Юлия Латынина. Колдуны и министры
страница №18
...в. С него сорвали почти всю одежду. Собралось множество народу.Государь Варназд плакал, закрываясь рукавом.
Ханалай приказал прибить Арфарру за руки к верхним балкам, прямо под
фигурами переплетенных деревянных змей, постоял немного и ушел. Потом ушли
его военачальники. Часа через три дорога у ворот опустела. Стоял лишь
десяток стражников, у стены, закрыв лицо, сидел яшмовый араван. Время от
времени в ворота проезжали всадник или телега, один воз, доверху
нагруженный сеном, чуть не задел ног Арфарры.
Сначала Арфарре были видны с высоты холмы, и взгорки, обнаженные
деревья и цветущие вишни, и дальняя голубая река, изогнувшаяся на солнце.
Потом они покрылись каким-то неровным сиянием, стали дрожать и распадаться
на капли. Арфарре стало трудно видеть эти реки и холмы как реки и холмы,
словно расскочилась цепочка, связывавшая мир и его глаза. Солнце
закрутилось и заплясало, в небе появилась большая белая птица. Одно крыло
у птицы было с красной полосой, другое - с синей полосой. Она летела,
тяжело махая крыльями. Это была та самая птица, на которой четверть века
назад прилетел Ванвейлен. Птица села у самых ворот, из нее высунулся Клайд
Ванвейлен и поманил Арфарру рукой. Арфарра сошел с ворот и уселся верхом
на птицу. Ванвейлен обнял его за плечи. Потом птица замахала крыльями и
стала подниматься с душою Арфарры в небеса, все ближе и ближе к желтому
сверкающему глазу солнца.
Потом Арфарра умер.
Три дня Ханадар Сушеный Финик старался не ходить близко от Киссура.
На четвертый день он взял коня, собаку, девицу из числа пленных, заплел
коню гриву, посадил девицу в корзинку и поехал во дворец к Киссуру.
Киссур вышел к нему бледный и немного рассеянный. Коня он погладил, а
корзинку велел отнести наверх.
Тогда Ханадар Сушеный Финик сказал:
- Что ты томишься? Сегодня по Левой Реке идут баржи с продовольствием
для Ханалая. Можно сжечь их у Рачьего Шлюза.
- Отлично придумано, - сказал Киссур.
Взяли двести человек и поехали.
Все сошло как нельзя изумительней, - баржи сожгли, а одну, с
красивыми подарками, даже успели разграбить. Дружина потянулась к столице,
а Киссур завернул в Рачий Городок, в семи верстах от городских стен:
военным чиновником в этом городке был Хаттар, верный его вассал. С
Киссуром были полторы сотни всадников и одна собака. Подскакали к стенам,
протрубили в раковины, - ворота, однако, оставались закрытыми.
- Клянусь божьим зобом, - закричал Киссур, - что вы все там, упились,
что ли? Позовите Хаттара.
Тут Киссур поднял голову и увидел, что Хаттар стоит на стене вверху,
немного прячась за свой щит.
- Что за шуточки, - закричал Киссур, - почему не приветствуешь
гостей? Или ты забыл, что гость есть посланец богов и дверь на небеса?
Хаттар некоторое время мялся за своим щитом, а потом ответил:
- Киссур! Я рад бы был раскрыть тебе ворота, но не знаю, захочешь ли
ты в них войти. Слышал ли ты, что Арфарра сейчас в стане Ханалая?
Киссур выпучил глаза и вскричал:
- Что за вздор!
- А вот и не вздор, - отвечал Хаттар, а в наш городок пришел человек
от Арфарры и Ханалая. Мы слушали его на народном собрании, и постановили
перейти на сторону государя и не подчиняться такому, как ты, изменнику.
- Негодяй, - сказал Киссур, - ты забыл долг подданного и вассала!
- Я тоже так думаю, - печально согласился Хаттар, - и, наверное, в
следующем рождении я буду гладкокожей лягушкой. Но Арфарра завел обычай
делать все по воле народа, а народ прельстился словами этого человека о
том, что если мы станем на сторону Ханалая, то, когда столицу будут
грабить, нашего городка не тронут.
Тут Киссур краем глаза увидел, что Сушеный Финик украдкой снимает с
седла лук. Киссур усмехнулся и закричал:
- Дурак ты, Хаттар! Почему ты не впустил нас в город и не накинул
сверху сеть? А теперь Ханалай скажет, что ты изменник, и ваш городок все
равно сожгут.
- Ах, - сказал Хаттар, - я, по правде говоря, сам хотел так сделать,
но в городском совете испугались этого плана, особенно те, чьи лавки - у
городских ворот. Они сказали, что это гнусно, и что если впустить вас
внутрь, вы можете причинить лавкам большой пожар.
Тут Сушеный Финик вскинул лук, стрела пробила шлем изменника, и тот
кувыркнулся вниз.
- Поистине, - сказал Киссур, - чем больше дураков соберется вместе,
тем глупей их решение!
И полторы сотни всадников поскакали прочь, от стрел, посыпавшихся на
них с городских стен.
Хаттар разговаривал с Киссуром так долго потому, что, завидев его,
немедленно послал человека к Ханалаю. Неподалеку от городка этот человек
встретил две сотни всадников во главе с Шадамуром Росянкой. Шадамур
усмехнулся и приказал своим людям засесть в лощинке неподалеку. Кони у его
отряда были подкованы задом наперед.
Шадамур Росянка был верным вассалом Киссура, но между ним и Сушеным
Фиником была неприязнь. Из-за этой неприязни Киссур отпустил его в лагерь
Ханалаю, и Шадамуру всегда казалось, что Киссуру следовало бы отпустить
Финика, а его, Росянку, оставить.
Киссур доехал до спуска в лощину и сказал:
- Если там засада, мы пропали! Смотри, сколько следов на дороге!
- Ба, - ответил Сушеный Финик, - это следы из лощины, а не в лощину.
- Сдается мне, - возразил Киссур, - что эти лошади подкованы задом
наперед.
И они повернули коней.
Когда Шадамур Росянка увидел, что его смертельный враг Сушеный Финик
и Киссур уходят, он грохнулся от огорчения наземь, разодрал на себе
кафтан, а потом вскочил на коня и гаркнул: "За мной!"
Они скакали по мокрым полям под весенним небом, и когда Шадамур
увидел, что его всадники выдыхаются, он закричал им остановиться, а сам
вынул желтую тряпку переговоров и поскакал вслед за Киссуром со своим
племянником. Киссур тоже приказал своим людям остановиться у придорожной
часовни. Шадамур с племянником подъехали к ним и спешились по знаку
Киссура. Поворот дороги и деревья скрыли их от собственного отряда.
- Ну, - справился Киссур, - что ты мне хотел сказать?
