Юлия Латынина. Колдуны и министры
страница №6
... нет. Разве я такой человек, чтобы заплатить тысячу золотых заподделку?
Все заинтересовались редкой покупкой. Принесли драгоценную книгу.
Бьернссон стал перелистывать фолиант, пряча улыбку.
- И что, - насмешливо спросил Бьернссон, удалось ли вам с помощью
рецептов этой книги изготовить философский камень?
- Все дело в том, сударь, - объяснил Сият-Даш, - алхимия не наука, а
искусство. Книга сия подобна учебнику стихосложения. Недостаточно ведь
знать размер и вид куплетов, чтобы слагать стихи, надобно быть великим
поэтом, как Даттам или Адуш.
На следующее утро гости разъехались, а хозяин повел Бьернссона
осматривать усадьбу. Как и накануне, он был необычайно грустен. Яшмовый
араван не мог не спросить о причине.
- Право, - сказал хозяин, - у меня в доме большое несчастье. Я,
видите ли, не досчитался по ведомостям трехсот тысяч, а через полтора
месяца ревизия.
Бьернссон помолчал и сказал:
- Да, это действительно большая беда.
Сият-Даш упал на колени:
- Умоляю вас, - помогите мне!
- Друг мой, - сухо сказал Бьернссон, - все знают, что у меня нет
денег. А если бы они были, я бы роздал их беднякам, а не казнокрадам.
Хозяин заплакал.
- Я знаю свои грехи, - сказал он. Но ведь вы, господин араван,
монах-шакуник, и умеете делать золото!
- Прощайте, мне пора, - сказал Бьернссон.
Хозяин обхватил его конопляные башмаки и закричал с колен:
- Видит небо, нехорошо поступает тот, кто не слушает униженных
просьб, и неправ богач, отказавший нуждающемуся!
Бьернссона, почтительно заломив руки, отвели во флигель. Во флигеле
стояли реторты и перегонные кубы, и за каменными зубьями магического круга
мерцали склянки с алхимическими зельями. Хозяин, кося глазами от страха,
сказал:
- Алхимики, подобные вам, араван Арфарра, часто скрывают свое
искусство, ибо иначе их заточают и преследуют. Но со мною, клянусь честью,
вам нечего опасаться. Слово мое так же верно, как верно то, что небо стоит
на восьми столбах. Сделайте десять тысяч золотых государей, и я отпущу
вас. Вы сами говорили, что искупаете чужие грехи - искупите же мой!
Три дня Бьернссон не разговаривал и не вставал с лежанки. Знаками он
отказывался от еды. Стражники, приставленные к алхимику, видимо жалели
его, но на глазах хозяина поворачивались к нему спиной.
Из окон бревенчатого флигеля была видна управа - шпиль, воткнутый в
небо, и подземелье, куда сажали провинившихся. Бьернссон плохо спал,
забывался только под утро, - но через час его будил петуший крик и дикие
вопли недоимщиков, который пороли у столба с государевым именем.
Он просыпался, таращил глаза и глядел на прозрачные, бесстыдно
изогнувшиеся ряды реторт. В нем пробуждался атавистический инстинкт
физика. Инстинкт уговаривал его сотворить чудо. Бьернссон сжимал зубы,
закрывал глаза и тихонько повторял себе, что такие прецеденты уже были, и
что тот, кто полагается вместо слов на чудеса, кончает обыкновенно плохо.
Вечером четвертого дня во внутреннем дворике флигеля сидело трое
охранников. Двое, постарше, пили вино, а один, помоложе, пришивал, навощив
нитку, к форменной шапке самшитовые колечки от колдовства. Толковали о
том, что яшмовый араван лежит грустный, как копченый поросенок, и ничего
не делает.
- Дурак наш хозяин, - сказал один из стражников. - У нас в деревне на
триста дворов сорок богачей. Разве хоть один разбогател через книги?
- А как?
- Очень просто. Надо незаметно обрезать пуговицу с платья чиновника и
зарыть ее в полночь на перекрестке с некоторыми подробностями. Через
неделю вырыть. Пуговицы уже не будет, будет яичко. Это яичко надо носить
подмышкой три месяца. Из яичка вылупится бес: он-то и будет доставать
деньги.
Стражник покачал головой, попил через соломинку вино.
- Дурак Сият-Даш, - продолжил он. - Трех алхимиков удавил, четвертого
привел. Ведь этот четвертый действительно воскресший араван Арфарра, он
сразу узнает, что с теми тремя случилось. Представляете, что он сделает с
нами и с управой?
- Сейчас по провинции, - высказался молодой стражник, - ездит
господин Шаваш, от первого министра. Почему бы не донести ему о
происшедшем? Сдается мне, что лучше б он об этом проведал от нас, чем
помимо нас.
И все три стражника некоторое время тянули вино. Наконец старший
стражник вздохнул и сказал:
- Ладно, если пошли такие разговоры, придется все объяснить. Это
затея не хозяина, а самого наместника Ханалая. Тот вбил себе в голову, что
в храме Шакуника все могли. Золото - это так, для проверки. А на самом
деле наместнику нужно огненное зелье шакуников, которым по слову Арфарры
уничтожило варварский город Ламассу, и от которого погибли их храмы.
Тут стражники опять стали пить вино и рассказывать друг другу всякие
страсти, а через некоторое время пришла смена.
Стражники отвлеклись. Из-за циновки, завесившей вход во дворик,
выскользнула тень - Бьернссон. Он пошел потолковать со стражей и вот - все
слышал. Бьернссон прошел в большую комнату, вытер пот со лба, зажег
масляную лампу, внимательно оглядел ряды реторт и химикалий. Да, отменная
коллекция. "Ай да молодец простой человек наместник, - подумал Бьернссон,
- ведь среди чиновников принято смеяться басням о храме. А простой человек
всегда прав, как указывал государь Иршахчан". Вот тебе и неожиданное
следствие - иметь разбойника в наместниках.
Свен Бьернссон хватил об пол скляночкой с едким натром, склянка
пискнула, Бьернссон прибил ее каблуком и заорал по-английски: "Ну ладно,
господин наместник, ты у меня получишь алхимию! Такую алхимию получишь: с
драконами и фейерверками, с голубыми мечами и огненными цепами!"
Прошло пять дней с той поры, как Киссур выскочил от Архизы в окошко.
Киссур шел по серединной площади. Он любил это место: пруд, круглый, как
небесное око, столбы для указов и столбы для жалоб, - два столба, на
которых покоится государство, каменная статуя с головой мангусты. Если
вообразить себя на месте статуи, то увидишь все четверо ворот Верхнего
города, и так не только в этом городе, но и любом другом. Киссур часто
воображал себя на месте статуи. Вдруг кто-то хлопнул Киссура по плечу:
- Вот твои сорок единорогов!
