Иван Иванович Сибирцев. Отцовская скрипка в футляре
страница №3
...а-то сидел за рюмкой водки с каким-нибудь взяточником иликазнокрадом. Возьмут этого проходимца на цугундер, а тебя в свидетели,
как да что... Или, помнишь, в одной кинокартине, название забыл. Там
один бич пристроился к одной доверчивой девчонке: отец, мол, я твой,
который тебя потерял в войну. И вдруг его вызывают в милицию. Он туда
топает на полусогнутых. А оказывается, только всего и делов, что он не
встал на воинский учет... И ты, может, сняться забыл с учета? -
Чумаков не то засмеялся, не то кашлянул. И сказал уверенным, властным
тоном, каким отдавал служебные распоряжения: - Но вообще-то,
Постников, если что получится худо, я всегда чем только смогу... - И
продолжал, должно быть, лишь сейчас вспомнив об этом: - Кстати, на
последнем техсовете шла речь о поездке в Шарапово твоей или Кости
Максимова. Так что я твой отъезд по вызову этих казуистов оформлю
командировкой... Ты повестку когда получил? Вчера? Я датирую приказ
позавчерашним числом. Так что о твоей явке в казенный дом будем знать
только мы с тобой...
- Спасибо, Федор Иннокентьевич! - чуть не со слезами произнес
Постников.
И такая растроганность добротой Чумакова, такая благодарность к
нему, дальновидному и чуткому, готовому ради него поступиться даже
принципами безупречно честного человека, переполнила сердце Игоря
Иннокентьевича, что он понял: будет последним подонком, если утаит
события того январского вечера, из-за которых, Игорь Петрович уже не
сомневался в этом, его и вызвали для объяснений в шараповскую
милицию...
Чумаков слушал сбивчивый рассказ Постникова, холеное, мясистое
лицо Федора Иннокентьевича каменело, в больших черных глазах
взметнулись гневные сполохи, яркие губы оттопырились, а голос стал
хлестким:
- Ну, Постников, ты, оказывается, хохмач! Не заскучаешь с тобой.
А прикидываешься ягненком: дескать, кругом чист... Не ожидал я от тебя
такого. Это же до какой надо дойти безответственности, чтобы мертвецки
пьяным сесть за руль да еще пассажирку взять в кабину. И жать на всю
железку. Это в метель-то, по тамошним дорогам!.. А еще автомеханик.
- Не пойму даже, Федор Иннокентьевич, как допустил такое... Мы
ведь частенько собирались то у Надежды Гавриловны, то у Лиды. И всегда
все обходилось аккуратно...
- Частенько! - зло передразнил Чумаков. - А на какие-такие,
собственно, трудовые сбережения? Ну, Круглова еще туда-сюда, при
деньгах, по-старому говоря - лесопромышленник, лесоторговец. А Жадова
на какие шиши такие пиршества закатывала?! Да еще до такой
безответственности докатилась - пьянствовать с подчиненными... Смотри,
мол, Касаткин, как мы шикуем... - Давая выход распиравшему его гневу,
он грохнул по столу кулаком и после долгой паузы сказал вдруг с
глубокой печалью: - А каков результат этого вашего "традиционного
сбора"? Прямо скажем - трагический результат! Безвременно погиб Юрий
Селянин, а ты знаешь, как я был привязан к нему... - Чумаков, видно,
слезы прятал, прикрыл ладонью глаза: - Да-а... Юрий погиб. Касаткин
чуть не угодил в тюрьму. А теперь вот и тебя таскают. А может, это
действительно ты Юрия бортом зацепил?! - Чумаков остро воззрился на
Постникова и продолжал официально: - И Лидия Ивановна твоя намекала на
что-то...
- Все может быть, Федор Иннокентьевич... - уже почти поверив ему,
пролепетал Постников.
Чумаков ровно бы обрадовался этому допущению Постникова, шумно
выдохнул, будто тяжелый груз свалил с плеч, и заговорил сухо, но с
сочувствием:
- Ну ладно, Постников, даже если и ты... Бог не выдаст, свинья не
съест... Не раскисай раньше времени. Давай обмозгуем твою позицию на
этот случай. Хладнокровно давай. Чего такого страшного могла видеть на
дороге твоя разлюбезная? Газовал ты, как я понимаю, с ветерком, к тому
же метель, какая там видимость! На вечеринке Круглова пила, как я
понимаю, не только ситро. Так что зрение могло обмануть ее. А еще и о
том вспомни, что Круглова с ее темпераментом за два года в солнечном
Ташкенте семь раз замуж вышла и восемь раз развелась. И до девичьей
фамилии ее никакие сыщики не докопаются. Ну, а если даже и отыщут ее,
не годна она в свидетели обвинения. Что могла она видеть из кабины?
Пьяного Селянина на дороге? Ну и на здоровье. Может, по ее понятию,
краешек вины в том, что не усадила его к себе в кабину? Но пригласи
она Селянина в кабину, это привело бы всех вас к кровавому эксцессу. И
не скажешь, что лучше для Юрки и для тебя... Хотя, по моральным
нормам, это можно считать виной. В общем, видела, не видела - это еще
доказать надо. Да и какое это сейчас имеет значение. Юрка два года в
могиле. Дело два года как прекращено. Так что же теперь?.. - Он зорко
оглядел Постникова и заметил сочувственно: - А тебя, остолопа, жаль.
Станут раскручивать ваши мальчишники-девишники, всплывут твои
юношеские шашни с Кругловой. Дойдет до Варвары. А она у тебя -
кипяток. Может получиться нехорошо...
- Да-да! - сокрушенно подтвердил Постников.
- Ладно, хоть, как известно, дураков и в церкви бьют... Попробую
помочь тебе, дон Жуан поселкового значения... - Он пододвинул к себе
телефонный аппарат, долго накручивал диск. - Это Шараповский райотдел
внутренних дел? Приемная подполковника Нестерова? Здравствуйте!
Чумаков... Соедините меня с Михаилом Григорьевичем... Что? В районе?
Будет только дней через пять? Жаль... Да, а старик Стуков работает
еще? Ну, я рад за него. Вы не подскажете его номер?..
Снова он накручивал диск, ждал ответа. Наконец покровительственно
забасил, должно быть, не давая собеседнику вклиниться в поток своих
фраз:
- Здорово, Стуков! Привет, Василий Николаевич! Здравствуй, старый
конь, который борозды не портит. Федор Иннокентьевич говорит. Пульку
без меня рисовать не разучился? - Но вот ухмылка сползла с его лица: -
Это не Стуков? А где же Василий Николаевич? В Таежногорске? - И
ввернул шутливо: - А с кем же я так содержательно? Кто?! Щербаков
Денис Евгеньевич? Старший следователь УВД? М-да... - Чумаков облизнул
пересохшие губы, но тут же заговорил уже всегдашним с теплинкой тоном:
- Извините, Денис Евгеньевич, за такую комическую увертюру. Это
Чумаков, из треста "Электросетьстрой". Я уверен, вы не откажете мне в
помощи. Дело в том, что ответственный работник нашего треста Постников
Игорь Петрович совершенно неожиданно для нас вызван в шараповскую
милицию. Работник отличный, семьянин... Естественно, всполошилась вся
общественность. Может быть, Денис Евгеньевич, будете настолько любезны
и скажете, зачем понадобился он вам в казенном доме? И что нам делать?
