Ариадна Громова. Поединок с собой

сторінка №6

ясню у Лорана, почему он так считает, - сказал Шамфор.
- Пожалуйста, не надо об этом говорить при Мишеле, - попросил Альбер.
- Ах, он поверил, что вечен? - усмехнулся Шамфор. - Ладно, уж я
как-нибудь устрою, чтоб он этого не слышал... Послушайте, Альбер, вы очень
славный мальчик. Я вас, кажется, огорчил. Не подумайте, что я начисто
отрицаю удивительные достижения Лорана. Нет, конечно! Ведь уже сам факт,
что такие достижения реально возможны, - это ценнейшая информация, вы
понимаете? Ну, вот, например, американцы одно время имели монополию на
атомную бомбу, страшно этим гордились и, конечно, ревниво охраняли свой
секрет. Однако Норберт Винер тогда совершенно справедливо заметил, что
самый главный секрет, связанный с атомной бомбой, уже известен всему миру;
все знают, что атомная бомба существует в действительности, а это значит,
что проблема наполовину разрешена. Так оно и было, как вы знаете: атомная
бомба вскоре появилась и у русских. Ведь если точно установлено, что ту
или иную проблему возможно разрешить практически, то ученые работают
совсем иначе, в другом темпе, в других масштабах. Так что если физиологи
увидят Мишеля и Франсуа, то для науки сразу откроются совсем иные
перспективы.
Они шли некоторое время молча. Пошел мелкий теплый дождь, тротуар
потемнел, начал поблескивать, шелест машин сделался влажным. Шамфор поднял
воротник плаща.
- Может, поедем в такси? - предложил он. - Ваша куртка - не защита от
дождя.
- Ничего, дождь теплый. Да и вообще я за последние годы закалился, не
простужусь.
- Да-да, вы побывали в переделках, Лоран говорил. Ну что ж, пройдемте
тогда до станции Распайль, я не люблю площадь Данфер-Рошеро, да и пройтись
немного хочется.
Они шли вдоль Монпарнасского кладбища к бульвару Распайль. Было тепло,
тихо, дождь то переставал, то снова начинал накрапывать. Альбер с
удовольствием подставлял свою рыжую шевелюру под теплые капли. Навстречу
бежали две хорошенькие девушки, должно быть продавщицы: они фыркнули,
поглядев на Альбера, и одна из них, светловолосая, показала язык. Альбер
засмеялся.
Шамфор посмотрел вслед девушкам.
- Да-да, хороши, плутовки! - вздохнул он. - Вашего Лорана, мой мальчик,
стоит пожалеть: жизнь так хороша, а он заперся в своей лаборатории и
ничего не видит...
- Видите ли, у профессора, может быть, другой склад характера, - сказал
несколько смущенно Альбер.
- Другой склад характера? - Шамфор засмеялся. - Нет, я-то знаю Лорана
давно. Человек он был как человек, можете быть уверены. И в женщинах толк
понимал. Но уже пять лет тому назад отказался от всего. И Сент-Ива все
пилил за то, что он ходил в театр, ухаживал за девушками и иногда выпивал
бутылку вина. Хотя у Сент-Ива на все эти занятия оставалось разве что
воскресенье, да и то не всегда.
- Однако профессор Лоран всего три года тому назад женился...
- Ну, уж эта женитьба... Свинство это со стороны Лорана, вот что.
Посмотрел я на бедняжку Луизу - сердце защемило...
- Мсье-Шамфор, - Альбер поторопился перевести разговор, - я ведь, в
сущности, профан, многое перезабыл, а многого и вовсе не знал... Объясните
мне, пожалуйста, что могли бы дать науке опыты профессора Лорана, если б
они проводились в широких масштабах, последовательно, ну, в общем, по всем
правилам?
- На этот вопрос не так-то легко ответить. Но если уж удалось вырастить
человеческий мозг в лабораторных условиях, то надо было вести сложнейшие и
точнейшие наблюдения. При Сент-Иве это еще делалось, а потом все пошло
как-то кувырком... Нет, правда! Ведь в нейрофизиологии столько нерешенных
вопросов! Этот самый Мишель болтает о торможении, а ведь для Лорана
торможение осталось все тем же "проклятым вопросом физиологии", как назвал
его Павлов. Он так же, как и все мы, лишь строит догадки об этом
удивительном и сложном процессе. А процесс формирования сознания? Я-то
сразу увидел, что Лоран почти не сдвинулся с места в этом вопросе. А ведь
это кардинальнейший вопрос, и, пока он не разрешен, нейрофизиологи и
нейрокибернетики будут работать на ощупь.
- Какой я невежда! - вздохнул Альбер.
- Да мы все невежды в этом вопросе, дорогой мой! - Шамфор, увлекшись,
почти прокричал это. - Когда дело решится, над нашими беспомощными
теперешними объяснениями будут, наверное, смеяться потомки, как мы смеемся
над утверждением древних, что душа находится в диафрагме. Одни считают,
что мозг работает "как целое" и что сознание есть свойство его тотальной
активности. Другие думают, что в мозгу есть какая-то постоянно меняющаяся
динамическая организация, которая и обеспечивает отбор и обработку
восприятии. Ну, меня лично больше привлекают те, кто думает, что в мозге
имеется специальная область, занимающаяся интеграцией восприятии. Иначе
мне нельзя было бы построить своего Сократа. Я тоже, конечно, пробирался
ощупью, в потемках. Но я предположил, как и многие, что интраламинарная
система таламуса и ретикулярная формация мозгового ствола являются, по
крайней мере, одной из важнейших составных частей этой области высшего
сознания, и, исходя из этого, работал с пластическими нейронами. Как
видите, я добился определенных результатов, но я далеко не уверен, что мой
путь самый правильный и надежный. Я, может быть, и неправ, что так злюсь
на Лорана, но подумайте, как мне обидно сознавать, что он умудрился пройти
мимо цели!