- Я хотел сказать, - полез поперек старших племянник, - что господин
Арфарра сейчас в лагере Ханалая. Он покаялся перед государем в своем
упорстве и заключил с Ханалаем мир. Он умоляет вас перейти на сторону
Ханалая, и в знак того, что я говорю правду, посылает вам половинную
печать.
Три месяца назад Арфарра и Киссур раскололи зубилом большую
нефритовую печать с крылатым псом. Половинка печати была у Киссура,
половинка - у Арфарры, и они ставили печать на указах, собирая вместе две
половинки.
Киссур наклонился с коня, взял печать, приставил к половинке у себя
на груди и стал глядеть, словно выронил душу. Потом он посмотрел на правую
руку, плюнул в ладонь и ударил по плевку ребром левой руки. Плевок
отскочил вправо.
Киссур выпрямился и вскричал:
- Это ложь! Я вижу, что Арфарра мертв!
Воины Киссура зашептались, а Шадамур обернулся к племяннику и с
упреком сказал:
- Вот, - ложь никогда не доводит до добра!
- Слушай, Киссур, - продолжал он, - я не знаю, мертв ли Арфарра, но
дело в том, что он действительно вел переговоры с Ханалаем, и уже заключил
мир, когда об этом проведал Ханалаев пророк, Лже-Арфарра. Этот самозванец
явился в совет с сотней вооруженных людей и сказал Ханалаю: "Если это -
настоящий Арфарра, то кто же я?" И он разрушил все планы Ханалая и забрал
себе Арфарру, пытать и казнить.
Тут Шадамур замолчал. Киссур глядел на него и поглаживал пальцами
рукоять меча, а у пса, бывшего при Киссуре, не то волка, не то волкодава,
на шкуре поднялся каждый волосок. Он оскалил рыжеватые клыки и зарычал.
- Этот пророк, - сказал Шадамур, - убивает достойных людей и сеет
раздор в нашем стане. Господин Ханалай в ужасе от смерти Арфарры. Он
питает к вам величайшее почтение, и если вы перейдете на его сторону, вы
вдвоем сможете отомстить за смерть Арфарры и, кроме того, спасете город от
разграбления.
Все некоторое время стояли молча. Волкодав лег на землю, прижал
короткие ушки, и стал жалобно поскуливать.
- Киссур, - сказал один из дружинников. - Право, мудрость растет из
добрых советов! Теперь все последуют путем измены! А ведь ты еще можешь
отомстить за Арфарру и спасти столицу.
- Что мне за дело, - сказал Киссур, - если я столицу спасу, а честь
потеряю?
Тут Шадамур вскрикнул и зашатался. Киссур думал, что это от досады,
но Шадамур упал глазами вниз, и Киссур увидел, что у него из спины торчит
стрела, а Сушеный Финик вешает на седло свой лук.
- Сдается мне, - сказал Сушеный Финик, - что он говорил не затем,
чтоб спасти нашу жизнь, а затем, чтобы задержать нас, пока не подоспеет
подмога.
Киссур не ответил ему, а соскочил с коня и подошел к Шадамуру. Он
обломил торчащий кусок стрелы, перевернул Шадамура и положил его себе на
колени. Тот был еще жив.
- Это правда, - сказал Шадамур, - беги же!
Но Киссур не пошевелился, и держал Шадамура на коленях, пока тот не
умер, а Сушеный Финик стоял рядом и кусал губы.
Киссур и его дружинники поскакали по полям к столице, но не не прошло
и пятнадцати минут, как они увидели, что навстречу с холмов спускается
облако пыли, и решили, что это войско Ханалая. Киссур повернул на север,
обратно. Между тем навстречу им неслась вовсе не конница Ханалая, а просто
стадо баранов, на которое набрел один из сообразительных вестников, но
когда Киссур понял это, было уже поздно.
Они проскакали около часу, и Сушеный Финик сказал:
- Что мы потеряли в этом напомаженном городе? Нас сотня и еще
полсотни, а в такие времена, как сейчас, десять человек могут захватить
деревню, и сто - город. Почему бы нам не ускакать в Иниссу и не создать
там новое княжество?
- Скачи, - ответил Киссур.
Они проехали еще немного, и все заметили, что Киссур едет к храму
Исии-ратуфы, куда три дня назад ушла Идари. Сушеный Финик поскакал вперед
и через полчаса вернулся.
- Там засада, - сказал он. - Что ты предлагаешь делать?
Киссур подумал и сказал:
- Я не вижу в нашем положении ничего лучшего, чем явиться в лагерь
Ханалая и убить там стольких, скольких можно. Вряд ли нам удастся
добраться до самого Ханалая, потому что если б это было возможно, я бы это
сделал раньше, но мне хочется повеселиться на прощание.
Сушеный Финик сказал, что это хорошее предложение, потому что
Ханалай, наверное, думает, что Киссур уже удрал из столицы так далеко, как
только мог.
Пока они так разговаривали, несколько дружинников, отъехав к лесу,
изловили кабана, и теперь они его изжарили и ели. В это время года кабаны
питаются зимними горькими ягодами, и мясо их обычно горчит. Если его есть
много, то кружится голова и снятся кошмары. Поэтому ранней весной кабанов
обычно не едят, но люди Киссура были так голодны, что сожрали бы даже
тарантула, будь он ростом с кабана. Киссур подошел к кормящимся и сказал,
что они отправляются в стан Ханалая на охоту и развлечение. Тогда тот
человек, который поймал кабана, - а это был храбрый воин и сводный брат
Сушеного Финика, которого отец прижил от рабыни, сказал:
- Мы так и знали, что ты это предложишь. И мы посоветовались и
решили, что если ты это предложишь, мы уедем на север.
- Дрянь, - сказал Киссур, - как это ты не слушаешь меня! Или ты
объелся кабана?
А этот конник, Ашан, усмехнулся и произнес:
- Не всегда человек может слушаться голоса совести, если речь идет о
его собственной жизни.
Тут Сушеный Финик, услышав такую мерзость, бросился на негодяя с
копьем, целя в грудь, и тот бы, конечно, умер, если бы ему не было суждено
остаться в живых. Но так как ему было суждено остаться в живых, то Киссур
успел перехватить копье, и оно только оцарапало Ашану щеку.
Киссур сказал:
- Кто хочет, может уехать.
И Сушеный Финик и еще девять человек остались с ним, а остальные
уехали с сыном рабыни.
На закате беглецов попытались захватить люди Ханалая. Те отбились и
ускакали. Ханалаю донесли, что Киссур, в сопровождении ста всадников,
бежал к югу, и, чтобы его не изловили, спрятал с перепугу боевое знамя.