Киссур обернулся - Нахира! Пошли в харчевню. Служанка подала вино и
закуску, нарезала толстыми ломтями мясо. Нахира спросил у Киссура, что он
думает о происходящем в стране.
- Думаю, - ответил Киссур, - что небеса скоро опрокинутся на землю.
Люди бросают земледелие и устремляются туда, где торговля. У немногих
богачей шелка и кружева гниют в амбарах, они откупаются от налогов
взятками, и всю тяжесть налогов несут бедняки. Богачи становятся
господами, бедняки становятся нищими, и вместе с бедняками нищает
государство. Поистине страсть к стяжательству подобна камню, который
привязан к шее государства, дабы утопить его! Разве можно вести дела так,
как первый министр! Неужели нет никого, кто раскрыл бы государю глаза на
происходящее!
- А что ты скажешь о здешнем народе?
- Он очень трудолюбив, - ответил Киссур. - Я проезжал деревнями:
женщины сидят целый день у порога и плетут кружева. Опустят коклюшки,
засунут в рот кусок лепешки и опять плетут: душа радуется. Если бы,
однако, они производили рис, а не кружева, заботились бы об основном, а не
о побочном!
- Трудно им заботиться об основном, - усмехнулся бывший разбойник
Нахира, - потому что эти кружева у них заранее скупил господин Айцар. Его
приказчики роздали нити, по весу, вперед, и уже заплатили за работу
тяжелой монетой, и я не завидую той женщине, у которой в кружевах будет
меньше весу, чем в выданных ей нитях.
Киссур нахмурился.
- Знаешь ли ты, - сказал Нахира, - что вскоре через наши горы в
столицу, от Айцара, к первому министру пойдет целый караван добытого у
простых людей: кружева, шелк, серебро, и еще дорогие фрукты "овечьи ушки",
которые первый министр очень любит? Все повозки оформлены как
государственные, чтобы идти без пошлин, ящики с драгоценностями запрятаны
в мешки с зерном. Зерно это отобрано у тех, кто задолжал Айцару, не в
силах сплести ему кружева: берут зерно в провинции, где оно дешево,
сбывают в столице, где дорого. Так-то! Привлекают в столицу толпы нищих,
нарушают справедливую цену, а для чего? Чтобы извлечь выгоду из продажи
зерна. Люди голодают, а зерно увозят!
- Если бы у меня было оружие и люди, - сказал Киссур, - я бы отобрал
это зерно и раздал беднякам.
- Это кто тут хвалится разбоем? - рявкнул над Киссуром чей-то голос.
Киссур обомлел и схватился было за кинжал, как вдруг расхохотался: на
руке, легшей на его плечо, не было мизинца - то был не кто иной, как
разбойник Кона-Коноплянка.
7
Был чиновник по имени Радун, ответственный перед араваном Харайна за
состояние императорского тракта. Радун был человеком домовитый и усердный,
и за три месяца выловил всех контрабандистов. Через три месяца новый
араван позвал его к себе и велел сопровождать в столицу пятьдесят возов
зерна. Араван объяснил, что если пустить это зерно по каналу, где при
шлюзах есть посторонние глаза, то люди наместника заточат это зерно до
будущего года, и получится, что араван не сдал в срок налоги. Араван
сказал:
- Друг мой! Я в отчаянном положении! Я вошел в большие долги, чтобы
купить это место. А теперь оказалось, что в Харайне всем заправляет
наместник Ханалай, я ничто в глазах уважаемых людей, и похоже, что подлые
богачи заставили меня оплатить мою же погибель.
Узнав, что Радун идет с большим караваном в столицу, многие маленькие
люди стали приходить к Радуну и просили передать тот или иной подарок.
Радун понял, что усердие его принесло плоды и он не зря гонял
контрабандистов. Радун брал и поражался, какой стал вороватый народ.
Через неделю караван подошел к горам между провинциями Харайн и
Чахар. На ночлег расположились в деревне Песчаные Пни. Вечером Радун вышел
во двор по нужде и вдруг видит: стоит одноногий, однорукий и одноглазый
человек и порет мешок серебряным ножом. Радун зашевелился: человек
растаял. Радун подошел и увидел, что мешок действительно распорот. Он
запустил туда руку и увидел, что в мешке - рис, а в рисе - другой мешочек.
Он вытащил этот другой мешочек, растеребил и понял, что в маленьком
мешочке - не рис, а травка "волчья метелка".
Радун вернулся в харчевню и увидел, что одноногий человек - вовсе не
привидение, а молодой охотник. Левая половина куртки у него была белая,
как простокваша, а правая половина куртки - коричневая, как копченая
зайчатина, и поэтому Радун не увидел правой половины в темноте. Волосы его
были скручены в пучок, и в них были вплетены две красные ленты. Рядом с
ним стоял лук, обмотанный пальмовым волокном, а за поясом торчал
топорик-клевец. Радун решил, что это не охотник, а соглядатай наместника,
и подумал: "Что ж! Мне и раньше казалось странным, что налоги едут горами,
а не каналом. Однако мое дело - доставить их на место." Радун подозвал
хозяина постоялого двора и спросил:
- Мне не нравится этот человек в двуцветном платье. Он не похож на
местного крестьянина. Как бы он не был разбойничий соглядатай.
Постоялый чиновник сказал:
- Это какой-то ссыльный чиновник, он приехал к господину Мелие
поохотиться.
Радун окончательно уверился в своих подозрениях. Он подсел к
двуцветному, и они разговорились. Радун попросил его сделать честь и
проводить завтра караван.
Назавтра встали, поели, покормили богов и тронулись в путь. Скоро
въехали в горный лес. Ветви заслоняли солнце, в травах и деревьях кричали
птицы, листья и ветви переплетались плотно, как утка и основа.
У Радуна был c собой меч с серебряной цепочкой. Радун вынул меч из
ножен и продел руку в цепочку, и люди его сделали то же самое. У него было
шесть десятков людей, и у всех были копья, украшенные зелеными лентами и
желтыми шипами, секиры с белыми рукоятями и маленькие кожаные щиты. По
знаку Радуна несколько человек незаметно окружило его спутника, и Радун,
чтобы отвлечь его внимание, полюбопытствовал, что за суета была утром в
деревне. Спутник ответил, что в деревне неурожай, и что крестьяне подали в
управу доклад о ссуде, но им, как нынче водится, отказали, а предложили
взамен продавать землю и переселяться в новые места.
- Теперь идут подавать доклад небу, в храм яшмового аравана, - это,
кстати, почти по пути. Кто-то распустил слух, что сегодня яшмовый араван
выдаст зерно.