Потерпеть пару-тройку дней без него?.. Или всем коллективом брать его
на поруки, сушить ему сухари?.. - И засмеялся, сведя все к шутке. Но
сразу же оборвал смех и процедил сквозь зубы: - Не полномочны, значит,
давать такие разъяснения. А вы, оказывается, товарищ Щербаков,
формалист. Я ведь к вам не как частное лицо, а как руководитель
крупного производственного коллектива, человек известный в области и в
нашей отрасли... Что-что?! Перед законом все граждане равны? - Чумаков
побагровел, заклокотал от негодования и спросил опрометчиво: - Это что
же, вы в том смысле, что и меня, как бедного Постникова, вызовете
повесткой да еще с угрозой привода? Ах, пока не требуюсь? И на том
спасибо. Стало быть, со временем могу и потребоваться... Ну,
утешили... А я в свою очередь обрадую вашего генерала, поблагодарю его
за воспитание работников в духе уважения к руководящим кадрам...
Чумаков швырнул трубку, растер руками посеревшее лицо, будто
умываясь, зло заключил:
- Сидит, там, понимаешь, хмырь какой-то. Бюрократ! Угрожает еще:
понадобитесь, вызову... Словом, езжай, не мандражи... В случае чего
подмигни - и я мигом туда. Разъясним им, кто есть кто...
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
- Помню ли я тот вечер? - невесело усмехнулся Кузьма Филиппович
Яблоков в ответ на вопрос Дениса Щербакова. - Не раз "воспоминания"
свои писал во все концы...
Было только девять часов вечера, когда Кузьма Филиппович Яблоков
засобирался на ДОЗ. Заступать на ночное дежурство ему только в
одиннадцать, но путь до завода такому ходоку, как Яблоков, неблизкий.
К тому же пуржит, и по такой мерзкой погоде может не выйти в рейс
старенький поселковый автобус.
Добравшись до автобусной остановки, он решил сделать передышку:
хотя и утлый закуток, а все какое-никакое затишье. Кузьма Филиппович
прислонился к деревянной стойке павильончика и стал ждать: не
подфартит ли с автобусом.
Далеко, в снеговой завесе, сначала совсем тускло, потом ярче
зажелтел светлячок. "Автобус!" - обрадовался Яблоков. Но вскоре понял,
что ошибся. Просто брел по метельной улице пешеход, подсвечивая себе
электрическим фонариком.
Заставив Яблокова попятиться и зажмуриться, луч фонарика
скользнул по его лицу, и прозвучал властный голос:
- Эй! Кто там хоронится в потемках?!
Яблоков, успевший присмотреться в темноте, увидел, что перед ним
стоит с фонариком в руке не кто иной как Федор Иннокентьевич Чумаков.
И хотя Яблоков был человеком не робкого десятка, и фронт прошел,
и не раз потом доводилось испытать разные передряги, но под нацеленным
на него взглядом Чумакова ему вдруг стало так жутко, словно бандит
какой нож наставил на него. С трудом ворочая языком, Яблоков
пролепетал:
- Я это, Федор Иннокентьевич, Яблоков. Слесарь с
деревообрабатывающего завода при вашей, Федор Иннокентьевич, ПМК.
- А, Яблоков, значит, - признал его Чумаков и не удержался,
блеснул своей редкостной памятью на имена и отчества подчиненных: -
Кузьма Филиппович, кажется? Так?
- Точно так, Федор Иннокентьевич! - признательно подтвердил
Яблоков, с облегчением чувствуя, что страх и оторопь первых мгновений
глохнут. Перед ним, слава богу, не разбойник какой, а сам Федор
Иннокентьевич Чумаков. А если он попервости и спраздновал труса, так
это от изумления: про Чумакова в поселке слава шла, что он даже в
сортир ездит на машине, а тут, в этакую непогодь, топает на своих
двоих, как простые смертные, подсвечивает себе фонариком...
- А ты чего, Филиппыч, ошиваешься тут в темноте? - вопрос этот,
как послышалось Яблокову, Чумаков задал с неудовольствием, будто
укоряя за неожиданную встречу, но тут же постарался смягчить тон
грубоватой шуткой: - Может, ты, Филиппыч, в потемках того... девок
караулишь? А? - И его раскатистый, смачный хохот заглушил посвист
метели.
Яблокову стало обидно от этих шуточек: большой человек, а несет
несуразное. И он объяснил с достоинством:
- На смену мне заступать в одиннадцать. Вот и жду, может,
автобус. - И сам не понял, как дальше сорвалось с языка: - Я-то -
ладно. Наше дело привычное - на своих двоих. А вот вы чего пешие по
такому ветрюге?..
- Доктора говорят, вечерние прогулки полезные. А также насчет
закалки в любую погоду. Если же серьезно, то позарез надо к вам на
завод. Машина, как на грех, на приколе. В такую погоду, сам знаешь,
хороший хозяин собаку не выгонит на двор. Как же мне шофера тревожить?
Вот и шествую чинно...
- Оно конечно, Федор Иннокентьевич, - деликатно согласился
Яблоков, - если для дела надо, не только пехом - ползком поползешь,
- Вот-вот, - подхватил Чумаков с облегчением. - Стали ко мне
поступать сигналы, что у вашего Лукова не все ладно в ночной смене,
когда начальство крепко спит. Разбаловался кое-кто, понимаешь?
Водочка, то да се в рабочее время. Народ сейчас сам знаешь какой -
оторви да брось. Глаз да глаз нужен. Вот и решил убедиться лично. Ты
уж, Филиппыч, никому о нашей встрече, чтоб не спугнуть!..
Опять Яблокову стало как-то неловко: вроде бы на вранье поймал
уважаемого начальника. Говорил тот как всегда решительно, но как-то
замедленно, будто на ходу придумывал слова. А пуще всего донимало
сомнение: вся ночная смена - десятка два человек: дежурный мастер,
пяток дежурных слесарей, электрик, пожарные, сторожа. Люди все в
годах, кто на пенсии уже, кто до пенсии отсчитывает последние недели.
Все службу знают. И чтобы там водка или еще какое баловство, об этом и
слыха не было. Впрочем, начальству виднее что к чему...
А Чумаков вдруг засуетился:
- Ну, Филиппыч, ты морозостойкий. Жди автобуса. Может, и
подфартит тебе. А мне торопиться надо к пересменку.