Они спустились в метро. Сидя в вагоне, Альбер сказал:
- Все-таки это страшновато - носить в собственной голове такой сложный
и непонятный механизм!
- Но почему же? - живо возразил Шамфор. - Меня это ничуть не пугает и
не обескураживает. Мне именно нравится, что я так сложно устроен. Сложнее,
чем все в природе. Настолько сложно, что сам себя еще не разгадал и
топчусь у порога великой тайны собственного сознания... Впрочем, это ведь
временно. Рано или поздно человек подберет ключ к самому себе. И мы точно
будем знать, что происходит в нашем мозгу, когда мы смеемся какой-нибудь
шутке, наслаждаемся прекрасной картиной или идем в бой за отечество.
- Но это, пожалуй, еще страшнее, - сказал Альбер. - Вам не кажется, что
такое понимание обесценит все ценности? Если выяснится, что чувство
патриотизма вызывается включением определенной блок-схемы, а чувство юмора
- разблокировкой каких-то узлов, то не думаете ли вы, что на людей это
может плохо подействовать?
- На дураков! - сердито отрезал Шамфор. - Только на дураков, дорогой
мой, да! На тех дураков, которые возмущались в свое время, что Земля не
находится в центре мироздания и что человек произошел от обезьяны. Кстати,
и мой Сократ, и создания Лорана ужасно возмутят вот таких дураков. Потому
что их появление разбивает в прах последнюю великую иллюзию - веру в
исключительность человека, в неповторимость сознания! По-моему, корень
этой иллюзии - в подсознательной жажде бессмертия...
Поезд метро летел через мост Пасси. Шамфор и Альбер начали пробираться
к выходу.
- Нет, не бойтесь, что познание погубит идеалы! - говорил Шамфор, шагая
по улице Ренуара. - Человек всегда останется человеком. Мы знаем все о
работе сердца и прекрасно понимаем, что стрелы Амура метят в мозг, а не в
сердце, как думали древние. И все-таки наше сердце болит от этих
мифических стрел так же, как оно болело в те далекие времена, когда
создавался миф об Амуре. И радуга по-прежнему прекрасна для нас, хоть мы и
не думаем, что это небесный мост, по которому бежит посланница богов
Ирида, а знаем, что это всего лишь преломление лучей в водяном паре, и
зелень лесов и лугов не меньше привлекает нас от того, что мы знаем о
хлорофилле. Только кретины, закоснелые ретрограды могут огорчаться, что
человеческое познание шагает все дальше и нет ему границ... Мой бог, ведь
каждый из нас рождается миллиардером! У каждого нормального человека в
мозгу примерно пятнадцать миллиардов клеток, только не каждому удается как
следует использовать это несметное богатство!
- И неужели можно воссоздать это сложнейшее живое устройство
искусственным путем? Я понимаю, что это глупый вопрос, ведь я видел вашего
Сократа, но Сократ все же не настоящая модель человека.
- Конечно, Сократ - это воссоздание только части бесчисленных
процессов, которые ежесекундно протекают в нашем мозгу. Но ведь Сократ -
вовсе не предел, он лишь первый шаг на этом пути. Шагнет дальше
нейрофизиология - пойдет за ней и нейрокибернетика. А может случиться и
обратное: моделируя мозг, мы что-нибудь сумеем объяснить физиологам. Ведь
обе эти науки сейчас могут развиваться только в тесном содружестве - да и
не только они... А что касается моделирования мозга, то, мой дорогой, в
принципе это абсолютно возможно. У природы, в конце концов, выбор был
небогатый: из одних и тех же кирпичей - ну, например, пиридиновых и
пуриновых оснований - она строила и таинственный механизм
наследственности, и центр высшей нервной интеграции, и многие совершенно
различные структуры. А ведь нам-то современная химия дает в руки такие
материалы, которые природе и не снились. Кроме того, мы вообще не обязаны
подражать во всем природе. Мы можем попробовать пути, которые она
почему-то отвергла. Человек издавна глядел на птиц и мечтал, что научится
летать. Но, пока люди пробовали подражать машущим крыльям птиц, они
разбивались. Пришлось идти другими путями. Колесо, которым люди так широко
пользуются, вообще не имеет аналогий в живой природе. Так почему же, если
нам нужно создать максимально надежные самоорганизующиеся, самообучающиеся
машины, способные непрерывно работать на протяжении, скажем, семидесяти
лет, почему мы должны во всем подражать строению человека? Мы ведь не
будем требовать от машины богатства и тонкости эмоций, присущих человеку,
не будем пытаться воспроизвести сложнейший человеческий механизм
наследственности; нам вообще нужны только некоторые, вполне определенные
функции. Зачем же нам покорно следовать по труднейшим путям, проложенным
природой для гораздо более сложных целей? Может быть, для наших задач есть
более простые и надежные решения?
- Мне кажется, что я попал в какой-то сказочный мир, - сказал задумчиво
Альбер. - Я и счастлив, что этот мир передо мной раскрывается, и смущен
своим невежеством... и еще... знаете что... - Он запнулся. - Не знаю, как
это сказать... Но вот всего несколько дней назад я с Роже ночевал в пустом
киоске на набережной Сен-Бернар. Лил дождь, мы промокли, продрогли, были
голодны. И нигде не было работы для нас... Ну, в общем, это, может быть,
глупо, я понимаю, но когда узнаешь такие вещи на собственном опыте, то
как-то странно, что человеческое сознание достигает таких высот, а жизнь,
вся жизнь вокруг остается такой же неустроенной и тяжелой, и, того гляди,
начнется атомная война... Как-то нелепо, ведь правда?