Радун вспомнил, что по провинции опять бродит воскресший Арфарра и
сказал:
- Вряд ли народ будет сыт, если вместо того, чтобы трудиться в поле,
начнет подавать доклады побирушкам.
Покачался в седле и прибавил:
- Стыдно просвещенному чиновнику верить в воскресшего мертвеца. Я
лично поверю в это не раньше, чем когда живой человек покажет мне
свидетельство о погребении, выданное по всей форме.
Радун был человек смирный и верный долгу, и всегда верил бумагам.
Спутник возразил:
- Я родом из Горного Варнарайна. У нас считается, что у человека пять
возрастов: ребенок, юноша, взрослый, старик и мертвец, и я не вижу, чем
пятый возраст хуже прочих.
Тут на собеседников пахнуло холодом - караван проезжал мимо старого
храма. Полуразрушенная стена его заросла по самые брови повиликой и горным
виноградом, а поверх свисали сучья вишен и тополей, и сквозь всю эту
мокрую зелень на живых караванщиков глядели статуи сотрудников подземного
царства, с лицами, черными вверху и зелеными внизу. Волосы у них были
жесткие, как иглы дикобраза, а глаза горели, как масляные плошки. У
старших служителей было по четыре руки, и в двух руках у них были
серебряные крючья, которыми тащат грешников ад, а в других - дубины с
медными шипами и плетки с волчьими мордами, о девяти хвостах и сорока
когтях. В точно такое платье Радун и сам наряжался на новогодний праздник,
но сейчас ему было как-то не до смеха.
Солнце забежало за тучу, налетел порыв ветра, листва заволновалась, и
статуи со скрипом стали поворачиваться на своих деревянных шарнирах. Радун
сразу представил, как его тащат в ад серебряными крючьями, за травку
"волчью метелку", и ему стало совсем не по себе. Он взмолился: "Великий
Бужва, что же мне делать! Если я донесу, ты осудишь меня за жалобы на
начальство, а если не донесу, ты осудишь меня за торговлю наркотиками".
И вдруг в лесу раздался вой. Один из стражников побледнел и
воскликнул:
- Клянусь божьим зобом, это выли не в лесу, а вон та морда, зеленая,
вверху справа!
Радуну стало совсем не по себе. Весь ужас его положения относительно
загробного мира живо представился ему. А его спутник, несмотря на свои
заверения, видимо побледнел и внезапно вынул из-за пояса большой нож с
костяной ручкой и лезвием в форме широкого акульего плавника. Тут один из
служителей подземного царства вытянул крюк и схватил Радуна за плащ. Радун
вскрикнул и полоснул по крюку мечом, - но как только он по нему ударил,
крюк превратился в простую обрубленную ветку.
Спутник Радуна засмеялся и сказал:
- Осторожней, почтеннейший! Этак вы заденете моего дядюшку!
Радун взглянул в лицо незнакомцу, и ему показалось, что у него
зеленое лицо, а от коня пахнет старым трупом. Нервы у Радуна не выдержали.
Он схватил с седла веревочную петлю и метнул ее в незнакомца. Тот захрипел
и повалился с коня, и в ту же минуту двое ярыжек навалились на него и
разложили на земле.
- Эй, - закричал спутник, - что это значит?
- Сударь, - сказал Радун, кланяясь, - извините за беспокойство, но
нельзя ли посмотреть на ваши документы?
Незнакомец лежал на спине и отчаянно брыкался.
- Что за недоверие? - возразил он обиженно.
- Я видел, - ответил Радун, - как вы вчера крались к мешкам. И если
вы разбойник, мне придется забрать у вас ваш нож и повесить вас на этом
вот ясене. А если вы лазутчик наместника, я почту за честь подарить вам
один из этих мешков, но попрошу расписаться в его получении.
- Я не вор и не лазутчик, - сказал лазутчик, - и мне не надо твоего
золота.
- Сударь, - усмехнулся Радун, - в наше время золота не надо только
служителям подземного Бужвы, а всем живым без золота никак нельзя.
Тут один из чиновников, без церемонии, сунулся Киссуру в нагрудный
карман, вытащил оттуда бумагу, развернул...
- Чур меня! - завопил он, - это свидетельство о погребении!
- Догадался, урод! - завопил незнакомец. Тут же он схватил одного из
повисших на нем стражников, споро, как волк - болонку, покрутил им в
воздухе и с необыкновенной легкостью швырнул на дорогу, а другому
стражнику поддал ногой в живот, так что тот шваркнулся прямо о храмовую
стену. Стена затрещала и пошла ломаться. Караванщики дико вскрикнули.
Статуи служителей соскакивали со своих шарников. Самые рассохшиеся
покатились вниз, под колеса возов, а иные тронули расписных лошадей и
выехали на дорогу. У них были лица, черные вверху и зеленые внизу. Волосы
на их голове были жесткие, как иглы дикобраза, а глаза горели, как
масляные плошки. В руках у них были серебряные крючья, которым таскают
души в ад, а плетки с волчьими мордами о девяти хвостах и сорока когтях.
Дикий вой подняли волчьи морды на плетках, и от этого воя позади и впереди
каравана стали падать деревья.
- Эй, - сказал один из подземных стражников, тыча пальцем в Радунова
спутника, - опять этот мерзавец спихнул с гроба крышку! А ну - марш на
место! Тоже мне, шастает среди людей!
- Господин Десятый, - бойко возразил незнакомец, - я шастаю среди
людей, так как их вопли разрывают мне сердце! Крестьяне голодают, а эти
люди везут зерно в столицу, потому что в столице оно дороже! А ведь
сегодня к нам из деревне придут с докладом о вспомоществовании! А мы? Вы
посмотрите на себя, господин Десятый, какой у вас вид! Ваша левая нога
совсем подгнила, и никто не срубит для вас новой! Разве народ срубит вам
новую ногу, если вы будете холодны к его молитвам? Если мы не дадим
крестьянам зерна, то совсем захиреем без жертв! Народ перестанет почитать
великого Бужву, падут устои, вспыхнут бунты! Надо отобрать ворованное
зерно и удовлетворить им народ!
Можете себе представить, какой ужас овладел от этих речей
караванщиками! Они хоть и обожали слушать рассказы о подобных встречах,
но, по правде говоря, происшествия такого рода приятно описывать и
неприятно переживать!
Что касается Радуна, то он вовсе был не уверен, что жив. Он не очень
хорошо знал здешние дороги, и ему показалось, что караван незаметно
свернул не на том месте, и давно уже в царстве Бужвы. Но Радун был
чиновник, верный своему долгу. Он ткнул пальцем в старшего покойника, с
головой пса, и заорал:
- Ах ты собачья рожа! До чего дошло: прислуга Бужвы грабит казенные
караваны и таскает честных людей в ад! Вот и получается, что вы никакие не
подземные судьи, а самые настоящие разбойники!
