумывая, за что ему
была такая немилость. В него-то Андрюша и врезался. Бедное животное, не
успев отойти от первого шока, получило второй и начало заваливаться на бок,
прямо на своего соседа!..
Ох, не знаю, сколько времени мы во второй раз занимались бы раскопками
каравана, если бы не Ваня Жомов. Вмиг сообразив (чего по его внешнему виду
никогда не скажешь!), чем каравану грозят последствия падения верблюда, он
одним броском оказался рядом с животным и, поймав его одной рукой, возвратил
в вертикальное положение. По рядам караванщиков пронесся громкий вздох
облегчения.
— Андрюша, не шали, блин, — ласково пожурил Попова омоновец. --
Хочется пешком топать, так иди. И нечего, в натуре, верблюдов по всей
пустыне раскидывать.
— А я нарочно, что ли? — вскакивая на ноги, накинулся на Жомова
Андрюша. — Ты же сам видел, что эта скотина проклятая меня сначала оплевать
хотела, а потом еще со спины скинула. Что мне делать теперь прикажешь?
— Равняйсь, смирp-рно! — рявкнул Жомов. — На верблюда шаго-ом
м-марш!
— Ты не охренел? — оторопело уставился на него Попов.
— Сам же просил, чтобы я тебе приказывал, — Ваня так искренне
удивился, что, были бы у меня руки, я бы схватился ими за голову. А так
пришлось сделать вид, что я блох на себе ловлю.
— Да пошел ты... в стройбат газоны красить! — обиженно буркнул Попов,
скинул с ближайшего верблюда погонщика и залез на спину животному,
оторопевшему настолько, чтобы не оказать никакого сопротивления такой
беспардонной смене седока.
Уж не знаю, то ли верблюды намного тупей, то ли пугливей лошадей
оказались, но предать обструкции Попова, только что жестоко надругавшегося
над их собратьями, даже не пытались. Сброшенный на песок погонщик удивленно
посмотрел по сторонам, а затем забрался на свободное животное. Нахор
печальным взглядом окинул караван и, скривившись от головной боли, махнул
рукой, приказывая отправляться в путь.
Если честно, рассказывать о нашей поездке через пустыню практически
нечего. Не знаю, как вам, но лично мне ничего привлекательного в желтых
безжизненных просторах найти не удавалось. Почти всю дорогу я развлекался
легкими издевательствами над верблюдами. Благодаря сложившимся ночью
отношениям наша неприязнь была взаимной, и мне не стоило ровно никакого
труда довести любое вьючное животное нашего каравана до белого каления и
заставить его харкаться в разные стороны. Причем я всегда старался сделать
так, чтобы на верблюжьей линии огня оказывался его собрат по разуму.
Чаще всего это удавалось, и оскорбленное плевком в круп горбатое
существо тут же разворачивалось, чтобы отплатить той же монетой своему
обидчику. В этот раз меня уже на линии огня не оказывалось. Зато там
находился абориген-наездник. Плевок, естественно, доставался ему, а
некультурное животное тут же зарабатывало пару батогов и начинало страстно
мечтать только о том, чтобы освободиться от погонщика и вдоволь расплеваться
со своим двугорбым обидчиком. В итоге мне удалось перессорить всех вьючных
членов каравана, и я с наслаждением предвкушал, как вечером они начнут
всеобщее оплевывание.
Остальные члены нашей команды развлекались каждый по-своему. Сеня,
например, пополнял свои географические знания. Что, впрочем, не особо ему
помогло. Я краем уха слышал, о чем он говорит с Нахором, когда от
перессоривания верблюдов отдыхал, но четко уяснить для себя, куда именно мы
попали, так и не смог. То есть наше географическое местоположение было
относительно известно — мы в Египте; на юге находятся кушиты (эфиопы
по-нашему), на западе гнездятся ливийцы, а проход на восток контролирует
племя амаликитян. Сами караванщики были из Персии, а по Африке шатались
исключительно ради добычи слоновой кости, которую сейчас везли в Мемфис,
чтобы продать, купить папирус и везти его домой. Где снова продать, купить и
так далее. В общем, нелицензионные "челноки". С этим все ясно. А вот в какую
именно эпоху нас угораздило забраться, ни мне, ни Рабиновичу определить не
удалось.