А Киссур ехал весь день, огибая лагерь Ханалая, и к вечеру выехал к
Левой реке. На том берегу начинался лагерь Ханалая. Они поехали, не очень
таясь, между лесом и рекой: а на опушке леса сидел заяц и глядел на них
черными глазками. Сушеный Финик указал на него Киссуру и промолвил:
- Смотри! Наше войско такое маленькое, что даже зайцы не убегают с
нашего пути.
Но тут заяц опомнился и сиганул в лес.
На рассвете поймали человека из войска Ханалая, который нес под
мышкой курицу: это был один из тех мальчишек, которых полки усыновляют из
жалости. Они моют кастрюли и чистят рыбу, а иногда солдаты употребляют их
как женщин. Мальчишка перепугался, увидев Киссура, и сказал:
- Все в войске говорят, что Киссур со своим отрядом поскакал на
север, - наверное он попросит убежища у своего отца, короля Верхнего
Варнарайна.
Киссур понял, что Ханалай принял тех, кто ускакал с сыном рабыни, за
весь его отряд, и усмехнулся. А мальчишка плакал от страха и вертел
бедрами, как женщина.
Сушеный Финик хотел убить мальчишку, но Киссур поглядел на пленника и
сказал:
- У него волосы того же цвета, что у Идари. Пусть идет.
В это самое время сын Ханалая прискакал к своему отцу. С ним был
Ашан, сын рабыни, сводный брат Сушеного Финика, связанный и притороченный
к седлу. Сын Ханалая вошел к своему отцу, который пировал с приближенными,
и сказал, что они захватили сто человек из отряда Киссура, и самого
Киссура среди них нет, и как поступить с этими людьми, которые изменили
господину без его на то дозволения?
- Вот так, - ответил Ханалай, - и, вынув у стражника, стоявшего
сзади, секиру, швырнул ее и разрубил пленника от плеча до копчика.
В эту ночь люди Киссура повеселились вовсю. Они влезли по стенам, как
кошки, в один из верных Ханалаю городков, где было хранилище пороха и
много новой боевой утвари, зарезали часовых и взорвали склад; по такому
случаю погиб один из дружинников.
На рассвете они зажгли один из складов Ханалая, а потом устроили
засаду сотенному отряду и всех перебили. Днем они наведались в одну из
дальних усадеб Чареники. Они запалили усадьбу, но это дело заметили из
соседнего лагеря и устроили погоню. Киссур и его люди поскакали прочь.
Вскоре они оказались у Инанова моста, где еще вчера грабили баржи.
С одного конца моста было поле, на котором когда-то собирались
весенние ярмарки, а около другого конца, в версте за холмом, лежал
городок, вполне преданный Ханалаю, и жители его сейчас высыпали к воде,
вылавливая остатки зерна с потопленных барж. При виде конников они с
визгом разбежались. Посередине реки был островок, а на нем огороды и храм
Фрасарха-победителя. Киссур и его люди, далеко опередившие
преследователей, въехали во храм.
- Убирайтесь, - приказал Киссур монахам.
Те заторопились прочь.
Киссур и его люди въехали на конях на монастырские стены, и увидели,
что место выбрано правильно: отсюда открывался удивительно красивый вид на
пологие холмы и речные берега, поросшие ивняком в укромных местах, и со
стен храма можно было отлично стрелять по мосту.
Киссур спешился и вонзил меч в шею своему коню. Люди его сделали то
же, потому что никто из них не имел охоты добираться до того мира пешком.
Потом Киссур убил свою собаку.
Преследователи, подскакавшие к другому концу моста, увидев это,
заволновались, потому что было ясно, что немногие из тех, кто проскачут по
этому мосту к храму, смогут проскакать в другую сторону.
Киссур выпрямился на стене во весь рост. В этот день на нем был
легкий лаковый панцирь, и сверху, - боевой кафтан, украшенный
переплетенными пастями и хвостами. Вызолоченный заклинаниями лук вспыхнул
в его руке, и рукоять меча за его спиной ощетинилась драконовой пастью, а
по лезвию этого меча пролегла дорога в иной мир. Киссур упер лук в
расщелину меж камнями стены, сдвинул шлем, чтобы удобней было целиться,
достал из колчана стрелу с длинным наконечником и восемью белыми фазаньими
перьями, и закричал через реку:
- Я, Киссур Белый Кречет, сын своего государя и человека по имени
Марбод Белый Кречет, первый министр страны Великого Света, потомок ее
государей и потомок королей Горного Варнарайна, клянусь, что не уйду из
этого храма ни по земле, ни по воде! Я клянусь, что для того, кто первый
перейдет этот мост, этот мост станет последним мостом в его жизни, и что
вам придется пережевывать меня медленно, как поминального кабана, а у
того, кто захочет съесть меня быстро, застрянет в горле вот эта кость!
С этими словами Киссур пустил стрелу с длинным наконечником и восемью
белыми фазаньими перьями: та перелетела реку и вошла в шею одному из
сотников покойного Шадамура Росянки. От этой кости он подавился, слетел с
коня и умер, а люди вокруг заплясали в восторге от такого выстрела, а
пасти и морды богов на их доспехах завыли и завизжали. Потом они схватили
луки и стали пускать стрелы с огненными наконечниками, надеясь поджечь
храм, но куда там! Таких сильных стрелков у них не было, и стрелы их
падали на холм или в реку.
К берегу стекалось все больше и больше войск. Некоторые командиры
вели свои отряды в атаку, и скоро мертвецы свисали с моста, как лапша с
шумовки.
Мятежники остановились и стали поджидать новых войск. Солнце стало
потихоньку опускаться в воду: в этот день мятежникам так и не удалось
взять храм.
Арфарра открыл глаза и увидел, что лежит в белой квадратной комнате
под белой простыней. Потолок светился, как луна в тумане, стены были
неестественно-белые, как прикопанная спаржа. На стенах и на столе было
много ларцов со стеклянными экранами. Ларцы пахли довольно неприятно.
Арфарра лежал на спине: от рук его шли разноцветные стебли к стеклянным
ларцам. В одной из реторт, похожей на большие песочные часы, что-то ходило
вверх-вниз, как сердце. Арфарра не был уверен, что его собственное сердце
бьется. "Вот на этот раз я действительно умер и воскрес", - слабо подумал
он.
Стена растворилась, вошел молодой человек в белых ноговицах и белом
же передничке.
- Как вы себя чувствуете, - спросил он на кособоком вейском.
- Я хочу видеть Клайда Ванвейлена, - сказал Арфарра.
Молодой человек растопырил глаза и убрался. Прошла минута, другая.
Арфарра закрыл глаза. Послышались шаги. Арфарра открыл глаза: над ним
действительно стоял Ванвейлен.
- Здравствуйте, советник, - сказал он.
