Иван Иванович Сибирцев. Отцовская скрипка в футляре
страница №2
...ь нигде вделе не отражены подробности, которые сейчас привел милицейский
сержант. Или Стуков счел их мелочами, не заслуживающими внимания? Или
не сумел расположить к себе душевно допрашиваемых? Между тем в
горячности и категоричности тона сержанта Родченко, практически не
допускавшего для Юрия Селянина возможности вдруг лечь на дорогу, куда
больше того, что один писатель метко назвал "информацией к
размышлению"
Значит, не все в районе приняли официальное объяснение причины
гибели Юрия Селянина.
Стало быть, прав Стуков: хотя моральная цена доследования и
тяжела и велика, но и доследование это все-таки нужно и важно многим
людям.
- Вы, Родченко, конечно же, не можете помнить: была ли в тот день
дорога очень скользкой?
- Конечно, товарищ капитан, любой шофер не может упомнить, где и
на каком гололеде занесло его машину. Но ту ночь все-таки помню. У нас
ведь не Чикаго, где каждую минуту человек отдает концы. Такое
происшествие, как с Юрием Селяниным, на моей памяти - первое. Так что
помню. Метель была много дней. Снегу намело, можно было и
поскользнуться.
Денис слушал сержанта и внимательно смотрел на березу: если бы
она могла поведать о том, что случилось здесь два года назад! А может
быть, нет их, никаких ответов, кроме тех, что зафиксировал в деле
капитан Стуков?
- Изучаете место происшествия? - по-своему истолковал молчание
Дениса сержант. - Только какие теперь тут следы. Две зимы пролетели и
два лета. И снегом следы присыпало, и ливнями ополаскивало.
Денис, удивляясь тому, что сержант словно бы читает его мысли,
спросил:
- Сильно изменилось это место с тех пор?
Сержант осмотрелся и сказал рассудительно:
- Чему тут меняться-то? Пожалуй, только та перемена, что в
заплоте ДОЗа, вон там, за кюветом, дыру заделали. А тогда человек в
нее свободно пролезать мог.
- Значит, вы, товарищ сержант, бывали на месте происшествия?
- Я сразу лейтенанта Сомова привез на мотоцикле. Юрий лежал вдоль
дороги, мертвый уже. А поза у него была такая, ровно бы он споткнулся
на бегу и упал. Хотя, я говорил уже, дорога была не скользкая.
2
Калитка отворилась, и Павел Антонович Селянин из-под лохматых
бровей зорко оглядел Дениса, потом его служебное удостоверение и
спросил угрюмо:
- С чем прибыли, товарищ капитан, на мое пепелище?
Щербаков, проникаясь все большим сочувствием к человеку, не по
своей вине оказавшемуся на склоне лет "на пепелище", мягко сказал:
- Приказано мне, Павел Антонович, проверить и оценить все
обстоятельства гибели вашего сына. Начальник следственного управления
УВД облисполкома отменил по вашей жалобе постановление местного
следователя о прекращении уголовного дела по факту гибели Юрия
Селянина.
- Так. Есть все-таки на земле правда, или, сказать по-старинному,
достигли мои молитвы божьих ушей... Пусть теперь капитан Стуков
постоит "смирно" перед старшим по должности да предъявит свои
умозаключения... - Тяжело вздохнул и продолжал сожалеюще: - Хотя, к
слову сказать, я тоже медленно запрягал. Первый год подкошенный бедою
был шибко: легко сказать, в один месяц остался полным бобылем... А
второй год, честно признаться, сомневался, что есть где-нибудь правда.
Думал, ежели уж сам Стуков отмахнулся, кто же на высоких-то этажах
меня услышит... Да. Ну, а тут Кузьма Яблоков, дай бог ему здоровья,
прямо-таки насел на меня: стучись, мол, в область... Словом, пожалуйте
в дом...
В небольшой опрятной комнате Павел Антонович прервал сильно
затянувшуюся паузу и спросил настороженно:
- Чего о нем говорить, о Юрке? Все, что надо, сказали при его
погребении. Даже товарищ Чумаков держал речь. - Вздохнул и пояснил: -
Это вот и есть комната покойного сына. Соблюдаю все, как было при нем,
до его последней ночи. А вернулся он уже не сюда, а в залу...
Денис обвел взглядом комнату: нельзя было поверить, что она
нежилая. Но как ни силился найти в ней нечто, свидетельствующее о
каких-то индивидуальных душевных привязанностях Юрия Селянина, не
нашел ничего. Тщательно застланная расписным покрывалом кровать. Под
ней черные чушки гантелей. Платяной шкаф с зеркалом, Небольшой
письменный стол, несколько стульев вдоль стен, на тумбочке магнитофон
и проигрыватель, над столом книжная полка. На столе фотографический
портрет Юрия. Денис сразу узнал его, хотя до этого видел лишь
приложенные к делу посмертные снимки.
А этот Юрий, живой, полный сил, весело смотрел на следователя
большими, широко открытыми глазами. Впрочем, так ли уж беспечен и
весел этот светловолосый парень? Наверное, старался предстать перед
объективом жизнерадостным. Но затаилась меж густыми бровями скорбная
бороздка. Что пропахало ее? Безответная любовь? Размолвка с другом?
Крушение романтических надежд на быстрый жизненный успех? Или у такого
открытого, обаятельного парня была какая-то очень глубокая от всех
тайна?
- Ну, нагляделись? И каков же он, по-вашему, есть? - Голос Павла
Антоновича звучал деловито и спрашивал он, как о живом.
- Что же, неплохой малый, - искренне сказал Денис. - Веселый,
должно быть, добрый. Только вот, по-моему, угнетало его что-то,
какая-то потаенная печаль. Не замечали?
Павел Антонович, как бы не слыша вопроса, обрадованно подхватил:
- Уж что хорош, то хорош, слов нет. И веселый, правильно,
компанейский. В любой компании - первый заводила. И спеть, и сплясать,
и на магнитофоне музыку запустить. И сыграть, что твоей душе угодно,
на каком хочешь инструменте.
- А выпить? - осторожно напомнил Денис.
В материалах дела о пьянстве Юрия Селянина, за исключением
описания предсмертного хмельного дебоша, не упоминалось. Только
констатация факта в акте судебно-медицинской экспертизы. И в
постановлении о прекращении уголовного дела: "Юрий Селянин, находясь в
состоянии сильного алкогольного опьянения, потерял на ходу равновесие,
упал и от удара о дорожный грунт получил смертельную травму правой
лобно-височной кости...