Напрашиваться в попутчики к Чумакову, чем-то крепко
рассерженному, было бы для Яблокова пойти поперек самолюбия. Позови
его кто, он без звука пойдет провожатым даже до дому. А напрашиваться
в поводыри ни к Чумакову, ни к самому министру не станет. Не холуй он,
Яблоков, - солдат и ветеран труда.
Яблоков проводил взглядом Чумакова, которого сразу же скрыли тьма
и снег, и решил потоптаться здесь еще четверть часа, чтобы не нагнать
ненароком Федора Иннокентьевича.
Снова рванул ветер, взвихрил, закрутил снег. Яблоков попятился в
глубь своего укрытия, загородился воротом полушубка. И вдруг не слухом
услыхал, а всей кожей почувствовал, что кто-то надвигается на него.
Должно быть, этот "кто-то" по-кошачьи различал в темноте предметы. Он
вплотную подошел к Яблокову, тронул его за плечо, но спросил совсем не
страшно:
- Спичек нет, земляк? - И на Яблокова пахнуло водкой.
Яблоков перевел дух, протянул прохожему спички, а когда
всмотрелся внимательнее, то обрадовался:
- Селянин, что ли? Юрий Павлович? Никак ты?
- Я самый, - не очень твердо отозвался Юрий, зажег спичку, ловко
прикрыл ее ладонью от ветра, прикурил сигарету, на мгновение высветил
лицо Яблокова: - А, дядя Кузьма! Здорово!
Яблоков был рад этой встрече. Юрия Селянина, своего двоюродного
племянника, он уважал. Из молодых да ранний. И у начальства в большом
авторитете. И характер у него уживчивый. И хоть не вошел еще Юрий в
настоящие годы и не занимал видной должности, Яблоков в глаза и за
глаза почтительно величал его Юрием Павловичем.
Довольный тем, что наконец-то у него нашелся попутчик, да еще
такой приятный, Яблоков пошутил:
- Я сегодня тут, как этот самый... как радиомаяк... Все на меня
выходят. Сейчас вот ты. А давеча сам Федор Иннокентьевич. Хоть и не
велел сказывать, но уж ладно, по-родственному...
- И куда же Федор Иннокентьевич в шапке-невидимке путь держали-с?
- с издевательской почтительностью спросил Юрий.
- На завод.
- Чего же он тебя-то не подхватил в свою машину? Или оборзел
вконец...
- Да на что было ему подхватывать меня? На закукорки себе, что
ли? Пешком он.
- Пе-е-шком?! - Юрий даже попятился от Яблокова. - А тебе, дядя
Кузя, не того... не примерещилось в метели? Кто из нас, интересно, из
вечернего кафе? Я или ты?!
- Ты! Отродясь не захаживал в твое кафе. Точно тебе говорю -
Федор Иннокентьевич. Разговаривал с ним, как вот с тобой. Машина,
говорит, на приколе. А на заводе неотложные дела...
- Дурью мается, - с неожиданной резкостью рубанул Юрий. - Злость
свою волчью остужает, вот и рыскает по дорогам. Всюду из себя
начальника корчит. В вечернем кафе мы сидели: Татьяна Солдатова,
Колька Матвеев, я, так Чумаков выступать начал: дескать, пьяные мы
сильно, ведем себя нетактично. И к официантке: "Не отпускать, мол,
этим алкашам спиртного". Та, понятно, вытянулась на копытцах:
слушаюсь! - Юрий даже задохнулся от негодования: - А чего ему, козлу
жирному? Нет, ты скажи мне, дядя Кузьма, чего? Скажи, я тебя уважаю,
чего ему надо? Ведь на свои пьем. Пусть из его рук полученные, а все
же на свои... И порушил нам компанию. Какую компанию порушил! Изгадил
последний мой вечер. - Юрий зло сплюнул себе под ноги. - И про машину
на приноле врет все. На ходу машина. Я сам вечером на ней вернулся из
Хребтовска. А по морозу босиком он шастает, чтобы злость остудить
свою, даю слово. Или яму роет вашему Лукову. Чумаков только лыбится
ласково, а сам злой, как гадюка. Ох, какой он злой на меня, дядя
Кузьма.
- Видно, прав Федор Иннокентьевич, - укоризненно сказал Яблоков,
- перебрал ты сегодня. Несешь несуразное. Заглазно лаешь такого
человека, злобствуешь за то, что не позволил вам упиться.
- И ничегошеньки ты не понял, дядя Кузьма, - уже трезво возразил
Юрий. - Оно, может, и к лучшему...
Яблоков и Юрий уже шли по дороге к заводу и к улице Подгорной, на
которой жили Селянины. Ветер бил в спину, подгонял их, но все-таки
идти было трудно, а разговаривать и того труднее.
- Неблагодарный ты, Юрий Павлович. Кто же в поселке не знает, что
товарищ Чумаков тебе подсобляет во всем, отличает из всех.
- Отличает... - согласился Юрий, но сразу же колюче засмеялся: -
Только вот не все знают, что товарищ Чумаков ничего не делает просто
так...
- Ох, Юрий Павлович, не возводи напраслину на хорошего человека.
Платить надо добром за добро. Без этого не людская жизнь, а волчья
стая, пауки в банке...
- Ох, Филиппыч, голубиная твоя душа... Неужели не понял: жизнь -
это пасть зубастая. В ней хоть всего себя изведи на разное там добро,
хоть чужое добро век помни, а все равно, как в волчьей стае. Хочешь
жить, умей не подставлять свои бока под чужие клыки, а умей сам
клацать зубами. Жить надо так, чтобы тебя боялись. - Замолк и добавил,
как бы подумал вслух: - Это твой хороший человек как-то объяснил
мне... - И уже без прежней хмельной задиристости признался: - А
вообще-то, дядя Кузьма, хрен с ним, с Чумаковым, хороший он мужик или
малость похуже... С ним у меня - все. Он на днях уезжает в область, а
я уже неделю - вольный казак. Заявление подал по собственному желанию,
срок еще на прошлой неделе кончился. А товарищ Чумаков возражает, не
отдает приказ об увольнении. А потому кадровик тянет с трудовой
книжкой, бухгалтерия - с расчетом. Вот и живу в подвешенном состоянии
- не работник ПМК и не уволенный.
- Неужто отстанешь от Чумакова? - еще надеясь, что у Юрия с
Федором Иннокентьевичем все обойдется по-хорошему, спросил Яблоков. -
И куда же ты навострил лыжи?
- Уеду я отсюда, дядя Кузьма. Может, к брату Геннадию в Находку.
Подамся там в рыбаки. Может, еще куда подальше, на полярную зимовку.
Кем возьмут, хоть разнорабочим... - И с какою-то мукой в голосе,
словно душу свою распахивал перед Яблоковым, договорил чуть слышно: -
А главное... Главное, дядя Кузьма, нет мне без Таньки Солдатовой
жизни. А я ей, как выяснилось, не в масть...