Арфарра хотел ответить, но поперхнулся и закрыл глаза. Он был готов к
чудесам и странным обычаям, но он не был готов к тому, что человек,
стоявший перед ним, выглядел так, как чиновник империи выглядит в сорок, и
как крестьянин выглядит в тридцать. "Ванвейлен, - подумал Арфарра, -
конечно, лет на десять младше меня. Все равно - ему больше пятидесяти...
Великий Вей - это говорит о них столько..."
- Здравствуйте, Клайд, - овладев собой, ответил Арфарра.
Старик опять прикрыл веки, - ужасно раздражал неживой свет с потолка.
Ванвейлен пододвинул стул и сел рядом. От него пахло, как от грядки с
искусственными нарциссами. Молодой человек, явно из лекарей, чуть поодаль
возился со своими ящичками. Арфарра подмигнул и сказал ему, кивнув на
ящички, по которым бегали цветные кривые:
- Скучно я выгляжу изнутри, а?
- Я хочу... - начал Ванвейлен.
- Я хочу, - перебил его Арфарра, - спросить - собирается ли ваше
правительство помогать нам или нет?
Ванвейлен поперхнулся.
- Видите ли, - сказал он осторожно, - это не так просто. Это значит,
- вмешаться в дела другого государства. Это значит...
- Это значит, - перебил Арфарра, - что вы - демократия. Вмешательство
стоит денег, а деньги идут из карманов простых граждан. Простые граждане
хотят, чтобы эти деньги были употреблены с пользой на их угощение,
развлечение и процветание. Простые граждане не хотят, чтобы их деньги
пошли каким-то варварам в далекой стране. Простые граждане не хотят, чтобы
их дети подвергались опасности, наводя на деньги, отнятые у родителей,
порядок у дикарей. Простые граждане забаллотируют любое правительство,
которое осмелится предложить подобное. Поэтому правительству выгоднее
назвать помощь другой стране "вмешательством во внутренние дела другого
государства" и намазать побольше варенья на хлеб голосующих граждан. Так?
Ванвейлен откинулся на спинку стула. Молодой человек возившийся в
глубине комнатки, от изумления уронил на пол стеклянную трубочку,
зачарованно потянулся и выкинул ее в корзинку для мусора.
- Так что же, - спросил Арфарра, - пошлет ваше правительство сюда
войска или нет?
- Нет, - спросил Ванвейлен.
- Тогда, - спокойно сказал Арфарра, - не стоило вам снимать меня с
тех ворот.
Врач, всплеснув руками, с возмущением ткнул в один из ларчиков,
который вдруг заорал, пронзительно и гнусно, и затявкал на Ванвейлена на
птичьем языке.
- Ну разумеется, - ответил Ванвейлен по-вейски. - Если б после
двадцатипятилетней разлуки мы говорили б о достоинствах инисских вышивок,
советник волновался б не в пример меньше.
- Всему виною, - улыбаясь, проговорил Арфарра, - мое собственное
неразумие. Я как старый ребенок, - нет-нет да и размечтаюсь о рае. Разве
трудно мне было сообразить, что господин Ванвейлен опять, как и четверть
века назад - не чиновник, а частное лицо?
- Я не просто частное лицо, - сказал Ванвейлен. - Я владелец крупной
компании, и, поверьте, моя компания имеет годовой доход больший, нежели
страна, в которой она зарегистрирована. Я занимаюсь космической техникой,
приборостроением и оружием. Нефтью - на новых планетах... Вы правы - ни
одна страна не будет помогать вам по-настоящему. В лучшем случае пришлют
любопытных корреспондентов и тысячу банок тушенки, которые были б
прекрасным поводом для драки, если б кто-нибудь на Вее еще нуждался в
поводе для драки... Я - готов помочь.
- Почему? - спросил Арфарра.
- Четверть века назад, - сказал Ванвейлен, - я был человеком без
гроша в кармане. Вы научили меня... кое-чему. Долг платежом красен.
Арфарра молчал. Четверть века назад он бы непременно сказал, что
такие вещи, которым он мог научить Ванвейлена, можно делать только для
выгоды государства; а сделанные для личной выгоды, они называются
преступлениями. Теперь он этого не сказал, а чуть вздохнул и ответил:
- Вы лжете. Вы не отдаете долг милосердия. Вы вкладываете капитал.
- Конечно, - сказал Ванвейлен. - Милосердные люди организуют комиссии
и комитеты. Милосердные люди суют нищему в руку миску с супом. Им главное
- утвердить собственное благородство с помощью этого супа, а что будет с
нищим через неделю, им все равно. Им даже хочется, чтобы он остался нищим
и чтобы можно было второй раз самоутвердиться за счет нищего, подав ему
миску супа. А немилосердные люди создают компании. Они вкладывают капитал,
- и они расшибутся, чтобы этот нищий встал на ноги и возместил им затраты.
- Проще говоря, - сказал Арфарра, - вы покупаете империю. С домами,
садами, дворцами и подданными. И на этом условии согласны оберегать свое
имущество.
- Можно сказать и так, - согласился Клайд Ванвейлен.
- Вы очень торопитесь. Стало быть, кроме вас, если и другие
покупатели?
- Кроме вас, - ответил Ванвейлен, - есть и другие продавцы.
Наступило долгое молчание.
- Что же, - сказал Арфарра, - мы можем сделать?
Ванвейлен повернул голову к врачу и сказал:
- Будьте добры, оставьте нас. И позовите Стрейтона.
Врач прикрыл дверь и ушел.
Через два часа он вернулся. Совещание, видимо, было закончено. Оба
землянина сидели подле чиновника и прятали друг от друга глаза.
- Это, - сказал Арфарра, - будет самой омерзительной проделкой в моей
жизни.
Стрейтон невозмутимо откинулся на спинку стула. Ванвейлен улыбнулся и
сказал:
- Предложите что-нибудь получше.
Они повернулись и вышли. Врач подошел к постели и увидел, что
чиновник плачет. Врач некоторое время смотрел на Арфарру, а потом сделал
старику укол. Тот закрыл глаза и заснул. Врач тихонько растворил окно и
задернул занавески. В комнате пахло так, как пахнет, когда трое людей
задумали в ней какую-то чрезвычайную гадость.
Эту ночь Киссур спал глубоко и спокойно. Ханадар Сушеный Финик
разбудил его на рассвете. Они поднялись на стену и увидели, что на другом
берегу реки собралось уже не меньше трех тысяч человек. На мосту над
вчерашними мертвецами старались птички. У поросшей мхом башни пятеро
дружинников Киссура сидели и смотрели, как товарищ их печет пирожки из
монастырской муки. Рядом лежал целый сноп стрел - дружинники собрали их
ночью у подножья стен.