Пока Сеня вытягивал из Нахора информацию, Попов с Жомовым развлекались
каждый по-своему. Андрюша, обнаружив, что его верблюд загружен слоновой
костью, а не съестными припасами, страшно расстроился и всю дорогу пытался
найти способ, как стянуть со спины впереди идущего животного какой-нибудь
баул. Что он только не пытался изобрести, но ничего лучше аркана так и не
придумал. Попытки с двадцатой ему удалось добросить петлю до чужого
верблюда, а еще через десять попыток зацепить цель. Ею, правда, оказался не
баул, а погонщик, оказавшийся после рывка Андрюши на песке. Попов тут же
отбросил веревку в сторону и сделал вид, что страстно увлечен
рассматриванием бездонного неба, а поверженный им наездник, так и не сумев
сообразить, что же сбросило его со спины верблюда, как был с веревкой на
шее, так и бросился догонять свое животное.
Ваня Жомов, не переносивший безделья, попытался размять затекший ум
преподаванием аборигенам воинского устава. И для начала решил их обучить
передвигаться на верблюдах правильным строем. Эта нехитрая операция
почему-то жутко напугала караван-баши, и он принялся умолять Рабиновича
остановить Ваню. Сеня рыкнул на омоновца, и тот, обидевшись на весь белый
свет, снова взялся за чистку пистолета. Причем делал это так усердно, что я,
если честно, испугался за воронение его ствола. Еще сдерет его к котам
облезлым! Останемся тогда без единственного в отряде оружия.
Впрочем, переживал я, естественно, зря. Жомов оружие любил и
изуродовать пистолет мог только в состоянии буйного помешательства. Такой
казус омоновцу пока не грозил, и я, успокоившись, принялся вновь
терроризировать верблюдов. Чем и занимался до самого вечера, когда на
горизонте появились неясные очертания каких-то странных построек и необычных
деревьев. Честное слово, поначалу я решил, что это мираж, но затем отчетливо
уловил запах влаги, дыма и навоза. Судя по всему, мы приближались к
какому-то поселению, и караван-баши в ответ на немой вопрос Рабиновича
подтвердил мои догадки.
— Мемфис, — взмахнув рукой в сторону населенного пункта, произнес он.
— Приехали типирь. Скора отидихать будим.
А вот это уже было намного лучше, поскольку безлюдная пустыня уже
успела нам порядком поднадоесть. Да вы сами подумайте, разве может
нормальный милиционер долго обходиться без людского общества, не имея ровно
никакой возможности ни для разгона манифестаций, ни для разгрома
бандформирований, ни даже для элементарной проверки документов?! Подумали?
Вот теперь вам, наверное, понятно, почему мои менты дружно грянули "ура!",
заставив половину погонщиков и три пятых всех верблюдов обделаться от
испуга.
Глава 4
Караван вышел на окраину Мемфиса, когда уже начинало темнеть. Нахор
торопился, стремясь попасть в крепость до закрытия ворот, поскольку ночевать
в бедных кварталах за городскими стенами считал опасным. Некоторое время он
даже гнал своего верблюда бегом, и Рабиновичу, ехавшему следом, пришлось
изрядно попотеть, чтобы заставить непонятливую животину двигаться с
требуемой ему скоростью. Сеня и пятками верблюда молотил, и орал на него.
Даже за горб укусить попытался, но ничего не помогало. Если бы не Мурзик,
вовремя пришедший хозяину на помощь, отстал бы Сеня от каравана и провел бы
ночь, кукуя под городскими стенами.
Окрестности Мемфиса произвели на ментов крайне отрицательное
впечатление. Кривобокие дома, крытые гнилым камышом, загаженные улочки с
кучами грязи и мусора на каждом углу и отвратительная вонь, которую,
казалось, можно было резать ножом, вызывали у них если не отвращение, то
презрительную брезгливость точно. В общем, при поездке через эти убогие
кварталы у доблестных сотрудников российской милиции создалось впечатление,
что они совершают экскурсию по поселению бомжей в центре городской свалки.
— Блин, узнала бы мама, где я шляюсь, заставила бы три часа в ванной с
хозяйственным мылом драиться, — расстроено буркнул себе под нос Попов, но
его откровения услышали.
— А спинку тебе тоже мама трет? — ехидно поинтересовался Рабинович.
— Нет, кот ее помогает, — зардевшись, огрызнулся Попов. — И вообще,
не лезь в мои личные дела!
— Даже и не собирался, — Сеня простодушно заморгал глазами и так
энергично пожал плечами, что едва не свалился со спины верблюда. — Просто
факты собираю, чтобы быт великих искателей приключений для истории
увековечить, — Рабинович скромно потупился. — Я ведь книгу про нас пишу.