Павел Антонович внимательно посмотрел на портрет сына, точно
советовался с ним, как ответить, сказал недовольно:
- Ну и вцепились вы, по-бульдожьи прямо. Подавай вам признание,
что был Юрий алкашом. Так ведь не был, не пытайте. Любого в поселке
спросите, не станут возводить на него напраслину. Хотя контора-то ваша
ведь не на облаке, знаете, что по нынешней поре, ежели где компания
собралась, заделье там какое, торжественное событие или просто
молодежь сойдется потанцевать, покрутить магнитофон, как тут обойтись
без бутылки. И когда у нас сходились, мы с Фросей выставляли всегда.
Ведь не скупые и не беднее других.
- Пусть так, Павел Антонович, - прервал его Денис. - Поймите, я
не хочу набросить тень на вашего сына, но мне надо точно знать: бывало
ли так, что ваш сын терял контроль над собой?
- Перебор может быть у каждого, - философски заметил Павел
Антонович. - Но вообще-то Юрка знал меру, - задумался, поскреб рукою в
затылке и вдруг сказал: - Хотя не стану врать, товарищ областной
следователь, последний год Юрка к водочке прикладывался почаще и домой
приходил потяжелее. Теперь я так понимаю: видно, было предчувствие,
чуяло его сердце, что недолго тешиться осталось. Вот и заливал душу...
Так что вполне могло получиться, что переложил в тот вечер сверх меры.
- Стало быть, и вы, Павел Антонович, допускаете, что Юрий упал на
дорогу вследствие тяжелого опьянения? Тогда в чем же ваше несогласие с
позицией капитана Стукова?
Павел Антонович не ответил, смотрел в окно на присыпанный снегом
двор, плотно запертые ворота. Добротные, старые ворота. Которые,
однако же, не уберегли хозяина от беды. Теперь эти задраенные наглухо
доски как бы стерегли его горе, отгораживали от людей, делали
пленником прошлого.
Вот Павел Антонович зашевелился, как бы пробуждаясь ото сна, и
привел решающий аргумент в пользу Юрия:
- Был бы Юрка мой забулдыгой, разве ходил бы в таком авторитете у
Федора Иннокентьевича Чумакова?
В материалах дела Денис читал протокол допроса бывшего начальника
Таежногорской передвижной механизированной колонны "Электросетьстроя"
свидетеля Чумакова Федора Иннокентьевича, который вместе с рабочими
ночной смены ДОЗа был в тот вечер на месте происшествия и первым
вызвал по телефону милицию и врача. Щербаков понимал, что столь
значительный в масштабах небольшого района хозяйственный руководитель
пользовался всеобщим уважением, почти поклонением. Добиться его
расположения непросто. И Денис, не скрывая удивления, спросил:
- А на чем держался этот авторитет? Юрий был экспедитором в
отделе снабжения. Согласитесь, в передвижной механизированной колонне
должность не самая видная.
- А это вы уж у самого Федора Иннокентьевича спросите, - отрезал
Павел Антонович. - Он сейчас в больших чинах в областном центре. - И
засмеялся колюче: - Все вам вызнать надо: отчего да почему?.. Конечно,
каждый человек - человек. Так ведь не каждый каждому мил и угоден. С
одним всю жизнь готов идти в обнимку, а на другого и глянуть тошно.
Так вот, вошел Юрий в душу Федору Иннокентьевичу. Может, веселостью
приглянулся парень, может, сообразительностью, расторопностью. Каждому
большому начальнику приятно, чтоб у него под рукой был верный человек.
Вот и вся причина. А уж что отличал Федор Иннокентьевич Юрия, что
обласкан был им Юрка - это точно. И нам, родителям, было лестно, что
видный такой человек с нашим сыном, как с ровней...
Снова, как вчера и капитан Стуков в своих предостережениях, Павел
Антонович в отповеди Денису был житейски прав. Мы действительно не
вольны в своих симпатиях и антипатиях, влечении и неприязни.
Но неужели житейская правота всегда в таком непримиримом
конфликте с элементарной логикой? Ведь стоит отвлечься от расхожей
мудрости: "Не по-хорошему мил, а по-милу хорош..." и поискать
убедительную причину тяготения всесильного в районе хозяйственного
деятеля к заурядному, в общем-то, выпивохе парню-экспедитору, и вопрос
- почему погибший был обласкан Чумаковым? - повиснет в воздухе...
Денис вздохнул и сказал:
- Что же, будем считать, что Чумаков просто любил вашего сына,
любил - и все. И мысленно заключил: "Так сказать, влечение - род
недуга..." - И сразу предложил иную тему:
- У вас ведь есть еще сын, Павел Антонович, - и осторожно
прокинул: - Почему бы вам не поехать к нему?
- Есть старший сын, Геннадий, - сумрачно сказал Павел Антонович.
- Он от меня давно отрезанный ломоть: почитай, уж лет десять рыбак в
Находке. На берегу и не живет почти, чуть ли не целый год в океане. Ко
мне он не переедет. Куда ему от рыбалки своей и от деньжищ этаких. А я
- правильно - одинокий. Только я от могил Юрия и Фроси никуда не могу.
И права не имею такого, чтобы покинуть их, пока мои кости не лягут
рядом. Я, будет вам известно, редкий день у этих могил не сижу,
мысленно не перемолвлюсь с покойными.
3
Степан Касаткин снова крутил баранку, колесил на своем ЗиЛе по
хребтовским и шараповским дорогам. И дома вроде бы все ладно, все по
уму. Клава - нет ей цены - так старалась после его возвращения. И
приласкать по-молодому, когда ребятишек нет в избе, и накормить
повкуснее, и отбирала у мужа всякую работу по хозяйству. Можно бы и
отдохнуть, отмякнуть душой, позабыть о давних черных днях. Тем более,
что и срок-то не велик, что провел под стражей, и кончилось все -
спасибо Стукову - по-доброму. А вот остался шрам на сердце. И мысль
гложет, ночами грызет прямо: над Стуковым-то много всякого начальства.
Запустят наново грозную свою машину, и не устоит Стуков, и сметет злым
ветром и Клаву, и ребятишек, и его... Ведь многие в поселке смотрят на
него волком: убийца, автолихач, а от наказания ускользнул. Так что все
может статься: Павел Селянин грозит и Яблоков пишет...
Когда однажды застучали в дверь - Степану послышалось очень
громко и властно, - он выглянул в окно: у ворот стоял милицейский
газик. Сердце ухнуло куда-то вниз. Вот оно, сбылись страшные сны...
Степан обреченно побрел в сени, ожидая увидеть капитана Стукова.
Но на крыльце стоял не Стуков, а давний знакомый Касаткина,
райотдельский водитель сержант Родченко.
- Собирайся, Касаткин, едем. Начальство ждет.
В знакомом уже Касаткину кабинете кроме капитана Стукова сидел у
стола человек в штатском костюме и с любопытством рассматривал его
из-под узеньких стеклышек очков.