Яблокову были ведомы и суровый характер Тани Солдатовой, и
потешавшее весь Таежногорск присловье о "святой троице": Татьяне, Юрии
и Николае Матвееве, которые, как зубоскалили поселковые бабы, только в
бане мылись порознь.
Но в тот миг Яблокову стало жутко, как в тот момент, когда на
остановке вперился в него взглядом Чумаков. Кузьма Филиппович лишь
сейчас осознал, что брань и проклятия Юрия на голову Чумакова и
намерение уехать - это вовсе не пьяная болтовня. Что между Чумаковым и
Юрием пробежала черная кошка. Нет, разверзлась пропасть вражды и
ненависти. И ничто и никто не наведет моста через эту пропасть.
Они уже стояли у распахнутых заводских ворот. Их створки
дергались и скрипели на ветру, будто где-то вдалеке выли собаки.
Яблокову в третий раз за этот вечер сделалось жутко. И стало боязно
отпускать от себя Юрия, у которого что-то неладное в душе...
Яблоков коснулся рукой плеча Юрия и сказал с теплотой:
- Ты вот чего, Юрий Павлович, ты, это самое... Может, проводить
тебя до дому? А то шоссейка, машины. Не ровен час, наскочит кто
сослепу в метели. На грех, как говорят, мастера нет...
- Спасибо, дядя Кузьма, - тоже растроганно ответил Юрий. - Я
заговоренный от всех напастей. И от ветра, и от машин на шоссе, и
от... товарища Чумакова. Мать любит поговорку: "Семь лет беды нет -
еще семь не будет..." Так что, все будет нормально. А разговор наш не
бери в голову. Под газом я все-таки. В общем, все нормально.
Помахав Яблокову рукой, Юрий двинулся по шоссе, и снежное крошево
сомкнулось за ним, будто штора на окошке упала. Яблоков шел по
заводскому двору и все не мог унять в душе ноющую тревогу: чего
все-таки не поделили Юрий Селянин с Чумаковым? Хоть и свел Юрий все
вроде бы к пустому: наболтал, мол, спьяну. Не бери в голову. А как не
возьмешь? Когда по всему видно, далеко зашло между ними. А вот с чего
бы? По службе Юрий Чумакову не ровня и уж никак не помеха. Может,
девку или бабу какую не поделили? У Юрки - дело молодое - кровь
играет. А Федор Иннокентьевич - мужик и собой видный, и в самом
соку... Такие и до молодых баб охочие, и девку не пропустят мимо. Не
иначе как замешана юбка. Что еще может быть другого?
Шагая между грудами присыпанных снегом бревен в изголовьи
лесотаски, мимо похожих ночью на обгорелые срубы штабелей уже
напиленных досок, Яблоков машинально покосился на окна конторы. В
кабинете Лукова - темень. Может, в лесопилку пошли вдвоем с Чумаковым.
А может, Чумаков нагрянул неожиданно, и Луков еще в пути, вызванный из
дому.
С этой мыслью Кузьма Филиппович поднялся на высокое крыльцо
барака, где коротали ночи дежурные слесаря.
С крыльца как на ладони был виден кусок возвышавшейся над
заводским двором шоссейки. А глаза у Кузьмы Филипповича были еще
острые, да и ветер поутих, снежная сетка поредела, и Яблоков увидел,
как вскинулись над дорогой яркие сполохи фар, а потом разобрал шум
мотора и силуэт промелькнувшего на бешеной скорости бортового ГАЗа с
кузовом, крытым брезентовым тентом.
Яблоков знал, что в поселке грузовичков с крытыми брезентом
кузовами всего два. Один на товарном дворе станции Таежногорск. Водил
его дальний родственник Кузьмы Филипповича Степан Касаткин. Другой,
разгонный, - в гараже ПМК высоковольтников. У него вроде бы даже не
было и постоянного шофера. За руль его часто садился
инженер-автомеханик Игорь Петрович Постников.
"Разве можно при такой малой видимости так газовать, - подумал
Яблоков, стоя на крыльце. - Отчаянный какой-то за рулем, вовсе
отчаянный. Не сносить ему башки при такой езде. Неужели Степан так
лихачит? Не приведи господи, и сам не соберет костей, и если наскочит
на кого...
Кузьма Филиппович заспешил в дежурку. Первым делом подкинул в
печурку опилок и нарубленных из горбылей полешек. Посидел на корточках
перед разрумянившейся печкой, достал из ящика кусок войлока, молоток,
щепоть сапожных гвоздиков и уже собрался латать обивку на входной
двери, но тут услыхал на заводском дворе рокот автомобильного мотора,
топот ног, смех и голоса.
"Вечерняя смена отработала, - понял Яблоков. - Сейчас Володька
Поляков повезет их по домам".
Кузьма Филиппович накинул на плечи полушубок и вышел на крыльцо.
Овладело вдруг любопытство узнать, провожает ли смену Чумаков.
Торопился ведь к пересменку.
И все-таки Яблоков замешкался. Машина с будкой в кузове,
заменявшая на ДОЗе автобус, уже тронулась, и Кузьма Филиппович лишь
проводил взглядом остывший уголек стоп-сигнала.
Двор опустел, и в темноте скорее угадывались, чем просматривались
груды хлыстов, штабели досок. Окна лесоцеха были черными, нежилыми.
"Где же Федор-то Иннокентьевич? - встревожился Яблоков. - Уж не
стряслось ли чего? Своими ногами да еще по такой погоде товарищ
Чумаков ходить не привыкший".
Яблоков решил обождать еще минут десять, и если Чумаков не
объявится, пойти к дежурному мастеру: может, снарядить кого на розыски
начальника.
Но едва Яблоков шагнул с крыльца, как над черным заводским двором
взметнулся к черному бездонному небу истошный женский вопль:
- Ой! Задавили, душегубы, сердешного! Размозжил злодей колесом
головушку...
Яблоков дернулся, как от удара электрическим током. В глазах
зарябило от множества людей, бежавших по двору.
"Юрия? Или Чумакова?!" - ахнул он.
Мимо Яблокова пробежали несколько человек, но он не узнавал
никого, не различал лиц, он слышал лишь крики, причитания, брань...
- Какого парня угробил!..
- У всех на глазах!..
- Удрал, сволочь!..
Никто не произнес имени погибшего, но Кузьма Филиппович понял, о
ком идет речь. Все еще надеясь, что страшная догадка не подтвердится,
он ухватил за рукав какую-то женщину и, выстукивая зубами, выдавил:
- Кого задавило? Юрия Селянина, да?!
- Его! Кого же еще?
- Как же получилось такое? - задохнулся Яблоков.
- Лежал он на дороге. С километр отсюда. А тут гад этот сзади, да
на всем ходу и давнул Юрия. Подбежали мы к нему, а он не дышит уже...