"Идиоты и я" называется...
— Что, серьезно? — удивился Жомов. — Ты только теще моей ее не
показывай. Не поверит. Она и так моей Ленке говорит, что та с дураком
связалась, а так подумает, что я и вовсе с ума сошел.
— И она права, — тяжко вздохнул Рабинович. — Есть у тебя ум, да
пустосум. Смысл тебе объяснять, только время терять! — и, увидев, что Ваня
быстро заморгал, пытаясь оценить величину оскорбления, махнул рукой. --
Ладно, проехали. Теще своей привет передай. Скажи, что я ей целую главу в
монографии посвящу!
Однако Жомова такая отмазка не удовлетворила. Он пришпорил своего
верблюда, стараясь сблизиться с Рабиновичем для одарения оного
подзатыльником, но в этот момент караван, возглавляемый Нахором, достиг,
наконец, городских ворот, Тут же от стен отделились два низкорослых мужика в
жилетках из дубленой кожи и, схватив короткие копья наперевес, преградили
дорогу караван-баши.
— Стоять на месте, бродяги! — рявкнул один из стражников. — Куда
претесь, вонючие персы? Для вас места тут нет. Ищите себе приют где-нибудь
на помойке!
— Изивини, почитенный, — вежливо склонил голову Нахор. — У мине
пиропуск и-есть...
— Это кого этот прыщ писклявый бродягами назвал? — перебил его Жомов,
выезжая вперед. — Ты, чмо подворотное, кого на помойку отправить
собрался?..
И, не дожидаясь ответа, Ваня свесился со спины верблюда и отвесил
звонкую оплеуху стражнику. Медный шлем слетел у того с головы и расплющился
о стену. Сам абориген полетел следом и, припечатавшись к той же стене, но
немного ниже оттиска шлема, плавно сполз на землю, пуская слюни изо рта.
Жомову этого показалось мало. Он спрыгнул с верблюда, подошел ко второму
охраннику и, вырвав у него копье из рук, сломал древко о колено.
Перепуганный стражник попытался заорать, чтобы позвать кого-нибудь на
помощь, но Жомов успокоил его, приложившись дубинкой по маковке шлема.
Видимо, этот головной убор оказался стражнику слишком велик или был
изготовлен с добавлением резины. Он очень легко опустился вниз, скрыв под
собой голову стражника полностью. Тот взмахнул руками, словно собирался
улететь от настигшего его позора в лице Вани Жомова, но затем передумал и
кардинально изменил направление, плавно спикировав вниз. Омоновец посмотрел
по сторонам, выискивая еще какой-нибудь заменитель боксерской "груши", и, не
найдя ничего подходящего, сокрушенно вздохнул.
— Ну что, поедем или стоять в воротах будем, словно Нигматуллин на
чемпионате мира? — поинтересовался он у оторопевшего от неожиданности
Наxopa.
— Ай-ай-ай-ай-ай, пилохо получилось, — горестно вздохнув, покачал
головой караван-баши. --
зачем солдата обидел? Теперь нас арестовывать будут.
— По хрену. Пусть попробуют, — хмыкнул Ваня и, шлепнув верблюда по
крупу, принудил его войти в ворота.
Караванщику ничего другого не оставалось, кроме как попытаться
проверить утверждение Жомова. Снова горестно вздохнув, он подстегнул
замешкавшегося в воротах верблюда и направился к ближайшему постоялому
двору. Караван гуськом последовал за ним, и лишь Ваня со своим верблюдом
немного задержался в воротах, тщетно надеясь, что нагловатые стражники
придут в себя и дадут ему возможность отвесить им еще пару тумаков. Однако
тс не подавали признаков жизни и расстроенному Жомову пришлось без
продолжения спарринга догонять друзей.
Внутри крепостных стен Мемфис даже в потемках (а может, именно
благодаря им?) выглядел вполне прилично. Улицы были вымощены камнем и
казались относительно чистыми, крысы в роли патрульных на перекрестках не
барражировали, дома, хоть и страдавшие прямолинейным кубизмом, мы глядели
довольно ровно и добротно, да и жуткая вонь предместий сюда не доносилась,
сменившись довольно приятным ароматом жаркого и благовоний. В общем,
внутренний город показался ментам вполне приспособленным для отдыха местом.
К удивлению ментов, во время путешествий привыкших к тому, что
постоялые дворы всегда заполнены до отказа, тот, в котором остановился
караван, до удивления напоминал российские питейные заведения ранним утром.