- Здравия желаю, гражданин начальник! - как только смог бодро
сказал Степан. - Доставлен, значит, по вашему приказанию.
Но капитан Стуков подошел к нему и, чего за ним отродясь не
водилось, взял за плечи и даже встряхнул:
- Степан Егорович, равные мы с вами люди. Я, как вам известно,
Василий Николаевич, а это - Денис Евгеньевич Щербаков. И не доставлены
вы к нам, а приглашены для беседы с капитаном Щербаковым.
Денис поймал себя на том, что в этот миг завидует Стукову.
Наверное, в детективных романах здорово преувеличивают радость
следователя, когда он после долгих поисков, многих ошибок настигает
матерого преступника, когда следователь, покружив по лабиринтам
хитросплетений своего противника, может сказать ему: "Вы полностью
изобличены в совершенных вами преступлениях. Мне остается лишь
напомнить вам, что чистосердечное раскаяние облегчит вам душу и участь
в суде".
Конечно же, это радость следователя. И немалая. Нельзя не
испытывать гордости за свое профессиональное умение, проницательность,
сметку. Гордости и радости от того, что не без твоих усилий в этой
разноликой жизни стало чуточку меньше зла...
И все-таки, наверное, для следователя куда большая радость
сказать, как два года назад Стуков сказал Касаткину: "Ознакомьтесь с
постановлением о прекращении в отношении вас уголовного дела. Можете
быть совершенно свободны".
Да, разорвать цепь грозных улик, вернуть человеку свободу, право
на самоуважение и уважение других - это высшая радость следователя!
А пока не только радость, но и стимул к работе. Потому что
все-таки есть некто виновный в гибели Юрия Селянина. И предстоит до
конца пройти путь до этого некто, чтобы исчерпывающе ответить на
вопрос: стал ли Селянин жертвой несчастного случая или пал от руки
убийцы?..
Значит, снова, уже в который раз, не выполнить своих обещаний
отцу и Елене! Сегодня же дать телеграмму в УВД с просьбой о продлении
командировки...
- Товарищ Касаткин, - улыбнулся штатский, - а вы в прошлый раз
сказали капитану Стукову неправду.
- Это какую же неправду? Сказал все как есть, как было...
- Где же, как было? Не такой вы человек, чтобы в подворотне
"соображать на троих" да еще не помнить: где, с кем и сколько выпили,
как доказывали тогда. Вот и скажите честно: кто, где и зачем напоил
вас в тот вечер?
- Кто?! - Касаткин помолчал, потом, набравшись решимости,
усмехнулся: - Должно быть, и верно - вы видите сквозь землю... Короче,
проклял я тот день и час, когда к нашему Бочонку согласился ехать на
именины.
- К Бочонку? - переспросил Стуков. - Это к Жадовой, что ли?
Впервые слышу от тебя...
- К ней, - замялся Касаткин. - Теперь я уж вам, как на духу...
Еще со времен службы в армии Касаткин усвоил правило: не мельтеши
перед глазами начальства, понадобишься, оно само найдет тебя,
возвысит, покарает. Так Степан и работал в своем гараже, за спины
товарищей не хоронился, но и не высовывался, дорогу не заступал
никому. А потому январским вечером два года назад, когда он
припозднился на работе и к нему вдруг подошла с тяжелой сумкой в руках
неведомо как очутившаяся в гараже Надежда Гавриловна Жадова, Степан
растерялся. Была Надежда Гавриловна, по таежногорским меркам,
начальством немалым - командовала железнодорожной станцией.
Хоть станция и не шибко велика и расположена не на магистрали, а
на тупиковой ветке, а все-таки ворота в белый свет. С этой станции,
пусть с пересадками и перевалками, в любой конец податься можно.
- Машина у тебя на ходу, Касаткин? - как всегда властно спросила
Жадова.
- Вроде тянет, - неопределенно ответил Степан и с досадой подумал
о том, что сейчас Бочонок - так звали Жадову в поселке - отправит его,
на ночь глядя, невесть куда, а Клава наказывала близнецов взять из
яслей.
Жадова так же властно распорядилась:
- Свези меня, Касаткин, домой.
Степан облегченно вздохнул: дорога не дальняя, успею за ребятами
обернуться. Он поставил сумку Жадовой в кузов, распахнул дверцу
кабины. Надежда Гавриловна грузно села рядом, искоса осмотрела
Степана, и машина тронулась. Не знал, не гадал тогда Касаткин, что
недальняя эта дорога обернется такой долгой...
Степан остановил машину у дома Жадовой и, позабыв про сумку,
совсем было собрался распроститься с пассажиркой, но Надежда
Гавриловна опять осмотрела его и сказала насмешливо:
- Может, занесешь в дом поклажу? Мужик ведь...
В доме Надежды Гавриловны прямо у порога в кухне лежала ковровая
дорожка, да такая яркая, какой Степану видеть не доводилось. Ступить
боязно - наследишь на этакой красоте.
- Ну, чего ты, Егорыч, как петух на насесте топчешься? - почти
пропела Надежда Гавриловна. И Степан подивился, каким переливчатым
стал вдруг ее басовитый, почти мужицкий голос. - Зашел, так проходи.
"Не иначе мается бабьей дурью..." - встревожился Степан.
- Спасибо за приглашение. Как-нибудь в другой раз. Дома Клава
дожидается меня, ребятишек надо взять из яслей.
- Ничего, потерпят и Клавдия твоя, и пацаны... - вроде бы
шутливо, но и начальственно отрезала Надежда Гавриловна и вдруг
призналась не без лукавства: - Именинница я сегодня, Степан Егорович.
День рождения у меня. А какой по счету - не скажу. А ты, Егорыч, в
такой день у меня дорогой гость.
От этих слов у Касаткина язык к гортани присох. С чего бы это
вдруг он стал дорогим гостем на именинах такой персоны. Однако же,
когда Надежда Гавриловна цепко взяла его за руку и потянула за собою в
глубь дома, он не посмел противиться. Ему ли противиться воле, пусть
даже прихоти такого значительного лица? Надежда-то Гавриловна Жадова
ведь не просто заблажившая невесть почему баба. Она - сила! Чуть
меньше по значимости, чем Федор Иннокентьевич Чумаков. И Степан
покорно позволил ей расстегнуть и стащить с него полушубок и, как
бычок на веревочке, послушно поплелся в парадную горницу, откуда в
кухню долетали голоса, смех и приглушенная музыка.
И опять Касаткин замешкался на пороге, жмурясь от яркого света
тяжелой люстры под потолком, блеска хрустальных ваз и салатниц,
разноцветия ковров на полу и на стенах.
- Степан Егорыч Касаткин, - будто в кинокартинах про старые
времена, объявила Надежда Гавриловна. - Мой уважаемый всеми
сослуживец...