- Погоди, Лукерья! - признал собеседницу Яблоков. - Ты, часом, не
путаешь чего? Как это может быть, чтоб Юрий лежал на дороге, когда я
полчаса назад разговаривал с ним у ворот. Был он живой, здоровый. Ну,
выпивши... Но не сильно. Мы с ним от автобусной остановки шли до
ворот. Шел он твердо, не падал.
- Сама видела, своими глазами. Юрий это, Селянин. Он лежал на
дороге - точно.
Ноги у Яблокова стали ватными, и, не подопри его Лукерья своим
плечом, он рухнул бы на снег.
- Эх, Юрий! Как уговаривал проводить тебя. А ты все поперек... К
брату собрался - в Находку. А уехал так далеко, что ни брат, ни мать с
отцом не догонят.
И вздрогнул: на плечо ему легла чья-то твердая рука и над самым
ухом прозвучал незнакомый, перехваченный слезами голос:
- Убиваешься, Кузьма Филиппович?!
Яблоков вскинул голову: рядом стоял Федор Иннокентьевич Чумаков.
Лицо его в лунном свете будто натерто мелом, губы кривятся, в глазах -
беспросветная мгла.
- Господи, почему вы в снегу? Ровно валялись в сугробе... -
машинально сказал Яблоков. - Не зацепил ли тот лихач, которого видел я
с крыльца? Ведь тоже, как и Юрий, были на шоссейке.
Тот, не снимая своей руки с плеча Яблокова, сказал успокаивающе:
- Не тревожься, Филиппыч, целехонек. А в снегу потому, что
сторожей проверял. Ленятся сугробы разгрести у своих будок, вот и
выкупался... - И, словно бы очнувшись, продолжал печально: - Да,
горькая утрата для семьи, для нашего коллектива и для меня лично. -
Глубоко вдохнул кружившиеся на ветру снежинки, закончил деловито: -
Жаль парня, но сам виноват, напился до безобразия, так что ноги не
несли, лег мешком на дорогу...
Яблоков отступил назад от этих слов Чумакова, ровно бы тот ударил
его или нанес кровную обиду.
- Побойтесь бога, Федор Иннокентьевич. Клепать на покойника грех.
На свои глаза мне свидетелей не надо. Вместе с ним шли до ворот
завода. В твердой памяти он был. Душу мне свою распахивал настежь и на
ногах был крепкий.
- Мне на свои глаза тоже свидетелей не надо, - горестно
усмехнулся Чумаков. - В стельку пьяным я его видел за час до кончины в
вечернем кафе. - И продолжил приказным тоном: - Ты, Яблоков, вот что:
ступай-ка к себе в дежурку и голову себе не ломай: кто, кого и где
сбил. Я вызвал на место происшествия и милицию и врача. Лейтенант
Сомов разберется, кто прав, кто виноват. А следственное дело поведет
капитан Стуков...
Ослушаться Чумакова Яблоков не мог. И все время, пока лейтенант
Сомов и доктор Шилов фотографировали при свете электровспышек тело
Юрия Селянина, вымеряли расстояние от ворот завода до березы, от
березы до тела Юрия, все это время Яблоков провел у себя в дежурке и
довольствовался скупыми сведениями от забегавших туда людей.
- По голове ему проехало колесо.
- Увезли покойника в больницу. Кровищи осталось на шоссейке,
ужас!..
- Поймали Степана Касаткина. Пьяный в дугу. Оказывается, это он
Юрия...
- Павла Селянина туда привезли. Еле живехонький. Еще бы, такое
горе...
Как ни рвался Яблоков побывать на месте происшествия, так и не
смог. Сменный мастер в ту ночь был какой-то шибко шебутной: то пошлет
в лесоцех, то в котельную, то в гараж: "Сбегай, Филиппыч, а то без
тебя там зарез..."
Филиппыч бегал. И хотя зареза никакого нигде не было, работа
находилась всюду, а отлынивать от работы Яблоков не умел никогда.
Утром, едва Яблоков, усталый и измученный событиями этой ночи,
вышел на крыльцо дежурки, перед ним, будто из-под земли, вырос
посыльный из главной конторы ПМК и вручил Яблокову казенную бумагу.
Это был приказ по ПМК за подписью самого Федора Иннокентьевича
Чумакова, которым слесарь ДОЗа Яблоков К. Ф. был срочно командирован
на месяц из Таежногорска в распоряжение начальника Хребтовского
строительно-монтажного участка для оказания помощи в профилактическом
ремонте техники.
- Там я и прокантовался месяц. Начальник участка, Скворцов,
горазд был придумывать работу, - закончил Яблоков свой грустный
рассказ. - А когда воротился до мой, Юрия Павловича похоронили, только
и успел помянуть в сорок дней. Капитан Стуков следствие по делу о
гибели Юрия закруглил быстро. А от моих слов, что видел я с крыльца
дежурки такую же машину встречь покойному Юрию, и о том, что Юрий в
своем уме был и на ногах тверд, от этих слов капитан Стуков
отмахивался: "Сам Чумаков видел покойника бесчувственно пьяным". Вот и
пришлось мне писать в область. Но все же услыхали нас в конце
концов...
- Вы считаете, Кузьма Филиппович, в вашей поездке в Хребтовск не
было производственной необходимости?
- Да как вам сказать? Рабочие руки всегда нужные...
Яблоков замолчал, видно, снова вспомнил эти трудные для него
годы. Потом грустно сказал:
- За это время, Денис Евгеньевич, хватил я, как говорится,
горячего до слез. И в сутяжниках походил, и в клеветниках даже. Многие
соседи лица отворачивать стали. Капитан Василий Николаевич Стуков
серчал на меня совершенно открыто. Товарищ Чумаков, когда сюда из
области приезжал поохотиться в здешних угодьях, в дела ПМК вникнуть, к
Павлу Селянину завернуть, посидеть с ним на могилке Юрия: так вот,
товарищ Чумаков совсем здороваться перестал со мной. Да только что мне
капитан Стуков, и даже Чумаков! - Яблоков вдруг засмеялся: - Меня не
только Чумаков, меня и сам товарищ министр моего слесарного чина
лишить не в праве. Руки мои всегда при мне.
Денис уважительно думал: "Чуть не на всех углах призывы
вывешиваем: не проходите мимо!.. А ведь проходят. Отмахиваясь,
отворачиваясь проходят мимо уродливых явлений: не мое, мол, это
дело... Пусть разбираются компетентные органы. Эх, побольше бы нам
таких, как Кузьма Яблоков..."
Яблоков чутко уловил, что этот вежливый следователь как-то
отдалился от него. Громко кашлянул в кулак, напомнив о себе, сказал:
- Спасибо вам, товарищ Щербаков. Спасибо, что меня выслушали. А
мой вам совет, коли позволите, гляньте позорче на Постникова да еще на
Николая Матвеева. Может, при этом и прояснится кое-что.