То есть был почти безлюден, если не считать пары мужиков в мешковатых
одеждах, отдаленно напоминающих греческие туники, и с синюшными рожами, до
боли в груди похожими на физиономии наших синяков; четверых смуглолицых
игроков в кости за дальним столиком да разбитной девицы, развалившейся на
скамейке в углу.
Все присутствующие дружно обернулись навстречу вошедшим, а девица,
увидев бородатых персов в сопровождении наряда милиции, тут же поднялась со
своего места и пошла навстречу. Жомов нежно оскалился, посмотрев на
аборигенов, и те тут же отвернулись, продолжив заниматься своими делами.
Ваня разочарованно вздохнул и толкнул в бок Рабиновича, не сводившего с
девицы глаз.
— Блин, Сеня, и тут подраться не с кем! — сокрушенно проговорил он.
— Ну что это за отпуск, когда даже развернуться как следует не получается?
— Слушай, Жомов, если у тебя кулаки чешутся, то иди на улицу, --
раздраженно ответил кинолог. — Я там сарай видел с быком в стойле. Вот иди
к нему и бейте друг другу морды, сколько хотите!
— Да я бы с радостью, — хмыкнул омоновец. — Только ведь он сдачи мне
не даст.
Жомов хотел еще что-то сказать, но не успел — девица подошла к ним
вплотную. Выглядела она года на двадцать два. Красивые черные волосы волнами
опускались на плечи, высокие груди вздымались от вздохов, словно морские
волны при девятибалльном шторме, а правильные черты лица озаряла улыбка. В
общем, выглядела она так, что даже однолюб Ваня, которого жена к тому же
запугала настолько, что он на девушек старался даже не смотреть, застыл,
разинув рот. А девица остановилась прямо перед Сеней и грациозно положила
ему руку на плечо. Рабиновича словно током ударило.
— Хелло, мальчики! Поразвлечься не желаете? — певучим голосом
произнесла она.
Теперь током ударило Жомова.
— Пошла отсюда, шалава, а то в отдел заберу! — рявкнул он. — Там
тебя в камере так развлекут, что неделю в туалет ходить не сможешь!
С девицей мгновенно произошла разительная метаморфоза. Улыбка сползла с
ее лица, плечи опустились и груди ушли куда-то внутрь, видимо, решив, что
лучше будет не высовываться. Девица сникла, раза два или три открыла рот,
словно проглатывая заготовленную заранее фразу, а затем совершенно
неожиданно для ментов зарыдала, уткнув лицо в руки. Все трое
путешественников (вместе с Мурзиком!) оторопело уставились на нее.
— Нет, я, конечно, видел, как может расстроиться женщина, когда не
получает того, чего хочет, но чтобы так реветь?! Да по какому поводу? --
покачав головой, удивленно проговорил Рабинович. — Чудеса какие-то. Может
быть, тут из мужиков, кроме евнухов, никого не осталось?
— Да нет, Сеня, это еще цветочки. Вот моя Ленка, когда я ей норковую
шапку отказался купить, такое мне устроила... — Жомов оборвал себя на
полуслове и махнул рукой. — В общем, женишься, поймешь, что к чему.
Выучишься!
— Нет уж, благодарю покорно, — замахал руками Рабинович. --
Предпочитаю остаться не ученым, но холостым. А то вдруг еще вот такое
плаксивое существо попадется, придется по дому в болотных сапогах ходить и
Мурзика в аквалангисты переквалифицировать.
— Да что вы к девушке пристали, — вступился за даму, продолжавшую
реветь во весь голос, Попов. — Вы у нее спросили, может быть, она есть
хочет! Девушка, хочешь есть?
Плаксивая аборигенка замолчала так же резко, как и начала свое соло для
всхлипов со слезами. Она оторопело уставилась на Андрюшу, абсолютно
отказываясь верить в то, что услышала, а затем вдруг завопила истошным
голосом так, что у троих друзей, да и не только у них, барабанные перепонки
заложило:
— Ничего вы не понимаете! Всю жизнь стараюсь сделать кому-нибудь
приятное, принести радость людям и всегда натыкаюсь на скотскую
неблагодарность. Даже сейчас... когда я... вот вам вся... а вы, эх! — и,
разразившись новыми потоками слез, девица бросилась прочь из трактира.
— И чего я такого сказал? — удивленно поинтересовался Попов, глядя ей
вслед.