Тут в верховьях реки послышались крики. Киссур обернулся: это лодка с
солдатами Ханалая распоролась о бамбуковые колья, вбитые еще для вчерашних
барж, люди посыпались в воду, как горох. Ханадар Сушеный Финик подождал,
пока течение снесет их начальника в красном кафтане поближе к мосту,
натянул лук и выстрелил. Красный кафтан нырнул и обратно не вынырнул.
Пирожки наконец испеклись: Киссур с дружинниками сели в кружок и
стали есть лепешки, заворачивая в них копченое мясо. Датти Зеленые Глаза
принес из монастырского погреба вяленую дыню.
- Сдается мне, - сказал Датти, - тыча пальцем в сторону дамбы, что не
пройдет и часа, как все эти люди явятся сюда спросить, отчего мы так долго
замешкались на этом свете, и над надо подкрепиться, чтобы поддержать с
ними занимательную беседу.
- Не такая уж это будет занимательная беседа, - возразил Ханадар
Сушеный Финик. - Стены у храма деревянные, и после того, как они сожгут
стены, мы не убьем и сорока человек.
- Помолчи, - сказал Киссур, - ты уже убил того, кого хотел.
Час шел за часом: народу на гребешке дамбы становилось все больше, но
беседа не начиналась.
Наконец приехал еще один командир Ханалая. С ним была тысяча человек,
пушечка и колдун. Пушечку установили напротив стен и начали садить из нее
ядрами, полагая, что если разбить стены, люди Киссура не смогут стрелять
по мосту, и дело можно будет считать законченным, а колдун сделал
небольшой стожок для колдовства и начал на нем плясать. Вскоре послышался
треск, как будто с неба содрали шкурку, вдали показалось какое-то облачко
и стало быстро расти. Сушеный Финик, который был зорче других, увидел, что
это белая птица. У птицы было два крыла сбоку и одно сверху. Правое крыло
у птицы было с красной полосой, а левое - с синей полосой. На другом
берегу обрадовались, а Сушеный Финик сказал Киссуру:
- Клянусь божьим зобом! Когда твой отец умирал, за его душою явилось
тринадцать огненных колесниц, запряженных восьмикрылыми конями! Неужели
этот колдун думает, что мы испугаемся этакого щегла?
- Великий Вей, - отвечал, поглядев, Киссур, - я уже видал эту тварь
на картинке, и я не думаю, что это из-за колдуна.
В этот миг ядро из пушечки попало в угловую башню, и осколками тяжело
ранило двоих дружинников. А другое, начиненное фосфором и серой, влетело в
деревянную голубятню, и та загорелась.
- Вниз, - закричал Киссур, - мы подождем их во дворе.
Люди Ханалая побежали к мосту. Птица пролетела над ними, и мятежники
затанцевали от радости. Птица развернулась еще раз и пролетела над мостом.
- Клянусь божьим зобом, - вскричал Сушеный Финик, - видел ли ты
когда-нибудь, чтобы птицы несли яйца прямо в полете?
Действительно, раздался шум, словно в небе отодралась дверца, и из
птицы вывалилось два белых яйца размером с мельничный жернов. Яйца
полетели к мосту: он подломился и рухнул, словно бамбуковая плетенка. На
другому берегу командир Ханалая схватил колдуна за ворот и вскричал:
- Сдается мне, собака, что ты колдовал не о том, о чем нужно!
Птица погналась за людьми Ханалая, и они бросились врассыпную, как
цыплята от коршуна.
Деревянные стены храма меж тем пылали вовсю. Люди Киссура побежали в
храмовый дворик и потащили с собой раненых. Птица развернулась, выпустила
три когтя и села посередине дворика. Из птицы высунулся человек и заорал
на корявом вейском:
- Эй, Киссур! Тебе что, особое приглашение нужно?
Страна Великого Света осталась далеко внизу, а через полчаса Киссур
выглянул в круглое окошко и увидел неровные и остренькие, как акульи
зубья, Чахарские горы. Они уже доехали до неба, но солнце и звезды еще
были вверху. Над горами самолет начало трясти, - Киссур и не знал, что в
небе столько ухабов.
Киссур устроился в кресле рядом с пилотом поудобнее, поигрывая
кинжалом и улыбаясь наглыми голубыми глазами. Если эти люди думают, что он
испугается только оттого, что в первый раз катается на птице с крыльями в
красную и синюю полоску, то, - право же, он рассчитывал сегодня на
путешествие куда более далекое.
Киссур оглянулся на своих людей: те вели себя как нельзя достойнее, а
Сушеный Финик о чем-то беседовал с третьим пилотом. Пилот сказал:
- Хорошо, что вы не испугались шума двигателей.
- Какого шума? - сказал Сушеный Финик.
- Ну, - удивился пилот, - снаружи это ужасный рев. Вы никогда такого
не слышали.
Сушеный Финик вдруг перекосил лицо и заорал страшным боевым криком,
из тех, что, говорят, могут превращать воина в медведя или волка.
Пилот взвизгнул и чуть не прошиб от испуга приборную доску лбом.
- Немедленно прекратите, - закричал он.
Сушеный Финик схватился за живот и начал хохотать.
Другой пилот передернулся и побледнел. Ему впервые пришло в голову,
что эти десять дикарей, потных и грязных, которые с невозмутимым видом
сидят в салоне, воспринимают мир совершенно по-другому, чем он. Черт их
знает, что они могут сделать! Может, они даже не так уж благодарны за свое
спасение? Может, они совсем по-другому относятся к своей смерти, чем
нормальные люди? У них двое раненых: Киссур даже не спросил, что с ними!
Редс взглянул на приборы. До пустынного острова в северном океане,
где лет двадцать назад выстроили базу со взлетными шахтами, оставался еще
час лету.
- Почему вы уничтожили мост, а не мятежников? - спросил Киссур.
Редс оторвался от экранов.
- Может быть, вы об этом не знаете, господин первый министр, но
убивать людей, - нехорошо.
- Может быть, вы об этом не знаете, - осклабился Киссур, - но мост
этот строили при государе Инане сорок тысяч человек, и на строительстве
погибло, я думаю, не менее шести тысяч, когда при недостроенном мосте
случился паводок. И судя по тому, что от него осталось, его придется
строить опять, новым сорока тысячам. И вы сохранили жизнь двум сотням
мятежников, а отняли ее у шести тысяч крестьян, которые опять погибнут,
если случится паводок.
- Во всяком случае, - сказал пилот, - я ни к чьей смерти не
причастен. И если бы я стрелял по людям, я бы потерял и эту работу, и
право летать. И вообще мне строго-настрого запрещено применять боевое
оружие.
- Да? - сказал Киссур, - а отчего взорвался мост? Это что, вроде
церемониального меча?
- Это, - сказал пилот, - оборонительное оружие.
- Хорошая у вас оборона, - одобрил Киссур. - Сойдет и за кольцо в ухо
и за серьгу в нос.