- Конечно, правда, мой мальчик! - Шамфор вздохнул. - Но что делать нам,
ученым? Во время войны я видел, где враг и где друг, и я воевал. А сейчас
все так перепуталось... Если б я знал, что делать, с кем и против кого
воевать, чтоб уничтожить эти пакости, я, ни минуты не колеблясь, взялся бы
за оружие. Но в том-то и дело...
Они подошли к дому профессора Лорана, и Шамфор замолчал, вглядываясь в
окна, забранные решетками.
- Да, бедняга Лоран! - с горечью сказал он. - Вот так похоронить себя
заживо!
Роже открыл калитку и сообщил, что профессор Лоран уже беспокоится.
- Где ты шатался? - шепнул он, исподтишка толкнув Альбера в бок. -
Девочку, что ли, встретил?
- Иди ты! Девочку, скажешь тоже! - засмеялся Альбер. - А ты что делал?
- Ни за что не угадаешь! - Роже торжествовал. - Я брил Поля!
Альбер поперхнулся от неожиданности. Шамфор обернулся.
- Брил Поля? - переспросил он. - Зачем?
- Профессор попросил, а мне-то что! Да у него там и брить особенно
нечего.
- У Поля за время болезни действительно начали расти усы и борода, -
сказал Альбер. - Правда, очень редкие, жиденькие, но уже довольно длинные
выросли.
- А как он себя вообще чувствует, ваш Поль?
- Ведет себя спокойно, даже гораздо спокойней, чем до всей этой
истории, но, по-моему, психика у него нарушена, - ответил Альбер.
- Хочешь, я тебе скажу насчет Поля? - Роже понизил голос. - Так вот: он
всех ненавидит, кроме Пьера. Или боится. Особенно Мишеля.
- Почему именно Мишеля?
- А я знаю? Ну что ты хочешь от психа!
- Не нравится мне вся эта история. - Шамфор нахмурился. - Будьте
осторожны, друзья, будьте очень осторожны!
...Тусклый красный свет ненастного заката, еле пробившийся сквозь
темно-багровые и фиолетовые тучи, наводнял лабораторию. Колбы и пробирки
на длинных столах, казалось, были наполнены темной кровью, на лицах лежали
красные отсветы и темные полосы. Шамфор, порывисто двигаясь среди этих
зловещих тусклых пятен, словно пробегал сквозь гаснущий огонь.
- Ну, будьте же благоразумны, Лоран! - говорил он, то прижимая руки к
груди, то возмущенно вскидывая их к потолку. - К чему все это приведет?
Разве демонстрация для вас - самоцель, разве кричащие заголовки и
эффектные фотографии в газетах могут вас по-настоящему удовлетворить? Да и
почем вы знаете, что среди потрясенных зрителей не окажутся какие-нибудь
влиятельные идиоты или жулики, которые начнут ставить вам палки в колеса
или шантажировать вас? Вы что, не знаете, как это бывает? И как вы можете
выдержать этот собачий лай и укусы, вы, в теперешнем своем состоянии?
- Этого может и не быть, - тихо отозвался профессор Лоран; он сидел в
кресле, устало откинув голову.
- Ну, допустим, этого не будет. Допустим, что все пройдет как нельзя
лучше. Что тогда?
- Тогда? Деньги... помощь государства... организуют лабораторию...
- Лоран, не будьте ребенком! У государства нет денег на такие штуки.
Вам придется рассчитывать либо на частные субсидии, либо на помощь
американцев. И можно себе представить, на каких условиях вам предложат эту
помощь! Да они и вас-то самого сумеют вскоре оттереть от дела, особенно
если вы будете болеть.
- Что же вы предлагаете? - так же тихо спросил профессор Лоран; лицо
его было в тени.
- То, что вам советуют ваши помощники: лечиться и отдыхать, а потом со
свежими силами готовить Франсуа к демонстрации и самому готовиться ко всем
трудностям и неожиданностям, которые начнутся после демонстрации.
- Хорошо, я подумаю, - без выражения сказал профессор Лоран.
- Вам пора делать укол. - Мишель подошел со шприцем в руке. - Темнеет.
Почему мы не зажигаем света?
- Зажжем скоро, Мишель. - Профессор Лоран закатал рукав блузы. - Мне
надоел электрический свет.
Мишель посмотрел на него своим странным, холодным и пристальным
взглядом.
- Обстановка лаборатории стала для вас отрицательным, раздражающим
фактором, - заявил он. - Здесь вам будет очень трудно-выздороветь.
- Хорошо, хорошо, - нетерпеливо сказал профессор Лоран. - Иди, займись
чем-нибудь. Или просто посиди.
- Нелепо сидеть в темноте, когда есть свет и когда столько работы, -
бесстрастно проговорил Мишель.
- Ох, и надоел ты мне со своей логикой классного наставника! - сказал
профессор Лоран. - Ну, зажги лампу у себя на столе...
Некоторое время все молчали. Когда в углу загорелась лампа под зеленым
матовым абажуром, стало видно, что в комнате совсем темно.
- Может, Роже угостит нас чаем? - сказал профессор Лоран. - С тех пор
как я перешел на обычную пищу, у меня появились давно забытые прихоти.
Вчера ночью мне вдруг неудержимо захотелось паштета, запеченного в
тесте...
- Роже приготовит такой паштет, если вы хотите, - серьезно предложил
Альбер. - Он, по-моему, все умеет.
Он пошел за чаем. Шамфор сказал:
- Чудесный парень. Вообще вам повезло, дорогой. Такие помощники!
Неужели вы действительно боитесь оставить на них лабораторию?
- Не в этом дело, вы же знаете, Шамфор... Просто я не смогу сейчас
отдыхать. Можете вы это понять? Не выйдет у меня...