— Просто, Андрюша, дамочка испугалась, что, кроме дуры, каковой
является от рождения, она станет еще и жирной уродиной благодаря твоей
заботе, — пояснил Рабинович. — Приобретения такой фигуры, как у тебя,
девица бы не перенесла!
— На себя посмотри, дистрофик длинноносый, — обиделся на него Андрей.
— А между прочим, хорошего человека должно быть много.
— Если в тебе и жил когда-то хороший человек, но он давно благополучно
почил в залежах сала, — парировал Рабинович, и неизвестно, в какие еще
дебри казуистики забрался бы их разговор, если бы в этот момент у Сени под
носом не завопил Иван. Шлепнув Рабиновича по плечу так, что тот едва не
зарылся вместе с носом в доски трактирного пола, Жомов помчался к местной
стойке бара.
— Мужики, там, похоже, местное пиво дают! — вопил он на ходу. --
Ищите столик, а я пока для затравки по кружечке нам организую.
Кинолог с экспертом переглянулись, но продолжать словесную дуэль не
стали. Оба знали друг друга тысячу лет и прекрасно понимали, что в их споре
никогда не будет победителя. И весовые категории у них разные, и уровень
интеллекта не идентичный, да и словарный запас здорово разнится по объему.
Причем у Попова основное место в голове занимали термины, относящиеся к
приему и приготовлению пищи, а Сеня Рабинович мог бы с утра до вечера
говорить о получении прибыли с каждого рубля и женщинах, эти несчастные
рубли растрачивающих. В общем, Рабинович, он и в Африке Рабинович.
Андрюша с Сеней еще раз переглянулись, постаравшись этими взглядами
отравить друг другу оставшуюся часть жизни, и поспешили к стойке, чтобы не
попасть к шапочному разбору. Занимать заранее столик никто из них не стал,
решив, что сидячее место — дело наживное, а пиво, оно ведь и кончиться
может. Поэтому, когда Ваня умудрился заграбастать по три кружки хмельного
напитка в каждую руку и обернулся, чтобы поделиться с друзьями, он никого из
них не увидел. Более того, все немногочисленные столики в забегаловке уже
были заняты.
— Поп, блин, убью гада! — завопил Иван, оглядываясь по сторонам. --
Сейчас ты, кабан толстый, и стол и пуфик мне одновременно заменишь.
— Ты чего орешь, идиот? — полюбопытствовал Попов, выныривая из давки
у стойки с двумя кружками пива в руках. — Крайнего нашел?
— А ты еще скажи, что евреи во всем виноваты! — отрезал Рабинович,
нарисовываясь рядом. Две полные кружки были зажаты в его ладонях, а еще две
он прижимал к бокам локтями. — Чего ты опять стрелки переводить надумал?
— Да пошли вы все... компрессию ведрами таскать! — Жомов устал их
слушать и устремился к ближайшему столику.
Не обращая никакого внимания на то, кто именно занимает места, Ваня
опустил свою пятую точку на скамейку и проехался по ней до конца, сметая
всех на своем пути. Грохнув кружками с пивом об стол, он так цыкнул на
аборигенов, занимавших скамейку напротив, что тех буквально ветром сдуло
из-за стола, вымело из трактира на улицу, и больше их в этом кабаке никто и
никогда не видел. Вот она, сила омоновского убеждения!
Сеня и Попов тут же заняли их места и глотнули из своих кружек. Напиток
и вправду походил на пиво, только был несколько горче, чем требовалось по
ГОСТу, и здорово шибал в нос запахом каких-то трав. Рабинович причмокнул
губами, одобрительно хмыкнул и осушил одну из своих кружек до дна.
Попов завистливо посмотрел на него и потребовал у друзей разделить пиво
поровну.
— Ты мне тут со своей уравняловкой коммунизм не устраивай! — сердито
буркнул он. — Кто не успел, тот не съел. А кому выпить мало, пусть утрет
хлебало.
Попов потряс головой, стараясь сообразить, к чему Сеня это сказал.
Рабинович хитро прищурился в ответ и выпил еще полкружки.
Караванщики к тому времени успели распределить все сидячие места в
кабаке. Однако в ответ на экспансию Жомова вынуждены были потесниться,
освободив краешки скамеек для своих товарищей, побитых и оскорбленных
бессовестным омоновцем, перестали обращать на ментов внимание и занялись
обсуждением местных рыночных отношений. Трое друзей, оккупировав
шестиместный столик, сидели в относительном комфорте и свысока поглядывали
на персов. Андрюша Попов маленькими глоточками цедил местный аналог пива из
кружки, завистливо-обиженно посматривая на своих друзей. Его взгляд вдруг
напомнил Сене грустную морду Мурзика, вынужденного в окошко наблюдать за
собачьими свадьбами, и Рабинович сдался. Отобрав две кружки у Жомова, он
придвинул их Попову. Андрюша расцвел, а в ответ на попытку омоновца вернуть
себе утраченное добро Рабинович стукнул его по рукам.