Крепко пожав на прощание руку Яблокову, Денис включил магнитофон,
внимательно прослушал рассказ старого слесаря о трагических событиях
того метельного вечера и, глядя на кассеты магнитофона, подумал:
"Хотя вы в глазах многих святее самого римского папы, боюсь, что
придется вам, "работник известный в области и в своей отрасли",
все-таки явиться на допрос по повестке. У следствия появились к вам не
терпящие отлагательства вопросы..."
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1
Василий Николаевич Стуков долго сидел, полошив голову на руки,
потом, как бы очнувшись, распрямился, придвинул лист бумаги и
каллиграфическим почерком вывел: "Рапорт... В связи с достижением
пенсионного возраста и выслугой лет прошу уволить меня из органов
внутренних дел".
Он представил, как старый его товарищ из областного управления
прочтет рапорт и подчеркнуто бодро возразит:
- Ну, что ты надумал, старина!.. Без тебя же брешь образуется в
следственном аппарате. Рано еще, Василий Николаевич... Столько лет мы
в одной упряжке. - А потом вздохнет горестно и проговорит тише: - Хотя
и прав ты по-своему: годы не обманешь. У меня тоже, понимаешь, и
желудок не дает житья, и разные там валидолы-нитроглицерины бренчат в
кармане. Скоро и мне идти с таким рапортом к начальнику управления. Да
и молодые нам дышат в затылок. У меня тридцатилетние майоры, знаешь,
как лихо дела раскручивают. Прав ты, старик, пора нам с тобой и честь
знать. Все правильно, все как в нашей песне: "Молодым везде у нас
дорога, старикам везде у нас почет".
Утешить Стукова старый товарищ, может, и утешит, уговорит даже
повременить с отставкой. Только сам же он и подтолкнул его к этому
рапорту. Недоверием своим подтолкнул, отменой постановления,
вынесенного в полном согласии с его следовательской совестью и в
полном убеждении в своей правоте.
Что касается до почета, то его на прощание будет хоть отбавляй.
Подполковник Нестеров, который в последнее время не скрывает своей
досады на Стукова, обставит все на высшем уровне. И речи
проникновенные скажут коллеги, и адрес со слезой поднесут в красной
папке, и грамоту Почетную от областного управления, а то и на Почетный
знак размахнутся. И подарят что-нибудь: транзистор или электросамовар.
Выслушает Василий Николаевич эту панихиду по себе, а потом, как
водится в пенсионерском звании, снимет с заношенного мундира уже
ненужные погоны и сядет в укромном месте на бережку речки пытать
рыбацкое счастье...
Но вдруг да случится так, что нежданно-негаданно усядется рядом,
захочет свежей ушицы Павел Селянин. Как положено, спросит о клеве,
пожелает таскать не перетаскать... И вроде бы забудет о нем. Но он
затылком, всей кожей своей почувствует невысказанный укор Павла
Селянина на то, что так и не найден виновник гибели его сына.
Можно уйти от дел, как принято выражаться, на заслуженный отдых.
Только дела от этого не станут ни проще, ни легче. Уйти на заслуженный
отдых сейчас - это вроде бы дезертировать. Всему свету признаться, что
ослеп и оглох на старости.
Нет, Василий Стуков никогда дезертиром не был. Ни в смертельных
боях, ни в этом вот кабинете. А значит - разорвать этот рапорт, смирив
гордыню, и плечом к плечу с этим въедливым Щербаковым разгадывать
шараду, которую сам и создал.
2
Чего уже давненько не водилось за Василием Николаевичем, к
встрече с инженером Постниковым он готовился, ровно к первому допросу.
Даже Уголовно-процессуальный кодекс перелистал и статью семьдесят
восьмую подчеркнул красным, которая трактует важнейший принцип:
признание обвиняемым своей вины может быть положено в основу обвинения
лишь в том случае, если оно подтверждено совокупностью других
доказательств по делу. Постарался припомнить все хорошее, что знал об
инженере Постникове. И получилось, что плохого о Постникове он не
помнил ничего. Автомеханик знающий, машинный парк содержал в порядке,
за шоферскою дисциплиною наблюдал строго... Ну, а если выпивал порой,
так это в нерабочее время и не в общественном месте. Частенько у
Жадовой собирались, заходил Постников туда с Лидией Ивановной
Кругловой. Так ведь сам был холостым и они холостячки...
Но едва Постников появился в кабинете, Стуков даже крякнул
раздосадованно: эк тебя, пижона!.. Уж больно щегольски, прямо напоказ
одет Игорь Петрович. А всяческое пижонство Стуков не одобрял. Не в
гости, не на званый вечер явился, гражданин Постников. Место казенное,
строгое. Отсюда и в КПЗ угодить запросто. А он напялил на себя
дубленку, джинсы, шапку в триста рублей... И тут же притормозил себя:
"Чего это я на него? Что носит, в том и приехал..."
Но как ни пытался Стуков настроиться на прежний дружеский лад к
Постникову, тот все больше его раздражал. Мало того, что был вызывающе
одет, он появился без робости, осклабился на пороге, ровно увидел
что-то потешное, и сказал легкомысленным тоном:
- Здравствуйте, Василий Николаевич! Сколько лет, сколько зим!
Федор Иннокентьевич передал вам привет и просил не задерживать, -
Постников чуть надавил на это слово. - Очень я нужен в тресте.
Хотя Постников ни в словах, ни в поведении не допустил ничего
вызывающего, просто держался независимо, все это покоробило и
рассердило Стукова. И даже привет от Чумакова, которым бы он еще вчера
гордился, показался неуместным: укрыться хочет за широкую спину
начальства... И Стуков, вроде бы позабыв все хорошее, что недавно
думал об этом человеке, разом утратил свою благожелательность к нему,
ответил холодно, официально:
- Здравствуйте, Постников. Садитесь. За привет, за память -
Федору Иннокентьевичу мое спасибо. А что до сроков вашего пребывания
здесь - обещать ничего не могу. Пробудете - сколько потребуется
следствию.
Не знал Василий Николаевич, какого напряжения стоил Постникову
его независимый тон, и потому, уловив строгость в голосе Стукова,
Игорь Петрович растерянно проговорил:
- Хорошо еще, что в Таежногорске наша ПМК, а у меня туда
командировка. А то ведь ваше приглашение для треста накладно.
- Вас, товарищ Постников, не пригласили, а вызвали. И не для
решения производственных вопросов в Таежногорской ПМК, а в связи с
начатым нами доследованием факта гибели Юрия Селянина. Поэтому
заниматься служебными делами вам будет несподручно. Селянина помните,
надеюсь?..
Постникову стало жарко, будто он непосильную тяжесть поднял, и
что-то оборвалось у него внутри, даже сердце замерло. Все-таки Юрий
Селянин! При жизни торчал на пути и после смерти не оставляет в
покое... Сбудутся, наверное, пророчества Вари.