Песья голова рассвирепел.
- Это вы - разбойники и воры! Потакаете богачам, силой гоните народ
строить канал! Хорошо еще, что время от времени выходит повеление тащить
вас в ад, а то бы народу совсем житья не стало!
Тут раздвинулись кусты, и на дорогу вышел человек в синих шелковых
одеждах, с красным лицом и серебряной таблицей в руке. Двое маленьких
бесов несли за ним большое зеленое опахало.
- Это что за свара? - спросил он. - Что за времена! Чиновники
надземные и подземные препираются, кто из них настоящие разбойники! Тьфу
на вас! Пусть эти люди свяжут себя веревками и садятся под стену, а зерно
свезите к главному алтарю!
Охранники задрожали, как перо на ветру, а Радун покачался взад-вперед
на своей лошади и сказал:
- Эй, синяя морковка! Ты служишь своему Бужве, а я служу аравану
Фрасаку, и давай-ка выясним на мечах, кто сильней - бесы или чиновники!
С этими словами Радун взмахнул мечом, но Киссур (ибо незнакомец,
встреченный им в харчевне, был не кто иной, как Киссур) метнул свой акулий
клевец и перерубил руку чиновника, словно сухую ветку. Кольцо, вместе с
мечом, слетело с запястья, Киссур подхватил меч и всадил его Радуну прямо
в грудь, так что конец вышел из спины на два пальца. Радун упал с коня и
умер.
Тут разбойники, или мертвецы, кинулись на караван, и началась
страшная драка. Киссур так разъярился, что сорвал с себя пояс и куртку,
взял меч обеими руками и рубил во все стороны. Через полчаса все было
кончено.
Кон-коноплянка подъехал к Киссуру, и Киссур сказал ему, что не все
так получилось, как следовало, и что они убили многовато людей. Атаман
промолвил, чтобы тот не тревожился, потому что эти люди вряд ли погибли,
не будь они грешниками.
После этого Киссур срубил и обтесал молодую сосенку. На обрубки
сучьев он повесил разное оружие, а на верхушку посадил голову начальника
каравана. Он воткнул сосенку на пригорке позади храма яшмового аравана и
произнес заклятье. Вообще-то Киссур не умел колдовать, но по обычаям
горного Варнарайна после битвы вокруг победителя бродит столько душ, что
он на время становится колдуном.
Зерно по приказу Киссура снесли в храм яшмового аравана и насыпали
под навес: крестьяне как раз должны были скоро прийти с молебном. Отдельно
зарыли мешочки с "волчьей метелкой". Киссур пересчитал их и составил
опись. Потом снял с пояса Радуна печать, надрезал себе запястье, смочил
печать кровью и оттиснул ее на описи. После этого грамотные разбойники
расписались внизу, а неграмотные поставили отпечатки пальцев.
Вечером разбойники вернулись в свой стан, чтобы поделить золото и
яшму. Они вошли в довольно большую хижину. Посереди хижины был земляной
очаг прямо в полу, немного слева от очага висело на цепи молитвенное
бревно, и к нему была привязана колотушка. Киссур и Нахира с поклоном
сняли мечи, и один из разбойников положил мечи на подставку у западной
стены. А разбойник Кон Коноплянка усмехнулся на недостойное ученого
человека суеверие, и оставил меч на себе.
Киссура стали упрашивать сесть на почетное место, посередине лавки,
прямо перед бревном с колотушкой, и, как он ни отказывался, главари
настояли на своем. После этого оба главаря расположились справа и слева, а
прочие разбойники сели на циновки вдоль стен. Принесли вина и лепешек, в
земляном очаге стали жарить барана. Нахира посовещался с товарищами,
поднес Киссуру тройную долю и сказал, кланяясь:
- Поистине у гор опять появился хозяин! Я тебя прошу от нашего общего
имени возглавить наш стан.
Киссур погладил мешок с золотом и яшмой у себя под ногами и сказал:
- Это большая честь, но я не могу быть вашим товарищем. Я думаю, что
я сегодня сделал хорошее дело, но я хочу сделать еще лучше. Я хочу пойти
вот с этим золотом и этими документами в столицу к государю и показать
ему, как его обманывают. Ханалай и за меньшие заслуги из разбойника стал
наместником.
Нахира просил его побыть с ними еще неделю, потому что Киссур очень
удачливый человек, но Киссур отказался. Что ж! Нахира раскатал по лавке
большую штуку бархата, и они опять сели втроем, тесно прижавшись, Киссур
посередине, а по бокам Нахира и Кон-коноплянка. Они налили вина на
прощанье, и Нахира промолвил:
- Теперь послушай, Киссур, что я тебе о всей нашей затее скажу.
Караван этот принадлежит не господину Айцару и наместнику, а аравану. А ты
знаешь, что араван и наместник всегда дерутся, как два кота из-за одной
кошки. Но непосредственно я действовал в этом деле не от себя, а от
господина Мелии и госпожи Архизы, они, знаешь ли, вновь сошлись. Но я
думаю, что за ними и за наместником стоит еще кое-кто повыше, из самой
столицы. Ведь чиновники не поверят этой загробной штуке. Госпожа Архиза
велела все свалить на тебя и тебя убить: за что-то она страшно на тебя
сердита. Но вот мы поглядели, как ты дерешься, и заметили этот осиновый
кол, и решили тебя не убивать, а выбрать предводителем, потому что удачи у
тебя больше, чем у Мелии.
Нахира замолк и выпил вина. Киссур сидел не шевелясь. Было слышно,
как в земляной печи жарится баран. Нахира хлопнул кружку о стол и
продолжил:
- А господин Мелия сказал нам так: "Это скверный человек. Он получит
свою долю, но c вами не останется, а пойдет в столицу. В столице у него
есть покровители, и он купит себе прощение." И мы, признаться, очень
огорчились, когда ты сделал то, что и предсказывал Мелия. И все-таки я еще
раз рассказываю тебе, как обстоит дело; и предлагаю тебе заключить союз, а
Мелие вышибить мозги, когда он сюда явится.
Нахира кончил. Киссур поглядел и увидел, что оба разбойника сидят,
тесно прижавшись к нему, и старший разбойник держит руку на своем мече, а
меч Киссура стоит в углу на подставке.
- В этом деле, - сказал Киссур, - есть одна загвоздка, а именно та,
что тот, кто предал первого господина за мешок, второго предаст за
полмешка.
С этими словами Киссур обнял обоих главарей за плечи и пихнул их на
землю. А сам перекинулся через лавку, схватил ее поперек и всей этой
лавкой приложил старшего разбойника по голове. Лавка и голова сломались.