— Оборзел, Ваня? Считать не умеешь? — рявкнул он на друга. — У всех
по четыре кружки. Куда же ты, быдло ментовское, свои лапы тянешь?
— От мента и слышу, — буркнул омоновец, но чем возразить арифметике
Рабиновича, придумать так и не смог.
Объемы пива постепенно подходили к концу, и друзья начали подумывать о
том, что не мешало бы что-нибудь и сожрать. Сеня пристально посмотрел на
караван-баши, пытаясь взглядом принудить его раскошелиться на ужин. Однако
Нахор, видимо, решил, что с прибытием в Мемфис строить из себя
гостеприимного хозяина больше не стоит. Перс старательно прятал глаза и
делал вид, что вообще не знаком с ментами. Рабинович, оторопевший от такой
наглости, собрался уже встать с места и вправить изменчивому персу мозги, но
в этот момент он обратил внимание на худощавого человека, вынырнувшего из-за
стойки. Парень до боли в сердце напомнил Сене брата, которого, кстати,
никогда не было, но иметь очень хотелось. Вот только передвигался он так,
как ни один уважающий себя Рабинович ходить бы не стал, — сгорбившись,
втянув голову в плечи и немощно шаркая ногами. Сеня удивленно нахмурился, а
парень, не обращая на него внимания, поплелся к столику, за которым сидели
смуглолицые игроки в кости.
— Оплатите счет, пожалуйста, — дрожащим голосом проговорил он,
обращаясь к подвыпившей четверке.
— Нэт серебра, — радостно ухмыльнувшись, ответил один из них --
небритый и широкоплечий.
— Счет оплатите, пожалуйста, — парень явно не рассчитывал, что его
просьбу выполнят, но отступать, видимо, не имел права.
— Э-е, ты что, не русский? — удивленно поинтересовался еще один из
игроков. — Тебе говорят, нэт у нас серебра!
— Тогда платите штраф, — вынес новое предложение Сенин "брат". В
ответ все четверо дико заржали.
Жомов, также обративший внимание на эту сцену, начал было подниматься
со своего места, но Рабинович жестом остановил его. Отцепив дубинку от пояса
и проверив ее на гибкость, Сеня неторопливо подошел к умирающим от смеха
игрокам и, не говоря ни слова, звезданул одного из них — широкоплечего и
небритого — "демократизатором" по голове. Тот икнул и сполз под стол,
решив, видимо, что там будет комфортнее. Остальные мгновенно замолчали,
испуганно глядя на дубинку в Сениных руках.
— Оплатите счет, — грозно посоветовал он, поигрывая
"демократизатором".
— Э-е, не убивай, брат, — затараторил второй остряк, отцепляя от
пояса кошель. — Серебро возьми, золото возьми, но не убивай. Слышишь,
брат?!
— Не брат ты мне, гнида черножопая, — покачал головой Рабинович и
стукнул наглеца, посмевшего объявить всем о мнимом родстве, дубинкой по
голове, одновременно выхватив у него из рук кошелек. Смуглолицый тут же стек
вниз, присоединившись под столом к своему товарищу.
— Сколько они тебе должны? — поинтересовался у паренька Сеня. Тот
назвал сумму.
— Быстро заплати, — приказал Рабинович двум оставшимся за столом
любителям азартных игр, пряча за пазуху экспроприированные ценности (а как
же? нужно же компенсацию взять за оскорбительное навязывание в родню!).
Смуглолицые, трясясь от страха, бросили на стол несколько кусочков серебра
и, наплевав на своих товарищей, как совсем недавно верблюды на Мурзика,
умчались прочь из кабака. А Сеня повернулся к пареньку.
— Не бойся, больше они к тебе приставать не будут, --
покровительственно проговорил он. — Как тебя зовут?
— Иисус... — Рабинович поперхнулся и выронил из рук дубинку, --
...Навин, — Сеня облегченно вздохнул и поднял с пола персональный ударный
инструмент.