От этих слов Степану стало вовсе неловко, и он почти не заметил,
как оказался сидящим за столом, и только потом рассмотрел своих
компаньонов.
Напротив Степана, развалясь в кресле, не то дремал, не то шибко
задумался Валентин Павлович Пряхин. Несмотря на то, что ему было уже
порядком за сорок и должность он занимал по местным меркам заметную -
состоял у Надежды Гавриловны Жадовой заместителем по вагонному
хозяйству, никто за глаза не величал его Валентином Павловичем, а все
называли Валькой Пряхиным. Причиной тому была легкость его характера,
постоянная готовность выпить, приволокнуться за любой юбкой,
потрепаться, помыть зубы, потравить похабные анекдоты. В поселке
злословят, что с хозяйкой дома Вальку крепче крепкого связывает не
только служба...
Касаткин кивнул Пряхину. А вот расположившемуся на диване Игорю
Петровичу Постникову Касаткин улыбнулся обрадованно и даже рукой
помахал приветственно. По своим шоферским делам Касаткин часто
встречался с этим автомехаником из колонны высоковольтников, искренне
уважал его: башковитый мужик, с понятием.
При виде же соседки Постникова Касаткин обмер, как давеча на
пороге при виде редкостной дорожки - рядом с Игорем Петровичем,
небрежно кинув на колени руки с унизанными перстнями пальцами и жарко
наманикюренными ногтями, беззвучно посмеиваясь чему-то, сидела сама
Лидия Ивановна Круглова.
Молодая, дородная, из тех, кого называют вальяжными, была она,
смело можно сказать, самой заметной женщиной в поселке. И собой
хороша, и первая модница, и, судя по всему, при деньгах. Словом,
завидная невеста. Да только не то Лидия Ивановна в чужих краях имела
сердечного друга - из поселка она отлучалась по делам частенько и
надолго,- не то еще какая причина была тому, только поселковых
ухажеров она не жаловала и жила на виду у всех - женщина-загадка.
Скажи кто Касаткину утром, что ему доведется вечером пировать с
самой Лидией Ивановной Кругловой, он бы посчитал за глупую шутку. Но
похоже, доведется и за одним столом сидеть, и рюмками чокнуться, а то
и перекинуться словом. Так, может быть, спасибо Надежде Гавриловне за
ее приглашение. Будет потом что рассказать мужикам в гараже.
- Здравствуйте все! - громко сказал Касаткин и вопросительно
посмотрел на Лидию Ивановну, но она и бровью не повела.
Зато Валька Пряхин, видно затосковавший по собутыльнику,
обрадованно вскинул над столом руки и крикнул:
- А... Товарищ Касаткин! Представитель, так сказать, героического
рабочего класса! Рад тебя видеть, Степан Макарыч!..
- Степан, только не Макарыч, а Егорыч, - поправила Жадова. -
Кадры изучать надо. - И, ласково коснувшись плеча Касаткина,
договорила ободряюще: - Сегодня на моих именинах, - она
предостерегающе взглянула на привставшего Пряхина. - Ты дорогой гость.
Не стесняйся, налегай, Степа, на водку и закусь. Ешь и пей в свое
удовольствие.
Поесть Степан любил и понимал в еде толк. Да и Клава умела
кухарничать. Но такие редкостные кушанья да в таком наборе, как на
этом столе, он, пожалуй, видел впервые за всю тридцатилетнюю жизнь.
Золотился на узорчатом блюде балык, в вазочке краснела икра, лежали на
тарелках ломти окороков и колбас, громоздились в вазе румяные яблоки.
"Надо как-то улучить момент да стянуть пацанам и Клаве по
яблочку", - подумал Степан, глотая голодную слюну.
И снова он был благодарен Надежде Гавриловне за ее приглашение и
не думал уже больше о том, что стоит за ним - бабья дурь, каприз или
что-то другое, - и с нетерпением смотрел, как Валька Пряхин наполнил
его стакан водкой, а хозяйка щедро накладывала закуску на тарелку.
Касаткин пригладил вихры на макушке, сдернул замасленный
пиджачишко, расправил на шее ворот заношенного свитера, поднялся со
стаканом в руке и сказал истово:
- Что же, с днем рождения, значит, вас, Надежда Гавриловна. И
всего вам, значит, хорошего в вашем труде и счастья в личной жизни!
Кабы раньше намекнули об именинах, я бы подарочек припас.
- Во-во! - Валька Пряхин поперхнулся не то смехом, не то водкой.
- Золотую рыбку ей, чтобы была у нее на посылках. Поскольку начальница
наша - владычица морская...
- И чего ты мелешь, Валентин?! - совсем зло оборвала Жадова. -
Какая там еще владычица морская? Всего лишь начальник тупиковой
станции.
- А я к тому, - Пряхин виновато замигал белесыми ресницами, - что
эти самые... именины в поселке сегодня, должно быть, не у нас одних.
Так земляки наши разной картошкой, моркошкой, сальцем домашнего засола
да еще хеком заздравные чары зажевывают. А вот этакий стол на весь
поселок один. А то и на весь район. А почему? Потому что именинница
наша - душа человек. И подруга у нее, Лидия Ивановна Круглова,
расторопная. Раздобыла нам кушанья аж в солнечной Средней Азии. Так
что давай, Степан Макарыч, за наших милых дам, за их, значит, душевное
притяжение...
Лидия Ивановна прикрикнула:
- Смотри, Пряхин, не сглазь. А то ведь, знаешь... И незаряженное
ружье раз в семь лет стреляет. - И, обернувшись к Постникову, стала
объяснять: - Мы с Надей со школьных лет - не разлей вода. А все-таки
боязно. Вдруг да между нами пробежит черная кошка. А у Валентина, как
говорят, глаз дурной...
Думая о чем-то о своем, Постников успокоил сумрачно:
- Не сглазит. Не сглазит, говорю, Пряхин никаким дурным глазом. С
такими женщинами, как ты, Лида, не порывает никто. Такие женщины
порывают сами.
Касаткин уже впал в то блаженно-размягченное состояние, какое
наступало у него всякий раз после выпитой водки. По телу разлилось
тепло, все стали милыми, даже Валька Пряхин, который отчего-то
разозлился, сидел насупясь, не то носом клевал, не то выжидал момент
для замысловатого тоста. Щечки его раскраснелись. Казалось, на дряблую
шею кто-то водрузил спелое яблоко с двумя червоточинками острых глаз.
Чудной этот Пряхин! Разоряется, несет какую-то околесицу про
рыбок. А что хек? Тоже рыба. Особенно если под маринадом...
И Касаткин, проникаясь хмельной нежностью и к рыбе хеку, и к
картошке, и к салу домашнего засола, сказал ни к кому не обращаясь:
- Такие разносолы, наверное, даже богатые купцы не едали каждый
день. - И вдруг потребовал: - Гавриловна! А не найдется ли у вас
сальца с чесночком да капустки? Очень уважаю!