Киссур отбросил обломки лавки, сдернул с цепи молитвенное бревно и так
ударил им Нахиру, что тот полетел прямо в земляную яму, где жарился баран,
и больше из этой ямы не высовывался. А Киссур схватил свой меч и мешочек с
золотом и выпрыгнул в окошко. Тут разбойники опомнились, выбежали во двор,
воткнули луки в землю и стали пускать стрелы. Однако, ночная темь - разве
тут попадешь?
- Ушел, - сказал кто-то. - Бес, а не человек!
Киссур, меж тем, не совсем ушел. Одна из стрел попала пониже правой
лопатки и, наверное, задела легкое. Он хотел ее вытащить, чтоб не
цеплялась за кончики ветвей, но не сумел и обломил. Так и пошел дальше. Он
спустился к императорскому тракту, но вскоре услышал голоса людей и собак,
и понял, что это едет Мелия с людьми и что скоро они пойдут по его следу.
Следы он оставлял за собой глубокие и с кровью. Киссур понял, что ему надо
где-нибудь укрыться. Перед рассветом он пришел к храму Серого Дракона. В
храме осыпалась крыша, и перед алтарем была куча сухих венков, заметенная
снегом. Киссур лег на эту кучу. Прошло некоторое время - Киссур
почувствовал, как что-то в него тычется, скосил глаза и увидел огромного
белого волка. Киссур закрыл глаза и вытянул горло. Через некоторое время
Киссур открыл глаза: волка не было, а рядом стоял старый колдун. Уже
светало. Где-то внизу слышались голоса и собачий лай.
- Пойдем, - сказал отшельник.
Киссур не шевелился. Снег на венках под ним наполовину растаял и был
красный.
- Тогда лезь в рукав, - сказал колдун.
Киссур послушался и полез. Изнутри рукав отшельника был расписан
тысячами павлиньих очей, как платье госпожи Архизы. Госпожа Архиза сидела
на диванчике и хихикала, а господин Айцар, первый богач Харайна, глядел на
нее и на пышный диванчик и говорил: "Я, человек неученый, и то нарисовал
вам подпись под картинкой". Тут задернули шторы и стало темно.
В полдень Мелия и еще человек десять явились к избушке Серого Дракона
на вершине горы. Надо сказать, что вокруг избушки никаких следов на снегу
не было. А в храме они нашли только затекшую кровью кучу листьев, и волчьи
следы кругом.
Отшельник мирно жарил на решетке зайца. Зайца стражники отобрали и
съели. Отшельник молчал, пока длился обыск, и только спросил Мелию, не
хочет ли Мелия поискать у него в рукаве. Мелия вцепился в отшельника и
закричал:
- Ты! Мне госпожа Архиза сказала, кто ты такой! Гляди - повесят, как
пособника в разбоях. Отшельник - а мясо ест!
- Ба! - вдруг заорал отшельник, тыча Мелие в рот. Тот схватился за
горло и поперхнулся, а куски зайца уже ползли из него наружу. Остальных
стражников тоже начало рвать. Куски с пола потянулись друг к другу, из них
соткался заяц и начал расти: глаза как плошки, лапы как сосны! Стражники,
визжа, кинулись наутек, а заяц за ними. Люди опомнились лишь у подножья
горы, и, так как им показалось, что бежали они целую вечность, одежда их
расползлась от ветхости. Одного стражника заяц, однако, догнал и заглотил.
Несчастного потом нашли головой вниз в сосновом дупле, совершенно
мертвого. Я в это, впрочем, не верю, а передаю, как рассказывают.
Киссур очнулся не очень скоро, дня через два, на лежанке в хижине
отшельника. Окошко с промасленной бумагой было открыто, прямо в солнечном
пятне грелся старый белый волк. Отшельник сидел рядом с волком и улыбался.
Теперь, на свету, Киссур заметил у него на лбу старое полустертое клеймо
каторжника. Отшельник сказал, что рана заживет через две недели, и стал
поить Киссура рисовым отваром с ложечки. Потом спросил, что он не поделил
с товарищами. Киссур рассказал.
Отшельник помолчал, потом проговорил:
- Да, я уже слышал такие истории. Сначала грабят казенный караван.
Налоги не приходят в столицу, казна терпит ущерб. Потом подают министру
Нану доклад: есть, мол, компания людей, которые так любят государство, что
готовы загодя выплатить налоги, а потом уж собирать их сами. Господин
министр эти доклады пока копит.
Киссур, в постели, вдруг скрипнул зубами:
- Вы говорите об откупах! Так было при прежней династии: откупщики
платили казне один миллион, а потом выбивали палками из крестьян три
миллиона. Налоги, отданные в частную собственность! И к этому-то такими
методами стремится господин министр?
Старик помолчал, потом сухо сказал:
- Не все, что делается от имени государя, известно государю. Не все,
что делается от имени министра, известно министру.
- Нет, - сказал Киссур, - об этом деле, я думаю, ему было известно.
Киссур поправлялся довольно быстро, и уже вставал и помогал старику и
волку по хозяйству. Старик его даже как будто избегал. Как-то вечером
разыгралась снежная буря: рана у Киссура заныла, старик уложил его в
постель и напоил травяной настойкой.
- Вы меня ни о чем не спрашиваете, - сказал Киссур.
- Захочешь, - сам расскажешь.
Тогда Киссур стал говорить о том, о чем до конца никому не говорил: и
об отце, и о матери, и о Западных Островах, и о том, как помер Кобчик, и о
том, что случилось с сыном первого министра; об Арфарре-советнике и о
советнике Ванвейлене, убивших отца, - обо всем.
Киссур кончил. Старик помолчал, потом спросил:
- А о чем ты больше всего жалеешь?
Киссур хотел сказать, что больше всего жалеет о своей слепоте
касательно госпожи Архизы, но передумал и ответил:
- Когда меня первый раз арестовали, я успел спрятать кинжал. А второй
раз - не успел. У этого кинжала золотая голова кобчика и два яхонтовых
глаза. Это очень ценная вещь, и этим кинжалом дружок Арфарры убил моего
отца. Теперь этот кинжал, конечно, пропал, и его-то мне больше всего и
жалко.
Отшельник помолчал, потом встал и вышел в соседний чулан. Там он
копался довольно долго и вернулся с чем-то, завернутым в рогожку.
- Ладно, мальчик, - сказал он. - Я хочу подарить тебе другой кинжал,
тоже из Верхнего Варнарайна.
Отшельник развернул тряпочку и протянул Киссуру кинжал. Рукоять у
него была в форме белой треугольной шишки, чешуйки шишки оторочены
серебром. Серебро немного почернело, в желобке на лезвии застыли кровяные
скорлупки.