— Фу, как ты меня напугал, — пробормотал он в то время, как новый
знакомый не сводил с него удивленно-благодарного взгляда. Рабинович
пристегнул дубинку на пояс, похлопал паренька по плечу и лишь только тогда
сообразил, с кем именно он разговаривает.
— Что-о-о?! Иисус Навин?! — Рабинович поперхнулся повторно. — А год
сейчас какой?
— НУ ЧТО ТЫ, ДУРАК, КО ВСЕМ СО СВОИМИ ДАТАМИ ПРИСТАЕШЬ? — тот же
самый громовой голос, который менты уже однажды слышали в пустыне, буквально
заполнил собой все помещение кабака.
Перепуганные караванщики тут же свалились на пол, закрыли головы руками
и начали истошно выть, выкрикивая какие-то идиотские имена, такие, как Гор
(при чем тут бывший госсекретарь США?), Амон (Жомов удивленно встрепенулся),
Сет (ау, где Курникова?) и Тот (о ком именно шла речь, не уточнялось!).
Навин вместе со всеми не стал вопить. Он лишь побледнел как мел, но стоял
рядом с Рабиновичем, не двигаясь с места. Может быть, просто ноги отказали?
Ну, а менты закрутили головами, пытаясь определить источник звука.
— НЕ ЗНАЮТ ОНИ, КАКОЙ СЕЙЧАС ГОД, И ЗНАТЬ НЕ МОГУТ! — продолжал
громыхать голос, совершенно не обращая внимания на замешательство, царившее
в трактире. — СКАЗАНО ТЕБЕ, ДЕЛОМ ЗАЙМИСЬ. ИБО... КХЕ-КХЕ, — прокашлялся
неизвестный, секунду помолчал, а затем закончил фразу:
— ИБО СОЧТЕНЫ ДНИ ТВОИ И ТВОИХ ПРЕДКОВ... ВО, БЛИН! КТО ЭТУ ДУРЬ
ПРИДУМАЛ?!
Продолжение фразы не последовало. Голос стих, стало слышно, как у
персов стучат зубы. Попов непрестанно ерзал на скамейке, полностью отдавшись
навязчивой идее поиска громкоговорителя. Рабинович не сводил глаз с Навина,
совершенно отказываясь поверить в происходящее, а Жомов встал из-за стола и
подошел к толстому бородатому бармену. Тот просто приклеился к стойке и не
сводил испуганных глаз с омоновца.
— Значит, это твои шутки? — грозно полюбопытствовал он у толстяка. --
Ну, блин, ты и гусь, РГД тебе в задницу! Сейчас ты мне объяснишь, как ты все
это устраиваешь, и где ты, свинья волосатая, в пустыне прятался.
— Я... я... я... — похоже, ничего другого бармен выдавить из себя не
мог.
— Вот именно, "я, я, яволь!" — исчерпал Жомов свое знание иностранных
языков. — Сейчас ты у меня заговоришь. Я тебе язычок быстро нормальным
концом подвешу.
— А какой из концов языка нормальный? — ехидно поинтересовался у
омоновца Рабинович. Ваня удивленно обернулся. — Оставь его в покое. Бармен
тут ни при чем. А вот мы, вполне вероятно, во что-то снова вляпались, --
Сеня хлопнул Навина по плечу. — Пошли, братан, посидишь с нами.
— В натуре, давай к нам за столик, — Жомов тут же оставил бармена в
покое. — Ты мужик нормальный, смотрю. Не чмо. Садись, выпьем, побазарим.
— Спасибо, уважаемые, но мне нельзя, — Навин потупил глаза. — На
работе не положено.
— Если водка мешает работе, — омоновец поднял палец вверх, — брось
ты на хрен эту работу. А если этот фашист, — омоновец кивнул головой в
сторону трясущегося бармена, — наезжать начнет, я ему быстро чайник в
кофейник трансформирую.
Парень задумчиво посмотрел в сторону бородатого толстяка, а затем
махнул рукой.
— А-а, будь что будет, — воодушевленно проговорил он. — Как говорит
Моисей, на халяву и уксус сладкий. Все равно эта египетская свинья мне ни
серебром, ни медью не платит. Зарплату продуктами выдает. Уж лучше обратно
на кирпичи пойду. Там хоть выслуга идет, год за три.
Пока менты со своим новым приятелем устраивались за столом и требовали
от бармена выпивку и закуску, оба побитых игрока под шумок уползли из
кабака, а перепуганные персы наконец пришли в себя и вернулись к покинутой
трапезе. К Нахору вновь вернулся интерес к личностям своих недавних
попутчиков, и теперь он принялся сверлить Рабиновича взглядом, явно
намереваясь о чем-то спросить, но Сеня не обращал на него никакого внимания,
удивленно разглядывая Иисуса Навина.