Прошуршал легкий смешок Лидии Ивановны, однако же вовсе не
обидный для расхрабрившегося Касаткина. Надежда Гавриловна окинула
всех усмешливым взглядом и успокоила:
- Найдется, Степан Егорыч. Я хотя женщина и бессемейная, а держу
и капустку, и сало. Прав ты, Егорыч, такие разносолы у нас лишь про
свят день...
Она вышла на кухню. Вернулась с миской, наполненной капустой и
салом, сказала:
- Под такую любимую закусь не грех и на брудершафт...
И Касаткин, проникаясь к себе высоким почтением, - такие люди
ровней принимают его! - напыжился и дозволил:
- Можно и брудершафт!
Надежда Гавриловна под общий смех с неожиданной силой крутанула
руку Степана, в которой он держал стакан с водкой, почти насильно
влила ему в рот водку из своей рюмки, а потом обхватила его двумя
руками за шею и, притянув лицо Касаткина к своему лицу, вдавила его
губы в свои - мягкие и жадные.
От такой ласки Надежды Гавриловны Степан так разнежился, что у
него слезы выступили на глазах, и захотелось тотчас же перецеловать
всех. Но тут же ему сделалось неловко, будто нагишом выставили перед
этими малознакомыми людьми. Да и тревога мелькнула: машина! И Степан
сказал почти трезво:
- Мне все, баста! За рулем я.
Но Постников успокоил:
- Ничего, Степа, я тоже за рулем. Доберемся до дому. Какая тут
опасность? Дорога пустая. Не автострада Москва - Симферополь. В
крайности, выспимся в кювете.
- А чего ему в кювете спать? - проворковала Жадова. - Ему у меня
перина найдется...
Все, что было потом, рассыпалось, разорвалось в памяти Касаткина
на какие-то разноцветные лоскутья...
Валька Пряхин с перекошенным злостью лицом размахивает перед
хозяйкой кулаками и орет, что старый друг лучше новых двух. Потом,
сжав кулаки, рвется к нему, к Степану, и, не стесняясь женщин,
матерится и орет, чтобы Степан исчез куда-нибудь...
К Пряхину, тоже сжав кулаки, бросаются уже он, Степан, и Надежда
Гавриловна, но им решительно заступает дорогу Постников. Он хватает
Вальку за шиворот и выволакивает его на кухню.
Снова пили. Гремела заграничная магнитола. Лидия Ивановна
танцевала с Постниковым, нежно опустив ему на плечо золотоволосую
голову, потом пела что-то задушевное про снегопад и про бабье лето.
Степан слушал и засаленным рукавом пиджака вытирал слезы.
А Валька Пряхин ходил в пляске, потом потребовал, чтобы все
выпили за драгоценное здоровье Федора Иннокентьевича Чумакова,
поскольку сильнее и щедрее нет человека в поселке.
Но Лидия Ивановна заупрямилась и сказала, что пить за такого
бюрократа, который ее к себе даже в кабинет не пускает, она не
намерена. А уж если хочется выпить за хорошего человека, так лучше
выпить за близкого друга Чумакова, отличного парня Юрия Селянина.
Теперь вскочил побледневший Постников, назвал Лидию Ивановну
жестокой женщиной и пообещал, если она не выкинет из головы этого
суслика Юрку, он непременно убьет его. А Лидия Ивановна блаженно
смеялась и говорила: мол, не пугай, Игорь, да еще к ночи...
Чем кончилась перепалка, Степан не слышал, его здорово замутило,
и он выбежал на мороз. А когда, маленько взбодренный, вернулся на
кухню, зачерпнул из кадки ковш воды, вдруг услыхал из боковой комнаты
совершенно трезвые деловитые голоса Жадовой и Кругловой.
- Зачем тебе понадобился этот шоферюга? После него скатерть не
отпаришь, - брезгливо спросила Лидия Ивановна.
- Затем и понадобился, что шоферюга. У тебя ведь всегда транспорт
в дефиците. А у этого на шее трое пацанят, ему приварок не лишний. Да
и мужик он вроде бы покладистый... - Она нехорошо засмеялась.
Степана ровно обожгло. Ему стало нестерпимо стыдно перед Клавой,
перед своими мальчишками, перед собой. Целовался на брудершафт с этим
Бочонком. А они: "Шоферюга! Скатерть не отпаришь..." Он громко
выругался, схватил полушубок и выскочил из этого увешанного коврами
рая.
- Вот так оно было, - подытожил Касаткин свой рассказ. - Как
поехал, куда - не помню ничего. Помню только, злость душила. Кабы не
ГАЗ был у меня, а бульдозер, честное слово, своротил бы ей дом, чтоб
неповадно было нос драть перед людьми. Не стану кривить душой, видел
все, как в тумане: и машину поляковскую, и людей возле нее, и что
чернело что-то на дороге. Понадеялся на себя, объехать хотел, да еще с
форсом, на скорости... Но, видно, бес попутал. Или попросту сказать -
водка. В общем, погулял с начальством, до сих пор опохмеляюсь...
Щербаков и Стуков слушали Касаткина не перебивал. Денис по
привычке мерял шагами тесную комнату, Василий Николаевич, чуть
прищурясь, смотрел на него, словно бы в душу Касаткина заглянуть
стремился, покачивал сочувственно головой, а порою и вздыхал грустно.
- Что же ты, Степан Егорыч, - укоризненно начал Стуков, - при
наших с тобой, так сказать, собеседованиях, умолчал про эту вечеринку.
То есть, в ней самой я ничего подозрительного не усматриваю. А вот то,
что инженер Постников грозился Селянина из ревности лишить жизни,
подробность настораживающая. Так чего же ты молчал об этом? Твердил
мне, как попугай, про свои выпивки с разными людьми, которых вроде и
не помнил даже. Ведь я тебе ничего не навязывал, честно все выяснить
старался, держал тебя без лишней строгости.
- Есть такой грех. Не поворачивался язык назвать Жадову. Какая бы
блажь не зашла ей в голову, а казалось мне, проявила она ко мне
внимание. И трепать ее имя - не по-мужицки это. Да разве это
оправдание - с кем я напился. Да и перед Клавдией стыдоба: от такой
жены двинул налево... Вот и не оглашал.
Денис спросил:
- Жадова на прежней работе?
- Конечно, чего ей поделается? И станция на месте, и Жадова, -
ответил Стуков. - Авторитетная женщина, деловая.
- Деловая, это точно, - горько усмехнулся Касаткин. - И Пряхин
Валька - на старом месте. Зашел я к ним в контору недавно - морду
воротит: не желаю, мол, знаться с таким преступником. Как же, он -
чистенький. А все одно - был он Валькой, Валькой и остался.