Прошло еще немного времени, и пилот снял откуда-то толстую трубку,
нажал на клавишу, - экран перед ним нарисовал человеческое лицо. Человек
на экране походил на портрет советника Ванвейлена, только выглядит моложе,
чем надо, - видать, время на небесах тянется медленнее.
- Ну как, - спрашивал меж тем Ванвейлен пилота.
- У меня такое чувство, - сказал Редс, - что меня сейчас съедят. От
них просто воняет кровью.
В эту минуту Киссур оттолкнул пилота и взял трубку.
- Я очень признателен вам, - господин Ванвейлен, - сказал он. - Это
вы господин этих людей?
- Господин Киссур, - сказал озадаченно Ванвейлен, - не лучше ли нам
будет поговорить через час, лицом к лицу?
- Отчего же? Разве это непривычный для вас способ разговора?
Редс расхохотался.
- Когда-то, - сказал Ванвейлен, - вы рассуждали о том, что
справедливая война, - это когда империя покоряет варваров, строит дороги и
учреждает законы. А несправедливая - когда варвары и повстанцы завоевывают
империю и превращают людей в зверей, а поля - в пустыри. Что вы скажете о
справедливой войне теперь?
Киссур внимательно глядел на Ванвейлена.
- Если государь, которому вы служите, - сказал он, - восстановит
порядок в стране Великого Света и если государь Варназд от чистого сердца
признает себя вассалом вашего государя, то я сделаю все, что вы мне
прикажете, если я, конечно, вам понадоблюсь.
Редс крякнул. Ванвейлен поднял брови: он, пожалуй, не ожидал, что
этот человек так легко скажет "Да".
- Я не служу никакому государю, - прикусив губу, ответил Ванвейлен.
"Арфарра был прав насчет ихней республики", - подумал Киссур.
- В таком случае я буду служить вам, если государь Варназд вновь
получит власть надо всей ойкуменой. Можете ли вы это сделать?
Пилот вытаращил глаза. "Раб, - сказал себе Редс, - раб, который лижет
сапог. Его господин подписал ему смертный приговор, рубил головы, как
капусту, а раб умоляет нас позволить господину действовать в том же духе и
дальше".
- Господин Киссур, - с насмешкой сказал Ванвейлен, я бы мог обсудить
с вами этот вопрос прямо сейчас, но я хочу сообщить вам, что наш разговор
может слышать и записать любой, кто имеет соответствующее оборудование. Не
стоит ли вам все-таки подождать часок?
Киссур подождал часок, и вскоре самолет с шумом и ревом сел на
бетонную полосу на пустынном острове у края земли, таком холодном и
далеком, что, наверное, при восходе солнца здесь был слышен скрип
подземных ворот и фырканье огненного коня. Киссур выпрыгнул из стального
брюха, и увидел, что Ванвейлен стоит прямо на границе между бетоном и
травой, а ветер яростно трепет его серый плащ.
Они неторопливо пошли по дорожке к круглому куполу, вырастающему из
земли на расстоянии в три полета стрелы. Ванвейлен говорил, а Киссур
молчал и слушал. У дверей купола их ждал еще один человек в сером. Киссур
остановился, оглядел его с головы до ног и произнес:
- Здравствуйте, господин Нан.
Ванвейлен тут же просунулся между двумя первыми министрами и
произнес:
- Господин Нан приложил большие старания, чтобы втянуть меня в это
дело. Без него бы меня здесь не было.
Нан поклонился Киссуру и сказал:
- Вас не шокирует мое появление в качестве... чужеземца?
- Я тоже варвар по происхождению, - ответил Киссур. - Что же
удивительного в том, что чужеземцы верно служат империи? Разве в ойкумене
когда-либо обращали внимание, откуда чиновник родом?
Ванвейлен, за спиной Киссура, нервно усмехнулся. Он подошел к дверям,
и они разъехались сами собой. В то мгновение, когда Нан и Киссур, один за
другим, вошли в холл, Киссур быстро наклонился к уху Нана и прошептал:
- Между нами есть еще одно сходство.
- Какое?
- Когда мне показалось, что империя погибает, я позвал на помощь моих
соплеменников. И вы сделали то же самое. И вы знаете, - прошел целый год,
прежде чем я понял, что нет более верного способа погубить империю, нежели
позвать на помощь варваров.
Нан дико глянул на Киссура.
Через несколько минут они оказались в комнате с белыми стенами и
черными столами. Там стояло несколько людей, и в кресле на больших
колесиках сидел Арфарра, а бок-о-бок с ним, - самозваный Арфарра, Ханалаев
проповедник. Они довольно мирно беседовали.
Все расселись. Киссуру представили остальных землян, и тут
окончательно стало ясно, что Ванвейлен - господин всех этих людей. Только
один, по фамилии Хаммерс, отрекомендовался как глава правительственной
комиссии и человек независимый, но по его поведению это было незаметно.
Первым говорил этот Хаммерс.
Минут через пятнадцать Киссур не выдержал и сказал:
- Словом, вы решили ни во что не вмешиваться.
- Известные трудности, связанные с быстрым принятием решений... -
начал тот.
- Цыц! - сказал Киссур. - Государь Иршахчан за такую длинную речь
укоротил бы вас на голову.
Упоминание о государе Иршахчане видимо смутило присутствующих. Киссур
повернулся к Ванвейлену:
- Значит, люди ойкумены по-прежнему будут убивать друг друга, когда
вашим чиновникам достаточно шевельнуть плавником?
Ванвейлен слегка побледнел:
- Нет, не по-прежнему, - сказал он.
- Что значит - не по-прежнему?
- Видите ли, - мы прилетели сюда три дня назад, связались с
Бьернссоном, который построил очень остроумный передатчик... - тут
Ванвейлен кивнул в сторону яшмового аравана. - Мы рассчитывали на то, что
господин Нан незаметно для всех явится в столицу, планировали тайные
переговоры. И вдруг Бьернссон сообщает нам, что, если хотим иметь дело с
живым Арфаррой, у нас совершенно нет времени. Наше открытое появление все
изменило.
- Бросьте, - сказал Киссур, - сейчас ойкумена переполнена колдунами.
Одним чудом больше, или меньше - это совершенно неважно.
- Для ойкумены - неважно, - объяснил Ванвейлен, - а для галактики -
важно. Кошку выпустили из мешка. И теперь, пока законодатели будут
выяснять, может или не может одно государство вмешиваться в дела другого
государства, предприимчивые люди будут продавать оружие всем, кто за него
заплатит. Покупателей много, рынок большой. Так что, я думаю, через
полгода число участников гражданской войны не уменьшится, а вот вооружены
они будут совсем по-другому.
Киссур нахмурился.