- Этим кинжалом, - сказал старик, - твой отец, за несколько часов до
смерти, убил моего послушника Неревена. Мальчишке тогда было семнадцать
лет.
С этими словами отшельник повернулся и вышел. Часа через три, когда
совсем стемнело, Киссур прокрался с кинжалом в руках в соседнюю комнату.
Арфарра-советник безмятежно спал, свернувшись клубочком. Киссур
постоял-постоял и вернулся обратно.
В хижине был подпол, а из подпола подземный ход вел в заброшенные
штольни. У штолен было довольно много выходов, один из них - в храм Серого
Дракона. На следующее утро, когда выяснилось, что хижину засыпало почти
доверху, а еды почти что нет, Киссур не стал чистить снег, а вылез через
подпол и пошел добывать еду.
Он подстрелил зайца и еще рысенка с пестрой мордочкой, вернулся и
стал разделывать тушки. Арфарра подошел, встал рядом.
- Вас же тайком сгубили в ссылке, советник, - сказал Киссур.
Арфарра засмеялся:
- Вот именно, что тайком. Если бы меня казнили официально, ничего
поделать было б нельзя. А начальник лагеря получил тайный приказ и
забоялся, что девизы правления сменятся, и кому-то будет выгодно наказать
его за расправу. Беззаконные казни влекут за собой беззаконные
помилования, друг мой!
Вечером советник спросил Киссура:
- Значит, ничего в Западной Ламассе не было? Да тот ли остров это
был, и весь ли вы его обшарили?
Киссур отвечал, что и остров тот, и обшарили его как надо, - ни
настоящих людей, ни золота.
Арфарра сходил в соседнюю комнату и вынес укладку. В укладке были
карты и рисунки. Киссур стал смотреть: это, точно, были карты острова и
рисунки старого города. Киссур спохватился:
- Откуда это?
- Видишь ли, мальчик, мне не хотелось бы тебя разочаровывать, на за
месяц до того, как меня арестовали, я тоже послал к этому острову корабль.
Тут Киссур замер, глядя на один из рисунков. Рисунок был нарочито
тщателен, и Киссур почувствовал омерзение. Омерзение было оттого, что
штука, нарисованная среди деревьев, была явно человеческого изготовления:
природа такого не рожала. Однако, будучи делом рук человеческих, она была
не разрисована, стало быть, недоделана. Может быть, оттого и сломалась.
Острый нос расселся пополам, крыло, размахом с пальму, зачерпнуло землю. У
штуки было четыре крыла: два больших посередине и два маленьких у хвоста,
и еще пятое крыло торчало из хвоста вверх. Киссур почуял в этом какую-то
самую гнусную магию.
- Это что такое? - спросил Киссур.
- При тебе, значит, этого уже не было?
Арфарра показал на карте место с гнусной штукой. Киссур вспомнил,
что, точно, там была полянка, на полянке священная хижина. Вполне
приличная хижина: там держали, кажется, мальчиков перед праздником, а
вокруг хижины на палках были черепа зверей и предков.
Арфарре-советнику явно не понравилось, что гнусная штука исчезла. Он
кусал себе губы, и на щеках его выступили два красных пятна. Тут Киссур
отбросил рисунки и спросил:
- Господин Арфарра! Ведь вы живы - почему же вас не слышно? Государь
Варназд ждет докладов об усовершенствовании правления, через три месяца
лучшие умы соберутся в столицу, - неужели вы промолчите?
Арфарра засмеялся:
- Друг мой! В этих состязаниях победитель заранее известен. Господин
Нан допустит до государя лишь тех, чьи доклады ему по душе. Спор, конечно,
будет, и трудно предугадать смысл спора со стороны, но он будет не о
способах управления, а о том, кто какую должность займет, ибо это главное.
- Кто-то, - сказал Киссур, - должен раскрыть государю глаза на то,
что творится в стране.
Арфарра-советник поднялся и недовольно сказал:
- Об этом мы позже поговорим. Спи!
Он уже подошел к двери, а у двери обернулся и сказал:
- И запомни: человек по имени Клайд Ванвейлен не убивал твоего отца.
Твой отец погиб оттого, что хотел спасти человека по имени Клайд
Ванвейлен, которого я приказал убить. И что касается луча, развалившего
Кобчика и половину колонн в подземном храме - этот луч к храмовой магии
никакого отношения не имел.
С этими словами Арфарра-советник вышел из хижины. Он стоял довольно
долго, глядя на вышивку созвездий и на горные сосенки внизу. "Великий Вей!
- думал Арфарра-советник. - У Марбода Кукушонка - и такой сынок! Неужто и
я был на него похож двадцать лет назад?"
Вот уже полтора месяца Свен Бьернссон жил в усадьбе господина
Сият-Даша и варил ему золото.
У господина Сият-Даша было в обычае обижать людей, и люди в деревне
ходили с опущенными головами. И бывало, что чуть человек поднимает голову,
как тут же ее снимают с плеч. Страшные, страшные вещи рассказывали про
Сият-Даша! Все окрестные крестьяне задолжали ему своих детей; вся его
дворня ненавидела друг друга, так как Сият-Даш считал выгодным, чтобы люди
доносили друг на друга перед хозяином; в позапрошлом году чиновник, у
которого Сият-Даш увел жену, повесился на воротах его управы... Но это
что! А когда Сият-Даш сжег, испугавшись инспекции, казенный склад, а за
поджог повесил крестьянина, который прятал от него свою дочку? А каменные
стены вокруг управы, в два человеческих роста высотой, стены, которые
построил народ, чтобы защитить Сият-Даша от гнева народа? А ссуда,
семенная казенная ссуда, введенная в прошлом году Наном для облегчения
крестьян, - Сият-Даш принудил всех, а не только бедных взять эту ссуду, и
дал ее протухшим зерном, а когда осенью настала пора возвращать ссуду,
документы оказались так хитро составлены, что пол-деревни оказалось в
долговых рабах у Сият-Даша. За эту историю, и за многое другое, господин
министр внес Сият-Даша в особый список.
Что еще сказать?
Еще у первого министра была карта империи, на которой белым цветом
были отмечены местности, в которых восстание почти невозможно, желтым
цветом, - местности, в которых восстание вероятно при некоторых
обстоятельствах, и черным цветом, - местности, в которых восстание может
вспыхнуть от того, что чья-то курица не так снесет яйцо. Белоснежный
округ, несмотря на свое хорошенькое название, на этой карте был обозначен
черным цветом.