- А Круглова Лидия Ивановна, она при встрече отвернулась или
раскрыла объятия? - не скрывая иронии, спросил Денис.
- Нет ее сейчас в районе, - даже с сожалением сообщил Стуков. -
Она тоже из людей заметных была. Вроде торгпреда от колхозов Средней
Азии. Для узбеков, таджиков, киргизов закупала лес: для стройки и для
разных поделок. У них каждый чурбачок на счету, а у нас одни
высоковольтники сколько валят леса. Да еще и местные порубки. Не гнить
же ему в просеках... - Стуков вдруг оборвал фразу и сказал растерянно:
- Ведь уехала-то она отсюда сразу после гибели Юрия Селянина. Это,
знаете ли, наводит...
Денис все отчетливее сознавал, что гулянка в доме Жадовой с
обильной жратвой и пьяным бахвальством - не просто локальное событие,
поставившее Касаткина почти в трагические обстоятельства. Персонажи
застолья имеют какое-то касательство к тому, что часом позднее
произошло с Юрием Селяниным...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
И снова милицейский газик подпрыгивал на ухабах от Шарапово к
Таежногорску...
Денису снова вспомнилась исповедь Касаткина в райотделе...
Капитан Стуков житейски прав: в самом застолье у Жадовой нет ничего
подозрительного. И все-таки внезапно пробудившееся в нем, как
иронизировал над собой Денис, "шестое следовательское чувство"
беспокойно покалывало сердце: есть в этом застолье нечто
настораживающее. Двусмысленные намеки Пряхина, понятные лишь
посвященным. И кажется, посвященные понимали их... Тосты в честь
Чумакова и его лучшего друга Юрия Селянина. Что за этими тостами?
А спустя еще несколько минут, заслоняя массивными плечами
полураскрытую калитку, перед Денисом стоял Павел Антонович Селянин,
простоволосый, в накинутом наспех полушубке.
Денис невольно поежился от взгляда Селянина и сказал:
- Есть, знаете ли, некоторые вопросы.
- Снова "бог свое, а черт свое", - проворчал Селянин и молча
двинулся к дому.
Денис шел следом за ним, смотрел, как разлетались на ходу полы
его полушубка. И вдруг живо, словно сам присутствовал при этом,
представил все, что рассказывал ему Стуков об эксгумации тела Юрия
Селянина...
"Павел Антонович, обхватив руками красную полированную гранитную
глыбу на могиле Юрия, лежал на ней грудью... А когда из черной пасти
могилы подняли гроб и подняли крышку, он рухнул на колени и заплакал
навзрыд:
- Ну, здравствуй, Юрка... Ты уж прости, сынок, что дозволил,
чтобы так вот с тобой... - Потом Павел Антонович, упершись руками о
землю, встал, нашел глазами Стукова и прохрипел:- Не забуду вовеки!.."
Сейчас Павел Антонович сидел перед Щербаковым сгорбленный,
мешковатый, смотрел не мигая перед собой и вдруг выругался длинно и
витиевато:
- Что же это получается, товарищ следователь: парень-то погиб -
это факт всем известный. А кто же его? За что? Почему? По какой такой
причине? С чего бы Юрию лечь на дороге?
Денис, ожидавший от Селянина брани и угроз в адрес следствия,
успокаивающе сказал:
- Именно эти вопросы, Павел Антонович, мы с капитаном Стуковым
теперь и ставим перед собой. Конечно, нельзя исключить и несчастный
случай: у каждого из нас в конце концов может подвернуться нога. Но
все-таки мы зафиксируем в своих документах несчастный случай лишь
после того, как отработаем все достоверные версии гибели вашего сына
от руки преступника. И если это так, найдем его.
- А сыщете? - с надеждой спросил Павел Антонович и, не дожидаясь
ответа Дениса, стал раздумчиво рассуждать: - Конечно, вы и сила, и
власть, и люди знающие. Да ведь два года прошло. Я, бывает, одним
глазком смотрю по телевизору разные случаи из вашей работы. Там всегда
какие-то следы имеются. А тут пусто.
- Бесследных преступлений не бывает. Если, конечно, было
совершено преступление... Вы, должно быть, кругом в долгах, Павел
Антонович?
- Отродясь не занимал ни у кого, - опешил Селянин. - С чего это
вы вдруг?
- Да памятник-то на могиле Юрия один такой богатый на здешнем
погосте. Должно быть, стоит немалых денег.
- Наш пострел везде поспел, - осуждающе усмехнулся Селянин. - Уже
и погост обозрели... - И стал объяснять: - Так ведь и сын у меня один
из всех. - И вдруг не на шутку рассердился. - Думайте лучше, как
злодея поймать. А то считаете в чужом кармане: занял там, продал чего.
Не продавал и не занимал.
Денис слушал сердитые слова Павла Антоновича, а "шестое
следовательское чувство" все более укрепляло его в мысли, что Селянин
не столько рассержен, сколько встревожен и озадачен этим его вопросом.
Павел Антонович сделал паузу и объявил не без внутреннего
торжества:
- Хотите знать, Юрка сам себе поставил этот памятник.
После гибели Юрия не было для Павла Антоновича дела более
желанного и более важного, чем войти в опустевшую комнату сына,
смахнуть накопившуюся пыль, открыть шифоньер, перетрясти, перечистить
и без того безукоризненно чистые костюмы, пальто, рубашки, свитеры
Юрия.
Павел Антонович перебирал заскорузлыми пальцами мягкие пиджаки и
пуловеры и, словно бы Юрку, совсем еще маленького, гладил по
шелковистым волосенкам. Он начинал мысленно, а то и вполголоса
разговаривать с Юркой, сетовать на горькую судьбу, жаловался на свою
старость.
В то утро Павел Антонович приметил, что корешки Юркиных книжек на
полке припылились. Он скинул тапки и взгромоздился на стул. Снимал с
полки книги, обмахивал тряпкой пыль, читал названия и ставил томики на
место. Вот взял с полки толстую книгу в разноцветной обложке.
- Аркадий Адамов, - прочитал Павел Антонович. - А название
какое-то чудное: "Черная моль". Ох, и зловредное насекомое моль эта...
Вдруг в середине книги увидел две сберегательные книжки. Он
раскрыл их, прочитал записи на первых страницах. Обе безымянные - на
предъявителя. Обе оформлены в сберегательных кассах областного центра.
- Пустые, однако, обе, - унимая внезапную тревогу, успокоил себя
Павел Антонович.
Но когда рассмотрел сумму вкладов, опасливо заозирался: не видит
ли кто...
Денис сделал усилие, чтобы скрыть охватившее его возбуждение,
даже улыбнулся Павлу Антоновичу, переспросил:
- Сколько, сколько вы говорите?