- Вы заметили, - сказал Ванвейлен, - что, когда год назад вы стали
использовать порох и даже динамит, они отнюдь не положили конец войне, а
просто увеличили количество жертв. А у нас есть штучки посильнее динамита
- вы даже представить себе не можете, насколько сильнее...
- Могу, - сказал Киссур. - Господин Арфарра как-то сказал мне, что
все в истории ойкумены знало расцвет и закат: и право, и ученость, и
свобода: одно только оружие совершенствовалось и совершенствовалось. И что
самое страшное оружие изобретают самые мирные народы.
- Ну вот, - сказал Ванвейлен, - тогда представьте себе, что будет,
когда наш мирный народ начнет продавать оружие всем, кто за него
заплатит... То есть будут, конечно, запреты...
- Знаю я, - быстро сказал Киссур, - зачем нужны запреты на торговлю:
чтобы те, кто запретил, получали именные калачи от тех, кто торгует.
- Вздор, - проговорил один из землян на неплохом вейском. - Вы
сможете договориться между собой. История учит, что люди всегда
договариваются между собой, так как это взаимовыгодно. В этом и состоит
историческая необходимость.
- Боюсь, Мэнни, - засмеялся откуда-то сбоку Нан, - что на данном
историческом этапе историческая необходимость торжествует лишь чудом.
Кто-то фыркнул, а Киссур сказал:
- Так устройте чудо, господин Ванвейлен!
- Зачем? - возразил Ванвейлен. - Как вы сами сказали, что чудеса в
ойкумене происходят повсеместно. В области волшебства - гиперинфляция. У
вас на единицу населения больше пророков, чем у нас - репортеров, врут они
примерно также, и по утверждению каждой из противоборствующих сторон,
войска противника изготовлены из бобов и шелковых обрезков...
- Вздор, - перебил Киссур, - я не о простых чудесах говорю. Но вот,
допустим, когда четверть века назад вольный город Ламасса восстал против
государя, господин Арфарра взорвал построенную им дамбу. Полгорода вымело
в реку, а остальные ужаснулись гневу Золотого Государя и прекратили
бунтовать. Уничтожьте Ханалая, - вот это будет убедительное чудо!
Тот, которого назвали Мэнни, снисходительно откашлялся и сказал:
- Вы, молодой человек, несколько упрощенно мыслите. Ханалай - это не
один человек, это целая организация. На его место встанут другие -
Чареника, Ханда...
- Тю, - удивился Киссур, - вы меня неправильно поняли. Одного Ханалая
я вам и сам безо всякого чуда убить смогу. Я и имел в виду выполоть весь
лагерь, чтобы там на пять верст не осталось целого колоса. Вот тогда
ближние бунтовщики пропадут, а дальние смутятся.
Мэнни, казалось, потерял дар речи. Это был человек старый и видом
напоминавший хомяка. У него было самое удивительное украшение изо всех,
когда-либо виденных Киссуром. Он не носил колец ни в ушах, ни в носу, а
зато на глазах носил два дешевых черепаховых кольца со вставленными в них
стеклами.
- Как, - сказал он, - вы, господин Киссур, - предлагаете нам,
цивилизованным людям, устроить массовое убийство? Вы понимаете, что
говорите? Это же - женщины, дети, там десятки тысяч людей, таких же
крестьян, как в вашем войске...
- Не женщины, - возразил Киссур, - а так, постельные женки. А насчет
крестьян вы правы. Значит, такая их судьба, что они пошли в воры и
мятежники.
Сбоку нервно хихикнул Ванвейлен.
- Господин министр, - сказал он, - я не скрою от вас, что на наших
самолетах действительно есть очень мощное оружие. Но если бы я, в минуту
умопомрачения, отдал приказание его использовать, то это было бы последним
днем существования моей компании. Газетчики втоптали бы меня в грязь,
демонстранты бы разгромили мои офисы, конкуренты, пылающие праведным
негодованием, призвали бы бойкотировать мою продукцию, и в довершение
всего я предстал бы перед судом, как военный преступник, а мой доход пошел
бы на миллионные компенсации родственникам погибших.
Киссур встал и грохнул кулаком по черному столу, отчего ножки стола
нехорошо крякнули.
- Ах вы шакалы, - сказал Киссур. - Готовы продавать нам луки, при
условии, что спускать тетиву будем мы? Лично уничтожить двадцать тысяч
бунтовщиков, - ваша совесть не допускает, а смотреть, как убивают десять
тысяч, и еще десять тысяч, и еще десять тысяч, - это ваша совесть
допускает? Да как такая совесть называется?
- Такая совесть, - усмехнулся Ванвейлен, - называется арбитражный суд
ООН.
- Мерзавцы вы, - сказал Киссур.
- Человек, - сказал Мэнни на своем неприятном вейском, - свободен
совершать любые действия, кроме тех, которые наносят прямой и непоправимый
ущерб жизни и здоровью другого человека. И люди цивилизованные друг друга
не убивают. И если бы вы лично, и Ханалай, и прочие, последовали примеру
цивилизованных людей, то вы бы жили так же мирно, как и мы, - и вам не
нужно было бы называть нас шакалами и мерзавцами...
В это мгновение первый министр одним прыжком перемахнул через стол,
схватил Мэнни за широкую ботву галстука, и выдернул его из кресла, как
свеклу из грядки.
- Господин министр, - проговорил Мэнни, не теряя присутствия духа, -
если один человек называет другого человека забиякой, а другой, в качестве
опровержения, лупцует его по морде, - это никуда не годное опровержение...
- Мать твоя Баршаргова коза, - сказал Киссур, пихнул свеклу обратно в
кресло, повернулся и побежал прочь из проклятого места. Он хотел было
хлопнуть дверью, - но та предусмотрительно убралась в сторону, а сразу за
его спиной стала съезжаться сама. Киссур пробежал по коридору, у которого
пол и стены обросли каким-то белым пухом с окошечками, и выскочил во двор.
Во дворе всюду валялся крученый бетон и какие-то балки, среди грязи росли
редкие и чахлые пучки травы, а чуть подальше был каменный пруд.
Киссур перескочил через бортик и прыгнул в этот пруд. Землю покрывал,
пополам с грязцой, мокрый снежок, но вода в пруду оказалось не такая
холодная, как хотелось бы Киссуру. На поверхности воды плавали радужные
разводы, и у Киссура сразу страшно защипало в глазах. Тут он заметил сизые
отверстия труб и сообразил, что этой водой чужеземцы полощут кишки своим
машинам, а для себя, скорее всего, построили пруд где-нибудь под крышей,
чистый и светлый, подобный парному молоку.
Киссур поплавал в пруду некоторое время, а потом вылез на бережок и
пошел куда-нибудь под куст обсохнуть.
Куста он не нашел, а минут через пять вышел к складам на летное поле.