- Помню такого, конечно, - как только мог равнодушно ответил
Постников. - Работали в одном коллективе. Но близкого знакомства между
нами не было. Он - конторский работник, я - инженер.
Стуков чутко уловил смятение Постникова при упоминании о Юрии
Селянине, уловил и напряженную его позу и разом потускневший голос и
уже от души пожалел его: "Неужели Кузьма Яблоков окажется в своей
версии проницательнее нас, профессионалов?.."
Но спросил спокойно, как обычно вел допрос:
- Стало быть, дружбы не было между вами? А вражды?
И снова от наметанного глаза Стукова не ускользнула тень тревоги
на лице Постникова. И все же Игорь Петрович улыбнулся, сказал
небрежно:
- Я уже говорил: мы находились на разных служебных полюсах. Он
конторщик, бумажная душа. Я - производственник. Все время с
автомашинами, с людьми, в рейсах, в ремонтах. Точек соприкосновения
практически не было. А коли нет дружбы или хотя бы общения, откуда
взяться вражде?
Постникову так понравилась собственная находчивость, что он и
плечи подрасправил, и смотреть стал увереннее.
А вот Стукову очень не понравилась неискренность Игоря Петровича.
Ну, допустим, дружбы между покойным Селяниным и Постниковым
действительно не было, но ведь вражда-то была. Не придумал же Касаткин
сцену ревности на гулянке у Жадовой. Ведь угрожал же Постников
Селянину расправой.
Неискренность - не в пользу подозреваемого. Но это не
противоречит закону. Доказать обоснованность подозрений - долг
следователя. А подозреваемый, спасая себя, вправе не распахивать перед
следователем свою душу. Но и следователю, если он знает дело, до поры
необязательно высказывать свою осведомленность.
Поэтому Стуков задал вроде бы сторонний вопрос:
- А с кем все-таки дружил Юрий Селянин?
- Насколько помню, со всеми у него были неплохие отношения. А
если говорить о дружбе... Пожалуй, ближе других ему был бульдозерист
Николай Матвеев. Они навещали один другого и поклонялись Бахусу
вместе, - Постников уже веселее усмехнулся. - Но... жизнь воистину
полна парадоксов... Они же были и самыми непримиримыми врагами. Оба
питали нежные чувства к Татьяне Солдатовой. Она сейчас работает в
бухгалтерии ПМК. Естественно, ревновали один другого к своей
избраннице. Перед гибелью Селянин крупно поссорился с Матвеевым в
вечернем кафе. Да вы же, Василий Николаевич, были информированы об
этом Федором Иннокентьевичем и другими свидетелями.
Стуков кивнул: подозреваемый и не подозревал, каким бумерангом
может обернуться его ответ.
- Да. Я знаю. Но вот то, что вы, по вашим словам, человек,
далекий от Селянина, а так осведомлены о его личной жизни, не кажется
ли вам удивительным, а? Может быть, вы все-таки держали Юрия Селянина
в поле зрения? Или кто-то информировал вас о нем?
Если этот инженер чист перед законом и перед памятью Юрия
Селянина, он не скроет своей неприязни к нему, не станет умалчивать,
что в подробности жизни Юрия посвящала Круглова, не скроет и ревности
к Селянину, и даже того, что угрожал ему.
Так решил Стуков и сделал вид, что ответы его не интересуют
совершенно. Однако же заметил, как во взгляде Постникова вновь
проступила настороженность, хотя тон не утратил уверенности.
- Какие информаторы. Об этом же все в поселке знали. И про его
любовь к Солдатовой, и про дружбу с Матвеевым. И про ссору их в
вечернем кафе. Ссору видели многие. Сам Федор Иннокентьевич был
свидетелем.
Постников стал нанизывать подробности происшествия, которого не
видел и не мог видеть.
А Стукова словно бы обожгло: эти же подробности и теми же самыми
словами приводил ему Федор Иннокентьевич Чумаков. Прямо-таки смаковал
пьяную ссору Матвеева и Селянина. Эти подробности во многом определили
тогда позицию Стукова. И другие свидетели тоже самое говорили, будто
магнитофонную запись речей Чумакова прокручивали...
И вот снова те же слова и те же подробности. Чумакова эта
информация, Чумакова! И ничья другая. Так кому же из них, Чумакову или
Постникову, выгодно обвиноватить Матвеева, навести на него подозрение?
Стукова кинуло в жар. Он торопливо утер со лба испарину и уже не
сомневался. Чумаков если и не суфлировал Постникову, то кое в чем
наставлял перед отъездом в Шарапово. Стуков решил исподволь подвести
Игоря Петровича к признанию этого.
- А вы от кого узнали о ссоре Селянина и Матвеева?
- Не помню уже. Весь поселок гудел об этом. Подробности последних
дней умерших обычно известны всем.
- С кем еще был дружен погибший Селянин?
- Пожалуй, не вспомню. Два года все-таки. Компанию водил со
многими, но вот чтобы дружить...
"Ясное дело, наставлял тебя Чумаков, - уже утвердился Стуков в
своей правоте. - Эх, Федор Иннокентьевич! Загадочная вы все-таки
натура. То красуетесь на первом плане, то норовите ускользнуть в тень.
Но мы попробуем вас сейчас высветлить..."
- А разве с Федором Иннокентьевичем у погибшего Селянина не было
дружбы?
Постников долго молчал, обдумывая наиболее удачный ответ. С одной
стороны, нелепо отрицать очевидное. Была ведь дружба - влечение
начальника ПМК к рядовому снабженцу, и весь поселок знал об этом. Но,
с другой стороны, подтвердить этот факт Постников не имел права,
потому что, благословляя на поездку в Шарапово, Федор Иннокентьевич
ему сказал: "Ты вот что, Постников... Оно, конечно, вопросы этих
казуистов предусмотреть трудно. Но мой тебе совет: про гулянку у
Жадовой и про то, что ты пьяный вез Круглову домой, помолчи. И вообще
про Круглову молчи. Не наводи их на Круглову. Она с твоей Варварой
может тебе все порушить по своей бабьей дури и тебя самого подвести
под монастырь. А еще просьба - не афишируй, пожалуйста, мои какие-то
особые отношения к Селянину. Просто, мол, заботился о его воспитании,
мечтал парня поставить на ноги..."
Все это помнил Постников, искренне верил, что все советы Федора
Иннокентьевича ему на пользу. И удивлялся: как проницателен Чумаков.
Но Игорь Петрович не знал, что незадолго до его появления в кабинете
Стукова Денис Евгеньевич Щербаков попросил своего коллегу:
- Вы, Василий Николаевич, когда поведете с ним речь о дорожном
происшествии, постарайтесь высветлить все, что касается Чумакова. Не
знаю как вас, а меня он интересует все больше.
- Так все-таки была или нет дружба у Чумакова и Селянина? -
напомнил вопрос Стуков.