Павел Антонович уловил взволнованность следователя и запоздало
всполошился: не повредил ли Юрке своей откровенностью. Но отступать
уже поздно... Он нахмурился и ответил колюче:
- Ясно говорю, десять тысяч...
Хотя он сказал: "Ясно говорю", но сумму произнес невнятно. И
опять, как и сразу же после находки сберегательных книжек, задумался:
откуда у Юрки такие деньжищи? Надо отвечать следователю коротко,
обходить опасные вопросы.
Но следователь не задавал опасных вопросов, с ободряющей улыбкой
спросил как бы из любопытства:
- И как же вы, Павел Антонович, распорядились этими деньгами?
- Да как... Почти все и заломили с меня за памятник. Но сделали,
правда, на совесть.
- Как вы отважились на это, Павел Антонович? Не боязно, что
придет владелец денег и потребует их? В каком вы тогда окажетесь
положении?..
Павел Антонович стал с подчеркнутым простодушием объяснять:
- Где это он найдется, этакий чудик, который такие деньги положит
на безымянный вклад, и сберкнижку, и контрольные талоны к ней отдаст
чужому дяде без никаких расписок.
- А если у кого-то есть такая расписка? Если он все-таки придет к
вам?
- Не пришел же никто за два года. Да пусть еще докажет, что это
его!.. Не лезет это, я говорю, ни в какие ворота, чтоб деньги в
сберкассу, а сберкнижку на ветер!.. Лучше уж в землю зарыть
сберкнижку, надежнее. Да и чего же их вообще-то прятать, ежели все
честно...
- Вот именно, зачем же прятать, - согласился Денис и ввернул как
бы мимоходом: - Ну, а если бы эти деньги потребовал товарищ Чумаков?..
- А зачем, скажите на милость, Федору Иннокентьевичу этакие
фокусы? От кого ему прятать свои кровные? Чумаков ведь у всех на виду.
И оклад дай бог всякому, и премиальные каждомесячные.
- Допустим, Круглова предъявит расписку?
- Такую я не знаю и знать не хочу, - зло ответил Павел Антонович.
- Но почему же тогда прятал деньги ваш сын?
Хотя Павел Антонович давно уже приготовил ответ, который должен
был, на его взгляд, рассеять сомнения следователя в отношении Юрия,
этот прямой вопрос поколебал его. И опять сделалось тревожно, как в
самые первые дни после находки сберкнижек.
- Это почему же прятал?! Хранил деньги в государственной
сберкассе. А как понадобились бы деньги - так в потратил бы их, не
таясь никого.
Павлу Антоновичу нельзя отказать ни в логике, ни в преданности
своему сыну. И все-таки придется задать ему самый главный и самый
трудный для него вопрос.
- Пусть так, Павел Антонович. А все-таки откуда у Юрия такие
деньги? Ведь и должность и оклад у него были довольно скромными.
Павел Антонович даже обрадовался этому вопросу. Он прямо
посмотрел в глаза следователя и сказал убежденно:
- А нету тут никакого секрета. Играл он в это самое... в
"Спортлото". Говорил, что выигрывал, а когда и сколько - не знаю,
говорил только, что еще не хватает до "Волги"...
"Да, в находчивости Павлу Антоновичу не откажешь, - снова признал
Денис. - Всякое, конечно, случается. Может быть, и "Спортлото".
А Павел Антонович сказал торжественно, как в клятве:
- В одно твердо верую: деньги эти у сына не ворованные. - И
продолжал умоляюще: - Ну, не марайте вы его, богом прошу вас. Не
верите мне, людей о нем расспросите. Татьяну вон Солдатову... Невестой
считалась его. Теперь выскочила замуж за Кольку Матвеева, Юркиного
дружка. Так вот, Николая расспросите того же... Да что там их... С
Чумаковым Федором Иннокентьевичем поговорите. Он вам все объяснит про
Юрия.
Денис слушал Павла Антоновича и с горечью сознавал, что
зародившееся при разговоре с Касаткиным предчувствие укрепляется:
смерть Юрия Селянина - не какой-то несчастный случай.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
Повестка, уведомлявшая, что Постников Игорь Петрович обязан
явиться в Шараповский районный отдел внутренних дел, а в случае неявки
без уважительных причин будет доставлен туда приводом, врезалась в
уютный мир семьи Постниковых, как торпеда в судно при входе в гавань.
А как все отлично складывалось до этой злополучной повестки.
Федор Иннокентьевич Чумаков, вечная ему благодарность, когда переезжал
из Таежногорска на высокую должность в областной центр, не забыл об
Игоре Постникове.
А вполне мог позабыть. Чумаков ведь не просто начальник
передвижной мехколонны, как сотни. Он - специалист... Он и в тресте не
засидится. Он еще главком командовать будет, а то взлетит и повыше...
И такой человек его, Игоря Петровича Постникова, автомеханика, на
удивление всем, даже самому Игорю Петровичу, забрал с собой, дал
хороший оклад, двухкомнатную квартиру и поручил ему сложное
автохозяйство треста.
Правда, из Таежногорска Постников уезжал не без грусти: с такой
женщиной, как Лидия Ивановна Круглова, легко мужчины не расстаются.
Одно утешало: не станет больше мельтешить возле Лидии Ивановны этот
жеребеночек Юрка Селянин. Как говорится, прибрал господь... Не будут
по тайге шастать вдвоем, шарить в завалах тонкомера...
Звал он Лидию Ивановну в город, но она отрезала:
- Я растение сугубо таежное. В городе не приживусь. Поезжай со
спокойной душой. Что у нас было хорошего, останется с нами. А вместе?
Не годимся мы для семейной жизни. Вспоминать, конечно, тебя буду... Но
не вечно же...
После переезда в областной город Постников с удивлением заметил,
что вспоминает о Лидии Ивановне все реже: было и прошло...
А тут появилась в техотделе инженер Варвара Коптева. Дородностью,
осанкой и пышным снопом светло-золотых волос Варя очень напоминала
Лидию Ивановну. Он в первый же день их знакомства пригласил ее на
концерт гастролировавшей в городе Эдиты Пьехи.
И вот почти два года они неразлучны.
Сегодня он задержался на селекторном совещании у Чумакова. Теперь
поспешал домой. Выплеснуть Варе свою радость. Федор Иннокентьевич
доверительно намекнул ему, что скоро в тресте быть большим переменам.
Он, Чумаков, отбудет в Москву, главный инженер Селезнев наследует его
должность, а ему, Постникову, прочат в сферах пост главного инженера.
Постников робко усомнился: ведь он не энергетик, а автомеханик...
Чумаков отечески улыбнулся:
- Встарь сказано было: главное - попасть в случай...