- Не выйдет только потому, что вы так себя настроили.
- Хотя бы и поэтому. Не все ли равно?
- Да ну вас, Лоран! - с досадой сказал Шамфор. - Вы как мальчишка,
право!.. Ладно, мне надоело вас уговаривать. Хотите кончать самоубийством
- кончайте, и черт с вами!
- Не говорите чепухи, Шамфор, вы же знаете, что я вовсе не собираюсь
кончать самоубийством. Посмотрите лучше Франсуа. Зажги свет, Мишель.
- Раньше покажите мне Поля, - сказал Шамфор. - Зачем вы его брили,
кстати?
- А, вы уже знаете? Да просто он выглядел очень уж неприятно с этой
длинной реденькой щетиной. Поль, подойди сюда!
- Давно у него появилась растительность на лице? - спросил Шамфор,
разглядывая Поля, который безучастно стоял перед ним, слегка ссутулившись.
- Всего два дня, но росла очень бурно.
- Как ты себя чувствуешь, Поль? - спросил Шамфор.
Поль не ответил. Шамфор повторил вопрос.
- Не знаю, - безучастно сказал Поль. - Спина болит. Хочу спать.
- Он опять очень быстро растет, - вмешался Мишель. - За неделю вырос на
два сантиметра. И голос у него изменился, стал ниже тоном.
- Почему ты мне об этом не говорил? - спросил профессор Лоран.
- Это было отмечено во вчерашней сводке, - удивленно сказал Мишель. -
Вы не помните?
- Теперь вспомнил... Чем ты это объясняешь?
- Мне ведь приходится давать ему стимуляторы в лечебных целях. Правда,
я даю гораздо меньшие дозы, чем для опытов, но, вероятно, это и есть
причина.
Шамфор продолжал осматривать Поля.
- Он изменился. Я бы сказал, что он возмужал, хотя я его видел всего
неделю назад. Но очень слабенький. На воздух его нельзя выводить, хотя бы
в садик?
- Луизе будет тяжело...
- Ну, Луизу можно попросить не глядеть в окно на этот час-полтора...
- Надо подумать... - вяло проговорил профессор Лоран. - В самом деле...
- Полю воздух не поможет, - заявил Мишель, снова отходя к своему столу.
- Он неудачен, его надо переделать.
Поль на секунду поднял глаза. Зрачки его так расширились, что глаза
показались черными. Быстрая судорога скользнула по его истощенному лицу.
- Поль, ты не слушай. - Шамфор положил руку ему на плечо и
почувствовал, что Поль инстинктивно дернулся. - Мишель шутит. Никто тебя
не будет переделывать. Ведь правда, Лоран?
- Правда, - рассеянно пробормотал профессор Лоран.
- Вот видишь! Иди полежи, тебе надо отдыхать, - Шамфор ласково погладил
руку Поля. - Ты устал, потому что быстро растешь.
Поль снова поднял глаза. На этот раз он смотрел прямо на Шамфора.
- Ты плачешь? - поразился Шамфор.
Поль вдруг сел на пол у ног Шамфора, прижался щекой к его руке.
- Не уходите, - зашептал он, давясь слезами. - Вы хороший, я вас буду
всегда любить. Меня никто больше не любит, кроме Пьера, и я никого не
люблю. А Мишель хочет меня убить, и профессор тоже, вы им не верьте.
- Лоран, вы что, не слышите? - прошипел Шамфор.
Профессор Лоран устало покачал головой:
- У Поля все еще не прошла болезнь. У него бредовые идеи.
- С вами тут кто хочешь начнет бредить! - взорвался Шамфор. - Зачем вы
позволяете своему любимцу запугивать этого бедного мальчика? Что это, в
конце концов, за нелепая болтовня о переделке!
- Мальчика? - переспросил Лоран. - Вы сказали: мальчика?
- А что он, по-вашему, - девочка, что ли? Конечно, это мальчик,
слабенький, больной, а вы с ним обращаетесь, как с подопытным кроликом!
- Вы с ума сошли, Шамфор. По-вашему, я жесток с Полем?
- Почти так. Вы слишком равнодушны к нему. И Мишель...
- Мишеля я убью, - вдруг заявил Поль. - Он злой. У него нет сердца.
Шамфор опять положил ему руку на плечо.
- Нельзя так говорить, мальчик. Мишель заботится о тебе, лечит тебя...
- Если б не я, ты бы умер, когда наглотался таблеток. Ты это знаешь? -
спросил Мишель, подходя к Полю и глядя на него сверху вниз.
- Знаю. Ты лечишь меня потому, что боишься профессора. - Поль теснее
прижался к Шамфору; он дрожал. - Ты хочешь меня убить.
- Это нелепо. Переделать не значит убить. Я хочу, чтоб тебе было легче.
У тебя ведь все время болит спина. А тогда ты будешь вполне здоров, как я.
- А я не хочу быть таким, как ты! У тебя нет сердца.
- Я тебе объяснял, что глупо так говорить. У меня есть сердце, и оно
лучше, чем твое. Гораздо прочнее и надежнее.
- Ну и пускай, - упрямо сказал Поль, по-детски оттопыривая губы. - А я
не хочу такое, как у тебя. Пусть будет мое.
- Мишель не может тебя переделывать, ты это знаешь, - сказал профессор
Лоран. - Могу только я. А я не собираюсь делать тебе операцию. Разве ты
мне не веришь?
Поль не ответил. Шамфор погладил его по мягким взъерошенным волосам.
- Иди полежи, мой мальчик. Пойдем, я тебя провожу. - Шамфор встал. -
Никто не хочет тебе вреда. Никакой операции тебе не будут делать, ты же
слышал. Мишель тоже хочет тебе пользы, и ты на него не сердись.
Они ушли за ширму. Мишель неодобрительно смотрел им вслед.