Кажется, Стуков рассчитал все точно. Постников не удержался,
вздрогнул при упоминании имени Чумакова. Заказано, видно, Постникову
поминать имя высокого начальства. И все-таки, как ни растерян Игорь
Петрович, а надо отдать ему должное, нашелся быстро:
- Ну, что вы, Василий Николаевич! Федор Иннокентьевич, можно
сказать, деятель! В любой кабинет министерства вхож... и зеленый
парень, почт неуч, рядовой экспедитор: "Достать то, приобрести это..."
Чувствуете дистанцию? Какая между ними может быть дружба?
"Вот именно, - мысленно согласился Стуков. - Не зря этой дружбе
все в поселке дивились, и сам я недоумевал. А тем не менее была эта
дружба, была. Бабы чесали языки: чудит, мол, Чумаков. То любимчика
своего, вусмерть пьяного, на персональной машине Чумакова домой
доставят, то требование постройкома о наказании Селянина Чумаков
отведет своей властной рукой. А когда погиб Юрий, так Федор
Иннокентьевич речь на могиле произнес. Будто заслуженного ветерана
труда оплакивал. И как же вы, Игорь Петрович, позабыли, а вот Касаткин
помнит, как на вечеринке у Жадовой подымали тост за здоровье Чумакова,
а ваша подружка Круглова - о ней вы молчите упорно - предложила выпить
за его верного друга - Юрия Селянина. И вы, гражданин Постников, за
это чуть не избили ее, а Селянина и вовсе грозились убить..."
- И все-таки согласитесь, Игорь Петрович, - сказал Стуков
раздумчиво, - товарищ Чумаков оказывал Юрию Селянину знаки особого
внимания. А как он убивался о Юрии, как стремился помочь мне в
следствии своими советами...
- Разве это необъяснимо? - с облегчением улыбнулся Постников, -
Федор Иннокентьевич - человек такси большой души. Ему каждый работник
- как сын родной. А если говорить о расположении Федора Иннокентьевича
к подчиненным, выходит, ко мне у него двойное расположение. Хотя я был
совсем зелен, меня он забрал в трест, а о переводе Селянина не было
речи.
"Яблоков эти события толковал совсем по-другому", - отметил про
себя Стуков и сказал согласно:
- Да. Вы уехали от нас сразу после похорон Юрия. Вы, вообще-то,
знаете, как он погиб?
Изумление, проскользнувшее было во взгляде Постникова сменилось
настороженностью. Говорил он хотя и спокойно, но паузы между словами
затягивались, будто с усилием припоминал давно позабытое:
- Кто же не знает об этом? Всей округе известно. После скандала с
Матвеевым пьяный Селянин пошел домой, упал на дороге и проломил себе
череп... Правда, сначала считали, что на него наехал своей автомашиной
пьяный Касаткин. Но вы, Василий Николаевич, проявили бдительность и
мастерство, распознали, как все было.
Стуков поморщился, но спросил ласково:
- А где и с кем напился Касаткин в тот вечер?
У Постникова скулы закаменели. И все-таки хватило сил чуть
шевельнуть ими в кособокой ухмылке:
- Вот уж чего не знаю, того не знаю... Я не был с ним.
Стуков всю жизнь исповедовал принцип: даже самый закоренелый
преступник - человек. А коли так, имеет право защищаться в
единоборстве со следователем, возводить баррикады контраргументов,
посылать логические доводы в контратаки. Но заведомой лжи, даже в
качестве последней соломинки, Стуков не мог простить никому. В его
глазах ложь не только втаптывала в грязь остатки человеческого
достоинства, но и глубоко оскорбляла следователя. Коли лжет, значит,
далек от мысли о раскаянии и во мне человека не уважает, считает
круглым дураком...
И сейчас не сдержался Стуков, повысил голос:
- Знаете, гражданин Постников! И нам это известно. А вы темните,
изворачиваетесь!
Четкие скулы Постникова стали вовсе белыми. Нет на его лице ни
тени улыбки, и губы еле разжимаются, процеживают слова:
- Что за тон, товарищ Стуков? Меня совершенно не касаются пьянки
Касаткина. Он ведь не работал у нас в ПМК... И позвольте, почему
"гражданин Постников"? Мне кажется, я могу быть полезен вам лишь в
качестве свидетеля и не утратил права на общепринятое обращение
"товарищ"!
Ох, не надо Постникову становится в эту позу. Стуков, разом
отринув те добрые чувства, которые пытался пробудить в себе к этому
человеку, такому, оказывается, заносчивому и такому неискреннему,
холодно проговорил:
- Пока свидетель. Но не исключено, что можете стать
подозреваемым... Я толкую с вами не ради приятного
времяпрепровождения, я выясняю обстоятельства, имеющие
непосредственное отношение к смерти Юрия Селянина... Мое постановление
о прекращении уголовного дела по факту гибели Селянина отменено...
Щеки и подбородок Постникова стали серо-синими. Стуков налил в
стакан воды, протянул ему через стол.
- Что же это за криминальные обстоятельства? - с трудом выдавил
Постников.
"Жидок на расправу, Игорь Петрович, - уже от души посочувствовал
Стуков. - Мужику не к лицу так размазываться по стенке, даже и
виноватому".
- Ну, не впадайте в панику, Игорь Петрович. Подозреваемый - еще
не обвиняемый. Доказать еще надо подозрения...
- Так чем же я привлек ваше внимание?
- Тем, что 10 января 1978 года вы, будучи в нетрезвом состоянии,
управляли грузовой автомашиной ГАЗ с кузовом, крытым брезентовым
тентом, следовали по шоссе, по которому в то же время навстречу вам
двигался Юрий Селянин, могли не справиться с управлением автомашиной и
совершить наезд на любого пешехода, в том числе и на Селянина...
Постникову показалось, будто что-то оборвалось у него внутри и
сердце остановилось.
- Позвольте, позвольте. Это злое недоразумение. Не в моих
правилах ненастной ночью, при плохой видимости гонять на машине да
еще, как вы утверждаете, в нетрезвом состоянии. Так что, уверяю вас,
явное недоразумение.
Стуков тщательно скрывал охватившую его брезгливость: нельзя же
так трусливо и неумно врать. Ну, отбивайся, выдвигай правдоподобные
версии, но не уподобляйся мальчишке, который с измазанным ртом
отпирается, что лазил в банку с вареньем. Василий Николаевич молчал,
великодушно давая Постникову возможность собраться с мыслями.
А мысли Постникова мешались. Если бы сейчас в кабинете рухнул
потолок или с улицы влетела в форточку шаровая молния, Игорь Петрович
был бы напуган и потрясен куда меньше.
Такого оборота - отмены устраивавшего всех постановления Стукова
в областном центре - не мог предвидеть даже Федор Иннокентьевич.
Пожалуй, одна только Варя, ни во что не посвященная, предчувствовала
такой кошмарный исход. Лю...