У большого навеса сидели несколько стальных птиц, а под навесом его
дружинники расположились кружком вместе с чужеземцами.
Люди веселились.
Стол из опрокинутого железного листа был весь уставлен едой. Киссур
тут же заметил, что чужеземцы хранят еду не в котлах и сосудах, а в
круглых одноразовых горшочках с бумажными картинками. Несколько пустых
горшочков уже валялось на земле. Люди ели и шутили вместе, - бог знает, на
каком языке, - вероятно, на языке еды. Центром общего внимания был Сушеный
Финик: он ухал, как филин, и токовал, как тетерев, а потом вдруг сцепил
руки у губ и завыл, мастерски подражаю шуму садящегося самолета. Чужеземцы
засмеялись, а дружинники повалились от хохота навзничь.
Киссур подошел к людям: все обернулись и уважительно уставились на
него. Сушеный Финик подставил ему ящик, на котором сидел, и спросил:
- Почему ты синий? Ты ел?
Тут Киссур вспомнил, что не ел с самого утра, переломил булку и стал
жевать.
- Великий Вей, - сказал кто-то на хорошем вейском, - где это вы
вымокли? Вы что, свалились в водосборник? Это же техническая вода.
Киссур взглянул на свою руку и увидел на ней синие разводы.
- Они что там, умники, - сказал другой голос, - забыли вас накормить?
Попробуйте вот это.
Киссур оглянулся и узнал пилота, Редса.
Редс взял длинную банку с яркой этикеткой, всадил в нее ножик и стал
открывать банку. Зуб ножика из-за спешки отлетел. Чужеземец засуетился.
Киссур взял банку у него из рук, крякнул и своротил у банки все донце.
- Вот это сила, - сказал чужеземец, выгребая из банки розовое мясо.
Киссур молча ел.
- Ну, и что вы решили, - спросил тот, первый, который говорил про
водосборник.
Киссур поглядел на него и ничего не сказал. Тот побледнел и умолк.
Киссур вдруг отбросил банку и схватил его за шиворот:
- Я видел тебя в дни бунта в столице! Это ты мне отдал документы про
Чаренику! Ты землянин или человек?
Человек завертел головой, как цыпленок.
- Меня зовут Исан, и я из народа аколь, но я уже год среди землян.
Это был тот самый маленький начальник стражи, что исчез вместе с
Наном. Киссур, изумившись, отлип от воротника.
- Ты умеешь летать?
Маленький варвар пожал плечами.
- Не думаю, - сказал он, - чтобы меня допустили к экзаменам, но здесь
хозяйничает Ванвейлен, и мне дают потыкать в кнопки.
- Значит, - сказал задумчиво Киссур, - ты ушел из столицы вместе с
Наном.
- Не я один, - сказал маленький варвар, - нас было четверо, не считая
ребенка, денег и оружия, но одного человека вскоре убили. Нан пришел в
Харайн, и мы думали, что он собирается бунтовать вместе с Ханалаем, но он
кое о чем переговорил с яшмовым араваном, который тоже из этой породы
людей со звезд, и мы жили хуже лягушек, пока за нами не прилетела крылатая
бочка.
- Значит, - сказал Киссур, - Нан не был доволен мятежом Ханалая?
Маленький варвар опустил глаза:
- Я бы не хотел говорить плохих слов про господина Нана, но он был
скорее рад, чем огорчен. Он сказал, что всякий, кто сейчас начнет спасать
государство, будет как человек, попавший в болото: чем больше дрыгаешься,
тем быстрее тонешь. И разумный человек должен подождать, пока все, кто
спасают государство, утонут или вымажутся в грязи, а народ устанет воевать
и захочет только одного: объединиться вокруг человека, при котором был
мир.
- Ты как будто с этим не согласен?
- Думаю, - сказал маленький варвар, - что чиновник должен спасать
государство не только тогда, когда ему это выгодно.
После этого Киссур бродил по острову, пока солнце не стало клониться
к западу. Он еще раз выкупался в холодом, но чистом море, а потом вернулся
и сел у шасси самолета. Вдалеке за стальным куполом красная машина грызла
землю.
Киссур подумал и вынул из ножен меч.
Еще вчера Киссур взмахнул этим мечом: и в стороне обращенной вниз,
отразилась нижняя половина мира, а в стороне, обращенной вверх, отразилась
верхняя половина мира, а по лезвию этого меча шла дорога на тот свет.
Теперь в мече отразились только белые грязные ноги самолета. Мироздание
рухнуло. Дорога в иной мир больше не пролегала по острию меча, и убить им
можно было только одного человека, а настоящим оружием убийства стали
стальные птицы и разноцветные кнопки.
Кто-то накинул ему на плечи теплую куртку. Киссур обернулся: это был
Сушеный Финик. Киссур сделал знак рукой, - Сушеный Финик сел рядом и тоже
прислонился к шасси самолета.
- Я гляжу, ты нашел с ними общий язык, - сказал Киссур. - Они очень
смеялись, когда ты завопил, как их самолет.
- Да, - сказал Сушеный Финик, - они смеялись, когда я вопил как
самолет и ухал как филин, но я не думаю, что они плакали ли бы, если б я
спел им песню о бое в Рачьем Ущелье. Я не думаю, что они бы вообще поняли
мои песни, даже те из них, которые говорят по-вейски.
- Спой мне о Рачьем Ущелье, - сказал Киссур.
- Я сломал свою лютню, когда ты убил свою собаку, - ответил Сушеный
Финик.
Они помолчали. Красное солнце садилось в воду, и по бетонной полосе
дул резкий, холодный ветер. Это было очень тоскливое место на самом краю
мира.
- Ты не знаешь, они о чем-нибудь договорились?
- Они сидели еще четыре часа, - ответил Сушеный Финик, - и по-моему,
они все это время только трепали языками. В жизни не видел людей, которые
так много треплют языком! Потом они пошли и кое-что рассказали нам.
Они рассказали, что Нан и яшмовый араван летят в лагерь Ханалая. Нан
заберет государя, чтобы тот отдал все приказания, какие им нужно; а
яшмовый араван, кажется, хочет остаться и проповедовать мир и согласие.
И Сушеный Финик скорчил невероятную рожу, показывая, что он думает о
шансах яшмового аравана на успех. Они замолчали и стали глядеть на красный
закат.
- Ты им все правильно сказал, - произнес Сушеный Финик. - Надо
выполоть Ханалая, как сорняк, и тогда в ойкумене наступит мир. Война с
мечом и копьем, конечно, лучше мира, но лучше уж мир, чем война этим
чужеземным оружием.
Шум двигателей заставил его умолкнуть. Один из дальних самолетов
качнулся и выехал на бетонную полосу. С края полосы замахали флажком.
Самолет побежал по дорожке с быстротой страуса, подобрал ноги и ушел в
небо