- Дюкло, что вы стоите у двери? - спросил профессор Лоран.
Альбер отошел от двери и поставил поднос с чаем и печеньем на стол.
"Значит, Роже прав, - думал он. - Как всегда, прав. Ну, и нюх у него!"
Шамфор вышел из-за ширмы.
- Вы слышали? - обратился он к Альберу. - Ну, Лоран болен, а вы-то все
куда смотрели?
- Я не замечал ничего, - сознался Альбер, краснея. - Поль и до болезни
был неразговорчив, а теперь и вовсе замолчал. Я просто ушам не поверил
сначала, когда услышал, как он разговаривает.
- Это потому, что вы не подобрали к нему ключа. Да вы и не пробовали, я
уверен. Ведь никаких тут сложностей нет. Вообразите себе, что это
подросток, измученный болезнями и неправильным воспитанием. Вы что, не
видели таких?
- Хорошо, я это учту, - сказал Альбер, разливая чай. - Мы будем с ним
разговаривать почаще, постараемся его успокоить.
- Шамфор, пейте чай. - Профессор Лоран уселся за стол, отломил кусок
печенья. - Это что, Леруа сам делает такие вкусные штуки?
- Вы считаете, что тут не о чем разговаривать? - спросил Шамфор.
- Ничего подобного. Просто мне очень хочется чаю... - Он сделал большой
глоток. - Чудесный напиток!
Шамфор уткнулся в свою чашку.
- Послушайте, Шамфор, - сказал после паузы профессор Лоран. - Вы должны
меня понять. Я действительно очень болен, а вернее, смертельно устал. У
меня уже не хватает сил. Я сейчас могу рассчитывать на одно: удачно
провести операцию Франсуа. Ну, и устроить демонстрацию опытов перед
аудиторией. А потом отдыхать и лечиться. Поэтому я и недосмотрел насчет
Поля. Хотя вы, по-моему, преувеличиваете. Он болен психически, и его
отношение к Мишелю имеет характер мании.
- Чепуха! - буркнул Шамфор, с шумом отхлебывая чай.
- Ну, пусть чепуха. Все равно, вы же видите, что я не могу оставить
лабораторию, когда тут такое творится.
- Вы могли бы взять Поля с собой, - неожиданно сказал Шамфор.
- Поля? - усмехнулся профессор Лоран. - Что за идея! Хорош был бы
отдых... Нет уж, если ехать вдвоем, то с Луизой.
- Хорошо, что вы хоть по такому поводу вспомнили о Луизе.
- Не говорите чепухи, Шамфор. Я вовсе не только по этому поводу помню о
Луизе.
- Хорошо. Поля я могу взять к себе. У меня он быстрее выздоровеет.
Профессор Лоран с недоумением посмотрел на него:
- Ничего не понимаю! Что это вы так взялись за Поля?
- Что ж тут непонятного? Мне его жаль. Ласковое беззащитное существо.
- Ну, знаете! Когда это ласковое беззащитное существо схватит вас за
горло, вы перемените мнение! Он опасный сумасшедший.
- Тише! - попросил Шамфор, оглядываясь на ширму. - Можно подумать, что
вы никогда не бывали в психиатрических лечебницах, Лоран. Для самых
опасных безумцев ласковое отношение кое-что значит. А Поля я берусь за
месяц-другой совершенно вылечить. Да и физически он будет крепче... Вы
просто его запустили. Мишель вбил себе в голову, что Поля надо
переделывать, а вы, должно быть, внутренне с ним давно согласились...
- Ну, уж не знаю... - с сомнением сказал профессор Лоран. - Если вы в
самом деле соглашаетесь взять Поля к себе...
- При условии, что вы уедете отдыхать! - живо ответил Шамфор.
Профессор Лоран откинулся на спинку стула и засмеялся:
- Да вы просто шантажируете меня, Шамфор!
Из-за ширмы показалась голова Поля. Он делал непонятные гримасы, моргал
глазами. Альбер первым заметил его.
- Ты что, Поль? - тихо спросил он, подойдя к ширме.
Поль сейчас же спрятался.
- Позовите его, - прошептал он, указывая на Шамфора. - Мне нужно с ним
поговорить...
Шамфор пошел за ширму. Поль вцепился в него горячими дрожащими руками.
- Возьмите меня к себе! - шептал он. - Вы добрый, вы хороший, возьмите
меня к себе, я здесь боюсь! Возьмите меня и Пьера!
- Пьера? - Шамфор поглядел на темную неуклюжую тушу: Пьер ткнул себя в
грудь и кивнул головой. - Но, мой мальчик, Пьера я никак не могу взять.
- Почему? - с отчаянием спросил Поль. - Пьер хороший. Он очень хороший.
Он будет вас слушаться, правда, Пьер?
Пьер опять закивал и ударил себя в грудь.
- Поль, ты похож на человека, а Пьер - нет, - мягко сказал Шамфор. -
Его нельзя отсюда уводить. Я не могу его взять с собой.
Поль посмотрел Шамфору в глаза и понял, по-видимому, что он говорит
правду. Он еще с секунду постоял, потом, как подрубленный, упал на кушетку
и уткнул лицо в стиснутые руки. Шамфор тронул его за плечо.
- Разве ты не можешь на время расстаться с Пьером? - спросил он.
Поль не отвечал. Плечи его тряслись от беззвучных рыданий. Шамфор,
очень расстроенный, вышел из-за ширмы.
- Надо дать ему что-нибудь успокаивающее, - сказал он.
- Ему пора вливать серпазил, - отозвался Мишель. - Дать ему еще
таблетку Т-24?
- Попробуй, - сказал профессор Лоран. - Дюкло, помогите Мишелю.