Ох, нехорошо стало в это время в управе, нехорошо! Грустно было на
душе у Сият-Даша! По ночам во флигель в виде синих сполохов слетались
бесы, безобразничали, выли разными голосами, на казенном дворе видали
оборотней и щекотунчиков с золотыми вилами. Сият-Даш был печален и
беспокоен. Он рвал на себе волосы и говорил:
- Прибери Бужва того, кто вовлек меня в это дело. Потому что если в
доме заводится нечисть, дело не кончится добром.
Впрочем, он аккуратно звал колдуна обедать.
Страшный алхимик забрал на Сият-Дашем изрядную власть: показал ему
беса в пробирке; подослал к нему ночью щекотунчика; и соорудил во флигеле
сверкающий шар, в каковом, по его словам, должен был три месяца зреть
философский камень. Охранники теперь тоже обожали пророка, с тех пор, как
он побил Сият-Даша палкой. Они собирались вокруг него, чтобы слушать его
слова. Пророк молчал, - они собирались кружком, чтобы слушать молчание.
Как-то Сият-Даш обедал с яшмовым араваном и спросил:
- Позвольте полюбопытствовать: сколько употребляете вы в своем деле
бесов, и чем бесы отличаются от добрых духов?
- Бес, - ответил яшмовый араван, - это такой дух, который, когда его
просишь отвести беду, взамен насылает другую, еще худшую.
- И много ли их у вас?
- В сердце человека бесов гораздо больше.
Сият-Даш вздохнул и промолвил:
- Говорят, ваши охранники души в вас не чают.
Яшмовый араван молча ел рис.
- Это я говорю потому, что они совершенно безответственные люди.
Вдруг они предложат вам бежать, а вы согласитесь? А между тем по закону за
бегство преступника карают семью охранника и еще пять семей шестидворки,
причем нигде не найти примечание, что это правило неприменимо, если
преступник сбежал волшебством.
Яшмовый араван только скрипнул зубами.
- Вы не сердитесь? - встревожился Сият-Даш.
- Нет, - ответил яшмовый араван, - мы с вами принадлежим к разному
разряду людей.
- А какие бывают разряды людей?
- На рынке жизни встречаются четыре разряда людей. Это - покупающие,
продающие, случайные созерцатели и воры. Я принадлежу к третьему разряду,
а вы - к четвертому.
Вследствие этого разговора Бьернссон окончательно решил сделать свое
исчезновение не незаметным, а неправдоподобным, и днем для своего бегства
выбрал именины Сият-Даша, на которые в управу должно было съехаться
множество гостей.
Убегая от Сият-Даша при возможно большем числе свидетелей, Бьернссон
рассчитывал на следующее: во-первых, высокопоставленные гости, будучи
замешаны в скандальное чудо, оскорбятся и предпочтут не возбуждать дела
из-за невероятности улик; во-вторых, речь о пособничестве охранников
отпадет сама собой; и, в-третьих, люди наиболее проницательные не найдут
ничего невероятного в том, что колдун подложил под стену взрывчатку и
утек.
И, конечно, Бьернссону очень хотелось, чтобы в народе говорили, будто
колдун утек из усадьбы в серебряной колеснице, запряженной трехглавой
птицей феникс.
За неделю до именин Бьернссон вручил охранникам пять глиняных
кувшинов, и попросил зарыть кувшины у той части стены, что выходила к
лесу. Не особенно искажая факты, он объяснил, что в каждом кувшине сидит
по бесу, который в любой миг по его, колдуна, просьбе, измолотит стену
голубыми цепами. Каждый кувшин имел в себе 350 граммов тротила и
приводился в действие дистанционным радиовзрывателем.
Бьернссон соорудил себе самодельный револьвер с дулом толстым, как
кукурузный початок, и ночью ему часто снилось, как он стреляет из этого
револьвера в Сият-Даша.
Утро сият-дашевых именин началось со скверного предзнаменования, -
солнце при восходе было плоским, как рыба сазан: в округе с недавних пор
участились случаи противоправительственных знамений.
Но вскоре небо разрумянилось, края облаков зазолотились, как корочка
хорошо поджаренного пирога. Сият-Даш суетился, проверяя списки и в
последний раз наставляя, кого из гостей встречать у крыльца, кого во
дворе, а кого у ворот управы.
Бьернссон, заканчивая последние приготовления, стоял у окна флигеля,
колдуя над тонким стеклянным детонатором с гремучей ртутью, - ему вовсе не
хотелось, чтобы после его бегства кто-то интересовался лабораторией.
Гнедая лошадь промчалась мимо его окна, посыльный с ухарским криком
спрыгнул наземь, - Бьернссон поднял глаза и едва не выронил детонатор: за
окном, в кафтане казенного посыльного, стоял разбойник Ниш-Коноплянка.
И мы оставим пока Бьернссона наедине с атаманом, а сами расскажем об
араване Фрасаке.
Араван провинции Харайн, Фрасак, был человек недалекий и мелкий.
Глаза у него были абрикосового цвета, а совесть его каждый день
спотыкалась. Ограбление каравана повергло его в отчаяние. Первыми к месту
грабежа подоспели люди наместника. Зерно, растащенное крестьянами, и
думать нечего было вернуть. Контрабанда золота выплыла наружу, а ведь
золото шло у уплату за должность. Более всего араван теперь боялся, что
разбойников поймают, а те расскажут о травке "волчьей метелке" - Великий
Вей, и что за несчастливая судьба втянула его в такое дело! Араван
заметался, преподнес госпоже Архизе один ларчик, другой, а вручая третью
безделушку, пролепетал:
- Я, право, в отчаянии. Неужто я неугоден первому министру? Вот и его
полномочный инспектор ездит по провинции, а зачем?
Госпожа Архиза хихикнула и сказала, видимо забыв обо всем, кроме
ларчика:
- Инспектор Шаваш? До чего смешно! Он, видите ли, гоняется за этим
оборванцем, яшмовым араваном, а тот куда-то пропал.
Господин араван вернулся в управу как на крыльях. "Экий неуемный
бабий язык" - думал он, - "чиновник бы промолчал". Через час господин
араван написал указ об аресте бродячего проповедника. Он желал угодить
министру, и к тому же, - разве не из-за яшмового аравана пропало зерно?
А еще через три часа племянник господина аравана сидел со стражниками
в харчевне.
- Яшмовый араван? - сказал один из посетителей - Так кому ж
неизвестно, что он живет всего в двух дневных переходах, в избушке на
Кошачьей Горе.
А еще через час госпожа Архиза пришла к своему мужу с копией нового
указа, села ему на колени, стала перебирать волосы и сказала:
- Друг мой! Наконец-то этот глупец араван сам себя погубил.
- Каким образом? - изумился господин Ханда.
- Вот указ об аресте аравана Арфарры: а его племянник уже поскакал за
отшельником Серым Драконом.