Игорь Петрович открыл дверь квартиры с радостным ожиданием:
сейчас протянет навстречу ему ручонки с визгом и улыбкой годовалая
Аленка. Потом ему станет жарко от блеска глаз Вари...
Он торопливо скинет дубленку, обнимет жену и, ликуя в душе, что
"попал в случай", благодаря судьбу за свой налаженный уют, закружит
Варю, косясь в настенное зеркало и пропоет традиционное:
Мы с женой моей Варварой -
исключительная пара...
Но едва открыв дверь, он почувствовал недоброе. Не было слышно
лепета и радостного визга Аленки. А Варя смотрела настороженно.
- Тише, Игорь, пожалуйста. Аленку я уложила раньше. Игорь,
кажется, у нас неприятность. Пришла повестка. Тебя вызывают к
следователю Шараповского райотдела внутренних дел...
Еще не восприняв значения этого известия, досадуя, что она
какой-то повесткой мешает сообщить ей главное, Постников сказал:
- Какая еще повестка? При чем тут Шарапово? Меня скоро назначат
главным инженером. Слышишь, Варя?
Варя не только не улыбнулась, но отпрянула от него, словно бы он
сказал что-то неприличное, потом с каким-то суеверным страхом
вперилась взглядом ему в лицо и, покусывая свои губы, сварливо
проговорила:
- О каком высоком назначении ты говоришь, когда тебе грозят
приводом в случае неявки. Ведь это же милиция!
- А за что, собственно? - бодро переспросил Постников.
- Откуда мне знать, что ты там натворил, в своем Шарапово? Не за
тем же тебя вызывают туда, чтобы поздравить с высоким назначением.
Хотя Постникова покоробил панический тон жены, но он с испугом
осознал, что у него нет сил и права обидеться на Варю. Стараясь ничем
не выдать навалившегося страха, Постников заставил себя усмехнуться:
- Зачем же так волноваться? Вызывают в свидетели. Я три года
работал в этом районе. Выл автомехаником. Возможно, вскрылось какое-то
старое, допущенное не по моей вине нарушение техники безопасности.
Постников ухватился за это предположение, заставлял себя поверить
в его правдоподобность. И лихорадочно ворошил в памяти эти три года,
стремясь припомнить, что могло бы стать поводом для вызова в милицию.
Но как ни перебирал все свои служебные и житейские прегрешения, что
было бы достойно внимания милиции, ничего не прояснилось в его памяти.
За те годы, что ведал он автохозяйством в мехколонне, в Таежногорске
произошла только одна автоавария Погиб Юрий Селянин...
Постников едва не вскрикнул от этого воспоминания...
Перед самым отъездом из Таежногорска погасшие глаза Лидии
Ивановны, ее прыгающие губы и рваный шепот:
- Юрка-то Селянин... Ах, бедняга... Ведь мы с тобой, Игорь, хоть
малым краешком, да виноваты...
Постников тогда едва не поссорился со своею подругой... Придумала
на прощание ласковые слова. Какая может быть их вина, когда все, даже
сам Федор Иннокентьевич, говорят: Касаткин... Зачем только Надежда
Гавриловна затащила его к себе в дом. Правда, Касаткин давно на
свободе. Сам Стуков говорил Постникову при встрече, что с Юрием
произошел несчастный случай. И все-таки на что намекала тогда Лидия?
Какой краешек вины? Ничего не помнил Игорь Петрович из последней
поездки с ней...
- Ты, по-моему, не слушаешь меня, - откуда-то издалека долетел
голос жены. - В каких далях витаешь, мечтатель? Надо приготовиться к
худшему. Завтра сними со своей сберкнижки все деньги и отдай мне. Я
положу их в надежное место. И главное - завтра же иди к Федору
Иннокентьевичу. Он добрый, к тебе относится хорошо. И вхож всюду.
Возможно, что-то придумает...
2
Чумаков встретил Постникова поощрительной улыбкой, даже подмигнул
по-свойски. Широким гостеприимным жестом указал на кресло возле
письменного стола и спросил:
- Как спалось молодцу в преддверии воцарения?
Постников не смог улыбнуться ответно и молча протянул через стол
милицейскую повестку.
Федор Иннокентьевич с откровенной брезгливостью взял ее за
краешек, прочитал, кинул на стол. Но спросил сочувственно:
- И что же из этого следует?
- Ехать надо. Вызывают.
- Это само собой. Не пойдешь, поведут силой... - Он постучал по
повестке выхоленными пальцами, сказал недовольно: - Ах, как некстати,
с учетом предстоящих в тресте перемен. А теперь... "Суд наедет,
отвечай. Век я с ним не разберусь..." Пушкин. Мудрейший, между прочим,
пиит. - Он опять побарабанил пальцами по повестке: - Однако при всем
при том можешь мне честно сказать, что привлекло к тебе внимание
доблестных стражей порядка? - И, не дожидаясь ответа Постникова,
фальшиво пропел: - "Суд наехал с расспросом - тошнехонько. Догадались
деньжонок собрать..."
Постников знал, что Федор Иннокентьевич не шибко большой певун и
любитель стихов. И если сейчас цитировал поэтов и даже пропел -
значит, он очень встревожен и прячет важную мысль. А что может быть
сейчас для Федора Иннокентьевича важнее судьбы будущего главного
инженера треста?
Постников влюбленно взирал на Чумакова и признательно думал об
отзывчивости Федора Иннокентьевича, о редкостных его душевных
качествах.
Как во вчерашнем тягостном разговоре с женой, Постников не мог
припомнить никакой провинности и даже хотел призвать в свидетели своей
безупречности самого Чумакова - ведь жизнь и работа Постникова в
Таежногорске протекали на глазах Федора Иннокентьевича. Но вспомнил о
тревожных намеках Лидии Ивановны и свел свои слова к невеселой шутке:
- Не знаю, не крал, не грабил, не убивал, в казну не запускал
руки. И.... И даже в пьяном виде по ночам песнями не будил обывателей.
- Значит, чист как стеклышко, - заметил Чумаков, как бы сожалея
об этом. И опять, как показалось Постникову, пряча какую-то потаенную
тревогу, продолжал почти ернически: - Значит, не грабил, не убивал,
песен не орал по ночам и даже в казну не запускал руку... Ну, спасибо
тебе, родной! Утешил! Грабить, убивать и казнокрадствовать - это,
знаешь ли, нехорошо. Аморально это. По закону это преследуется. И
строго!.. - Он замолк, долго крутил пальцами лежавшую перед ним на
столе повестку. Потом сказал уже без иронии: - Что же, коли все у тебя
в порядке, так и тревожиться не о чем. Какая-нибудь накладка
бдительных товарищей. Они ведь могут тебя зацепить на крючок потому,
что ты когд...