Шамфор тоже пошел за ширму. Но Поль не сопротивлялся. Бледный, с
застывшим лицом, он покорно проглотил таблетку и позволил сделать себе
вливание. После этого он лег и повернулся лицом к стене. На Шамфора он
даже не взглянул.
- Что у вас делается тут, Лоран? - спросил Шамфор после долгой паузы,
обводя рукой лабораторные столы. - Над чем вы, собственно, работаете?
- Главным образом проверяю действие стимуляторов и витаминов на
различные ткани. Я начал было выращивать новую кожу для Поля - вы видите,
какой он пятнистый, - но сейчас это уже ни к чему. Он не перенесет такой
сложной, многоступенчатой операции. Да и результаты, мне кажется,
сомнительны.
- А если на лицо Франсуа дать трансплантаты живой ткани, а не
пластмассу?
- Да не получается у меня с кожей, - сказал профессор Лоран. - Вы же
видите, у Франсуа тоже какой-то странный оттенок. И приживляться кожа
будет дольше. Уж лучше пластмассу.
- Как знаете... И это все, что вы делаете?
- Да. Я главным образом занимаюсь опытами на них. - Профессор Лоран
показал на Мишеля и Франсуа. - Больше у меня ни для чего не хватает
времени.
- Все это здорово попахивает кустарщиной, Лоран! - Шамфор покачал
головой. - Прямо-таки невероятно: сотворить такие чудеса и так мало
приблизиться к истине! В средние века вас сожгли бы на костре, да и
теперь, я уверен, найдутся люди, которые сочли бы это полезным. А ведь
дьявол науки, которому вы продали душу, только дразнит вас. Я, по крайней
мере, точно знаю схему своего Сократа, а вы? Что вы знаете о своих
созданиях?
- Вы все упрекаете меня за то, что я не шел обычными путями, - сказал
Лоран. - Вам хочется, чтоб я обязательно прошел по каждой ступеньке. А
если мне некогда?
- Да, пожалуйста, прыгайте хоть через десять ступенек, если сил хватит!
Но не пытайтесь ходить по перилам! Разобьетесь вдребезги и даже рассказать
не успеете, что вы увидели. Ведь не расскажете, а?
- Мишель ведет записи. Он все знает и помнит лучше меня.
- Мишель знает не больше того, что вы помогли ему узнать. Он не может
самостоятельно разработать и продолжить ваши концепции. Чем он лучше
Сократа? В этом отношении - немногим. Во всех других отношениях он намного
слабее Сократа. Ну что такое человек? Вы же сами знаете, какая это
несовершенная машина. Работает медленно, устает легко, пороги рецепторов у
него грубы. Он не имеет органов чувств для электричества, магнетизма,
ультразвука, радиации. А электронному роботу можно все это придать.
Интеллект Мишеля уж никак не выше интеллекта среднего человека. Память и
работоспособность? Я знал людей с такой же великолепной памятью. А насчет
того, что он почти не устает... вот посмотрите, как это "почти" вырастет
понемногу до обычной человеческой нормы! Он в таком виде существует всего
каких-нибудь два года и все время усложняется и запутывается!
- Чего вы напустились на Мишеля? - усмехаясь, сказал профессор Лоран. -
Если даже все то, что вы говорите, святая истина, это еще не порочит всего
замысла. Ведь это же только первые шаги - и в каких условиях!
- А у меня не первые шаги, что ли? - возмутился Шамфор. - Будьте
справедливы, Лоран! И смотрите истине в глаза - дело не только в условиях!
- Может быть, и не только в условиях. Я мог допустить даже самые грубые
просчеты. И все-таки вы не правы. Электронная кибернетика не решит всех
вопросов. Человек должен сам совершенствоваться, иначе ему будет трудно
жить в том мире сверхскоростей и чудовищной энергии, который он сам
создает.
- Ну, это, конечно, правильно, - сказал Шамфор, вздохнув. - Человеку
уже сейчас становится трудновато. Но и тут почти всегда выручат роботы,
даже не такие, как Сократ, а обычные, более примитивные. Я вовсе не
сторонник тех, кто считает, что идеал - это полное устранение человека из
производства. Но мы ведь живем на заре электроники, помните! Мы еще плохо
представляем себе, какую роль она будет играть в нашей жизни, как она
облегчит и упростит очень и очень многое. В том числе и вашу задачу.
- Разумеется! - насмешливо сказал Лоран. - И мою задачу! Биологи и
физиологи должны ждать, пока ее величество физика не разрешит им: "Вот
теперь, ребятки, еще один шаг вперед. Но не больше".
- Да бросьте вы, Лоран! Какой смысл считать, кто раньше, кто позже,
когда успех одного все равно зависит от других, идущих с ним рядом. Мы
пока не знаем, какие физические явления лежат в основе работы мозга. Пока!
А когда узнаем, вы сможете проделывать свои эксперименты с электродами не
на ощупь, не вслепую, как сейчас. И смешно обижаться, честное слово! Не
обижаются же физиологи на физиков за то, что они изучили законы
преломления света в линзах и этим помогли понять устройство глаза!
- Вы скажите вот что: нужно человеку переделывать самого себя или не
нужно?
- Нужно. Только я думаю, что по-настоящему такая переделка будет
возможна лишь при другом общественном устройстве. Без войн и эксплуатации.
- Шамфор, что это с вами! - Профессор Лоран смотрел на него с искренним
изумлением. - Вы просто помешались на политике.
- А вы - на политической слепоте! - Шамфор вскочил. - Знаете, Лоран, я
пойду, а то мы поссоримся! Мне и пора, кстати.
- Ну, сядьте! - Профессор Лоран встал, положил ему руки на плечи. -
Нельзя же нам так расставаться. Не будем говорить о политике, вот и все.
Разве мы что-нибудь понимаем в цивилизации, которую сами создали?