— Как ты уже, наверное, понял, мы издалека и в местных делах
ориентируемся слабо, — усмехнулся Сеня. — Давай-ка выпьем за знакомство, а
потом ты доложишь оперативную обстановку.
Навин кивнул, лихо опрокинул внутрь предложенную кружку довольно
приличного вина и вытер губы тыльной стороной ладони. Несколько секунд он
сидел, довольно улыбаясь и сохраняя на лице выражение блаженства, а затем
вдруг скривился, закашлялся и исторгнул выпитое обратно в кружку. Попов
поморщился, Рабинович осуждающе покачал головой, а Жомов похлопал Навина по
плечу.
— Да-а, братан, — протянул он. — Тебя еще многому учить нужно.
— Вот и возьми над ним опекунство, — ухмыльнулся Сеня. — Глядишь,
друг друга чему-нибудь да научите.
— Пойдешь? — грозно рыкнул Ваня, обращаясь к Навину.
— В ученики? Можно, — с легким сомнением в голосе ответил тот. — А
сколько платить будете?
— Че-его? — поперхнулся Жомов, а Попов ехидно заявил:
— С таким чудом мы, похоже, первый раз сталкиваемся. Сеня, этот
парень, случайно, не родня тебе?
— Все мы родня друг другу, — буркнул в ответ Рабинович. — Через
Адама и Еву. А этот парень — Иисус Навин.
— Кто? Тот самый? — Попов вытаращил глаза, становясь полностью
идентичным зажаренному на вертеле поросенку. И по цвету, и по квинтэссенции,
и по умственным способностям.
— Тот самый, — кивнул головой Рабинович. — Хотя, если не веришь,
можешь попробовать отпечатки пальцев у него снять.
Попов пошарил вокруг руками, отыскивая чемоданчик с принадлежностями
для снятия "пальчиков", а затем накрыл кинолога отборным трехэтажным
фирменным ментовским матом. Это словесное извержение позволило ему прийти в
себя, и успокоенный криминалист тут же совершил обратную деформацию: из
жареного поросенка — в живую жирную сви... В общем, в Андрюшу Попова. На
чем и остановился.
Собственно говоря, Рабинович прекрасно понимал его состояние. Он и сам
едва сдвиг по фазе не заработал, когда имя этого официанта из мемфисской
забегаловки услышал. Все-таки одно дело хвосты всяким Зевсам и Одинам из
параллельных вселенных крутить, а другое — повстречаться с живым
подтверждением реальности библейских легенд. Как-никак, Иисус Навин — не
последний человек в Ветхом Завете. Правда, Сеня в библейских сказаниях не
слишком подкован был, но кое-что о своем новом знакомом слышал от тети Сони.
Конечно, Навина Рабинович себе несколько по-иному представлял, но...
Сеня подозрительно посмотрел на Попова.
— Слушай, эксперт-алхимик, — поинтересовался он. — А ты уверен, что
твое зелье нас не занесло снова в какой-нибудь параллельный мир?
— Ты меня за лоха не держи! — авторитетно заявил захмелевший Попов.
— Мерлин же не в иную вселенную, а в наше с вами время попал. Это значит,
что по его рецепту мы между мирами путешествовать не можем. Отсюда и вывод:
мы в нашем с вами прошлом.
— Угу, — согласился с ним Рабинович. — Ты уже однажды по
мерлиновскому рецепту нас к Одину в гости забросил...
— Не надо попкорн с кукурузными хлопьями путать, — тоном, не
требующим возражений, перебил его криминалист. — В тот раз мы серьезную
ошибку допустили. Ну скажите мне на милость, разве можно самца яйца посадить
высиживать. А тем более не свои, а куриные?
— Так, значит, мы в прошлое попали? — Жомов иногда проявлял просто
чудеса сообразительности. — А вы помните, что нам Горыныч о спирали времени
говорил?
Рабинович с Поповым поперхнулись закуской и оторопело уставились на
омоновца. Действительно, за тяготами и лишениями, столь характерными для
тяжкой доли путешественников, ни кинолог, ни криминалист не вспомнили о том,
какую истерику им закатил Ахтармерз Гварнарытус при первой встрече, когда
узнал, что трое ментов не из параллельного мира, а из будущего собственной
вселенной. Горыныч тогда пригро...