Господин Ханда вздрогнул. Серый Дракон был самым неприятным
наследством от предыдущего начальника. Тому в свое время прислали
преступника Арфарру, а вслед за преступником - секретное предписание
известного свойства. Начальник лагеря заметался, потому что такие
предписания - гнуснейшая вещь. И не раз бывало, что исполнишь предписание,
а новый министр зовет тебя к ответу: как так? Сгубил без суда выдающегося
человека! И начинается примерное наказание. И вот хитрый начальник лагеря
ограничился отчетом о смерти, а самого Арфарру умолил стать отшельником
неподалеку. Никто, однако, его не востребовал, наверху при имени Арфарры
только неприятно трепетали души. Господин Ханда и сам отчасти трепетал, а
делать что-то боялся, поскольку старик, видимо, все же был колдуном, и мог
загрызть и при жизни, и после смерти.
- Но это же указ об аресте другого Арфарры!
Госпожа Архиза засмеялась, и смех ее был как тысяча колокольчиков.
- А вот пусть в столице разбирают, кто где чью личину носит. Как
возможно, чтобы этот палач сидел тихо и сам от себя не проповедовал?
Видишь ли, дорогой мой, когда этот человек появится в столице, за него
ухватятся все противники господина Нана, и человека, воскресившего
Арфарру, господин Нан разотрет в мелкую пыль, - а воскресил его глупым
указом господин араван.
Госпожа Архиза ушла в свои покои и стала красить бровки. Она красила
их минут пять, а потом вдруг разрыдалась, хотя с детских лет не имела
привычки рыдать, если бровки ее были выкрашены дорогой краской. Прибежала
служаночка:
- Госпожа, что с вами?
- Посмотри, - стражники аравана еще тут?
Служаночка воротилась через четверть часа.
- Уже уехали, госпожа!
Архиза засуетилась.
Госпожа, куда вы?
- Ах, ты ничего не понимаешь, там же Киссур!
- Какой Киссур?
- Этот негодяй, который обманул меня! Он живет в хижине Арфарры:
соглядатаи видели его с белым волком.
А, - сказала служанка, посвященная во все дела своей госпожи, - вы,
стало быть, хотите, чтобы его арестовали вместе с Арфаррой, и он попал в
лапки Шавашу, а этот Шаваш его искал для казни?
- Да, - закричала Архиза, - то есть нет! Ох, где же эти серые
сапожки?
Серые сапожки наконец нашлись, нашелся и плащ, и курточка, - через
полчаса госпожа Архиза и служанка ее, наряженные в кафтанчики рассыльных,
проскакали по заднему двору усадьбы. А другая служанка сказала господину
Ханде, побежавшему проведать супругу, что у госпожи разболелась голова, и
она легла спать и строго-настрого запретила ее беспокоить.
Весь месяц госпожа Архиза молилась Исие-ратуфе, чтобы та помогла ей
забыть негодяя Киссура, - а легко ли забыть человека, если каждый день
просишь об этом Исию-ратуфу?
Арфарра как-то спросил у Киссура, куда, по его мнению, подевался из
империи Клайд Ванвейлен с товарищами? Киссур скосил глаза вбок и ответил,
что, судя по всему, Клайд Ванвейлен пропал в провинции Варнарайн, в
правление Арфарры, бесследно. И что очень многие в это время пропадали
бесследно, из числа тех, кого Арфарре казалось одинаково опасным и казнить
публично, и оставлять на свободе, и что он думал...
- Не то ты думал, - прервал его Арфарра.
В седьмой день девятой луны Арфарра был очень печален; наконец
затворился в каморке и стал писать. На рассвете, уходя на охоту, Киссур
заглянул в щелку: Арфарра писал и писал, а перебеленные листы клал в
знакомую укладку.
День был дивный: Киссур бегал наперегонки со старым волком, хохотал,
как леший, и валялся в снегу. Солнце желтое, снег белый, на снегу рыжая
свежая лиса. Душа так и трепетала, пела. Что пишет Арфарра? Конечно,
доклад государю.
Бывший араван Варнарайна писал скоро, перо так и летало по бумаге.
Ему приходилось, однако, часто прерываться, - чернила в медном копытце то
и дело замерзали. Наконец Арфарра встал, подоткнул тулупчик, разжег огонь
в очаге, замесил в котелке какое-то варево, потом вернулся к бумагам. За
промасленным окошком потемнело - пошел снег. Арфарра исписал уже третий
лист, и было давно уже видно, что это не доклад государю, - потому что
Арфарра писал его на языке аломов, для одного Киссура, и трактовала эта
бумага не об законах и наказаниях, а о человеке по имени Клайд Ванвейлен.
После третьего листа Арфарра прервался, подошел к огню и стал
размешивать варево в котелке. Это был аконит, росший кое-где внизу -
бывший араван собирал яд вот уже целую неделю. Ему было очень горько. Но
после того, что рассказал Киссур, у него больше не оставалось надежды
поговорить с Клайдом Ванвейленом и его соплеменниками, а, стало быть, и
жить дальше было бесполезно.
Главные чиновники съехались к полудню и расположились, в ожидании
обеда, в саду. Яшмового аравана все не было, и господин Сият-Даш прошел во
флигель к колдуну. Бьернссон лежал, зарывшись лицом в подушку.
- Почтительнейше прошу вас пожаловать к гостям, - сказал Сият-Даш, -
что же это? То сами просились в общество, настаивали, можно сказать, а
теперь - загрустили?
Бьернссон поднял безумные глаза:
- А? Да? Сейчас приду.
Сият-Даш вышел, а колдун вновь зарылся в подушки. Он не думал ни о
чем, кроме утреннего своего разговора с разбойником.
- Ну что, господин араван, пока сам не станешь в стойло, не узнаешь,
каково волам? Говорят, как вас посадили сюда, так вы бросили рассказывать
про внутреннее устроение души, а занялись настоящим делом?
В голосе Ниша звучало презрение к человеку, который выдавал себя за
что-то неслыханное, а на поверку оказался заурядным колдуном.
Бьернссон стоял, словно потерянный.
- Нам сказали, - промолвил Ниш, - что сегодня вы позовете духов,
которые растащат по кирпичику эту чертову стену. Мы подумали: почему бы не
воспользоваться этим случаем и не ворваться в усадьбу? Можно будет
покарать чиновников и их семьи за несправедливость, а зерно раздать
народу.
Бьернссон помертвел. Как мы помним, у господина министра Белоснежный
округ был помечен на карте черным цветом, как место, в котором восстание
может разразиться по причине пролетевшей мухи и разбитого яйца. И хотя
Бьернссон не видел этой карты, он был умный человек и ему вовсе не
обязательно было смотреть на эту карту, чтобы ...