- Если уж не говорить о политике, так не говорить, - проворчал Шамфор,
садясь. - Можете быть уверены, что в ваших рассуждениях нет ни капли
оригинальности. Вы повторяете чужие слова и прикрываетесь ими от
действительности.
- Ну, пусть будет так! - согласился профессор Лоран. - Пусть будет
по-вашему, Шамфор. Если б вы только знали, до чего мне все это
безразлично! Чужие слова... мои слова... мне сейчас просто не до этого,
доймите, чудак! Скажите мне лучше вот что: почему вы отрицаете мой путь?
Ведь, по существу, вы его осуждаете? С самого начала было так, еще когда
мы работали с Сент-Ивом.
- Ваше дело было переубедить меня и всех скептиков! - пожав плечами,
сказал Шамфор. - Но вы этого не сделали, а только окончательно запутали
все дело. Представьте, например, что геолог отправился в Гималаи искать
какое-то ценнейшее месторождение. Он долго бродил в опасных и совершенно
неисследованных местах, истратил массу сил и в конце концов поймал живого
снежного человека... Сенсация! Все потрясены! Ну, а как же все-таки с
ценнейшим месторождением? Да по-прежнему! Этот геолог так ничего и не
узнал: он увлекся погоней за снежным человеком.
- Остроумно, ничего не скажешь! - засмеялся профессор Лоран. - Но я
решил не обижаться. Я хочу добиться ответа. Ведь не можете же вы всерьез
считать, что принципы работы головного мозга способны постичь только
физики, что химикам и физиологам тут делать нечего? Ну, пускай я
действовал неправильно, пускай я гнался за внешними эффектами, как вы
считаете. Но это моя личная ошибка, и она не порочит всего пути в
принципе. Как же можно обойтись без физиологических опытов с мозгом? И при
каких условиях можно добиться лучших, более точных результатов? Опыты на
живых, здоровых людях? Это практически нереально. Исследование мозга
только что умерших? Но необратимые изменения в нервных тканях наступают
уже через три-четыре минуты после смерти. Опыты на животных? Но Павлов уже
дошел здесь почти до предела, многого к его выводам не прибавишь. И ведь
он сам хорошо понимал все несовершенство этих опытов. Вы же знаете, как он
жаловался на то, что мозг при опытах жестоко травмируется и изучается уже
в патологическом состоянии. Операция - травма, заживление раны - травма,
рубец - новая травма, да и какая подчас серьезная: почти у всех собак
Павлова начинались при образовании рубца судороги, потому что рубец
стягивал, давил, калечил мозг." Как же при таких условиях изучать работу
сложнейших, легко ранимых нервных функций? Это же все равно что отрезать
человеку ногу, а потом пробовать судить о его походке или о способностях к
танцам! Не говоря уже о том, что психика человека несравнима по сложности
с психикой собаки... Что же еще? Попытка отводить биотоки от нервных
центров, раздражая отдельные участки мозга? Но ведь это тоже работа
вслепую. Это все равно что пытаться понять принципы работы вычислительной
машины, следя за тем, как вспыхивают лампы и работают реле.
- А ваши опыты - не травма для мозга? Выращивать мозг сначала в
искусственной среде, в полной изоляции от организма, которым он должен
управлять, то есть не давать развиваться основным его функциям, в том
числе и важнейшему механизму обратной афферентации, - это что означает?
Разве это можно назвать хоть относительно нормальными, не травмирующими
условиями? И, наконец, ваши опыты со вживленными электродами - чем они
отличаются по сути от опытов с отведением биотоков? Разве вы-то не
работали вслепую? Разве вы добились точных, надежно проверенных
результатов?
- Но ведь я добился специализации функций, - тихо сказал профессор
Лоран. - Разве это не ответ - Мишель и Франсуа?
- Послушайте, Лоран, но ведь это единичные случаи, а не серия
экспериментов! Это же может быть случайностью, вы сами понимаете! И потом
- ни Мишель, ни Франсуа не могут служить доказательством хотя бы потому,
что они не представляют собой полноценные человеческие организмы. Это
опять искусственная изоляция от нормальной среды. Живой организм -
нераздельное целое. Снимая или приглушая многие его функции, разве можете
вы не разрушить его естественную гармонию, разве можете сохранить все
богатство и сложность ассоциаций? Развитие одних функций за счет отмирания
других, не менее важных, - это ведь не выход из положения...
- Но, Шамфор, разве в нашем обществе нет специализации функций? Я уж не
говорю о рабочих конвейера, шахтерах или, допустим, о горцах, привыкших к
головокружительным тропам и разреженному воздуху высот. Но ведь длительное
занятие любым трудом влечет за собой усиленное развитие одних функций и
угнетение, а то и полное почти угасание других. Я уж не говорю о себе - от
последствий такой жестокой специализации даже вы пришли в ужас. Но кто
угодно: грузчик или пианист, конторщик или врач - каждый развивает в себе
одно за счет другого. И условия жизни у многих обитателей нашей планеты
так жестоки и неестественны с точки зрения физиологии - ну, и вашей
любимой социологии, что...
- Это казуистика, Лоран. Речь идет о приблизительной норме, а не о
резких и порой ужасных отклонениях от нормы, какое бы распространение ни
приобретали они в нашем жестоком мире. Я понимаю, что люди в гитлеровских
лагерях уничтожения находились в ряде случаев, пожалуй, в еще более
неестественных и ужасных условиях, чем ваши питомцы. Но ведь никому и не
пришло бы в голову утверждать, что режим такого лагеря хоть отчасти близок
к нормальным условиям человеческой жизни.
- Я все-таки вас не понимаю, Шамфор, - сказал после паузы профессор
Лоран. - Что вы хотите доказать? Что я не все открыл, не все проверил, не
все обосновал? А кто это сделал? Ведь даже после великолепно поставленных,
очень тщательно продуманных многолетних опытов Павлова все-таки в
физиологии высшей нервной деятельности осталось бесконечное множество
нерешенных вопросов. Почему же вы так строги именно ко мне?
- Лоран, вы просто хитрите! - возмутился Шамфор. - Ну при чем тут
Павлов? Конечно, его опыты с собаками не дали и не могли дать полного
представления о механизме высшей нервной деятельности человека. Но Павлов,
помимо всего прочего, оставил науке точные, прекрасно разработанные
методы! То, что он применял комплексы раздражителей и анализировал ответы
мозга на эти воздействия, дало возможность изучать алгоритмы работы мозга
как функциональной системы. Ведь именно на этой основе нейрофизиологи
стали добиваться выработки сложных систем условнорефлекторных реакций
вместо одиночных условных рефлексов. И мне, как вы понимаете, очень
помогло то, что сделал Павлов. А ведь его опыты на вид, да и по сути дела,
далеко не так эффектны, как ваши! Но что доказывает существование Мишеля
или Поля, хотел бы я знать? Что это даст науке, кроме самого факта их
существования?
- Мне не хочется больше с вами спорить, Шамфор, я слишком плохо себя
чувствую, - сказал профессор Лоран, полузакрыв глаза. - Да вы, по-моему, и
сами понимаете, что перегнули. То вы говорите, что учитываете условия, в
которых я работаю, а то начисто о них забываете. А ведь эти условия со
счетов не сбросишь, будьте же благоразумны! Вы спрашиваете, что я дал
науке, кроме факта существования Мишеля, Поля и других? А разве этого
факта действительно так уж мало для одиночки? Будьте справедливы, Шамфор!
Кто может больше, пусть делает больше. А я сделал, что мог: доказал
реальность того, что большинство - да почти все! - считают совершенно
невозможным. Я надеюсь, что меня не обвинят в излишнем самомнении, если я
скажу, что это много, даже очень много для одного человека, какие бы
просчеты он при этом ни допустил. Справедливо ли меня упрекать, Шамфор?
Разве я жалел силы, разве я щадил себя? Вы же видите, во что я
превратился!
Шамфор вскочил. Губы его вздрагивали.
- Простите меня, Лоран, я в самом деле дубина и олух, - горячо сказал
он. - Я даже не понимаю сейчас, как я мог... Вы в таком состоянии... и
вообще...
- Да бросьте, Шамфор, - сказал профессор Лоран. - Я слишком устал,
чтобы всерьез волноваться даже из-за самых тяжелых обвинений. Так что не
терзайтесь особенно... Дюкло, налейте-ка ему чаю покрепче.
Некоторое время все молчали. Шамфор, насупившись, смотрел в свою чашку
и тихо барабанил пальцами по ручке кресла. Профессор Лоран, откинувшись на
спинку кресла, не то дремал, не то о чем-то раздумывал; лицо его было в
тени. Альбер не смел поднять глаз: когда спорили Шамфор и Лоран, ему
хотелось встать и уйти, но он так и не решился, а теперь ругал себя за
это.
Шамфор допил чай и начал прощаться.
- Я постараюсь сделать все как можно скорее, - сказал он. - Хотя бы для
того, чтоб вы пораньше разделались с этой операцией и отправились
отдыхать.
- Правильное соображение, - усмехаясь, ответил профессор Лоран.
Шамфор остановился у порога. Он колебался.
- Послушайте, Лоран, - тихо сказал он, вернувшись. - Я все же очень
советую вам: поосторожней с Полем. Не забывайте, что он... ну, что он
человек!
- Вы в самом деле так думаете? - с интересом спросил профессор Лоран.
- А как же еще можно думать? Лоран, ваше поведение в этом смысле не
только жестоко, но и опасно. Будьте осторожны, говорю вам!
- Хорошо, хорошо. - В голосе профессора Лорана был легкий оттенок
нетерпения. - Думаю, что вы порядком преувеличиваете, Шамфор, но обещаю
подумать.
- А в общем, дело ваше, - пробурчал Шамфор и, сутулясь, шагнул через
порог.
- Я хотел бы немного проводить мсье Шамфора. Можно? - спросил Альбер.
- Почему же нельзя? - Профессор Лоран откинулся на спинку кресла и
закрыл глаза.


Шамфор медленно брел к калитке. Он ничуть не удивился, увидев Альбера.
- Решили прогуляться? - рассеянно спросил он.
Альбер пробормотал что-то невнятное.
Лязгнули тяжелые засовы калитки, откуда-то из-за угла рванулся
навстречу теплый сырой ветер. Улица была черная, влажно блестящая, в ней
расплывались бледными туманными пятнами освещенные окна и ореолы редких
фонарей.
Они долго шли молча. Альбер уже хотел было повернуть назад: ему
показалось, что Шамфор сердится. Но тот, словно что-то вспомнив, посмотрел
на Альбера.
- Вы куда, собственно? - спросил он.
- Так просто... - смущаясь, сказал Альбер. - Хотелось пойти с вами...
- Со мной? - Шамфор улыбнулся, смешно выпятив свои толстые губы. - Ну и
чудак же вы, мой мальчик! В вашем возрасте надо ходить с девушками, а не
со стариками.
- Я не возражаю против девушек, - несколько ободрившись, сказал Альбер.
- Но в данном случае девушки вряд ли мне помогут. Я хотел бы узнать, что
вы посоветуете делать... мне и вообще всем нам.
Шамфор быстро взглянул на него и хмыкнул:
- Самый лучший совет, какой я могу вам дать по этому поводу, очень
прост: бегите без оглядки от Лорана! Но вы такой совет не примете, я знаю.
- Не приму, конечно, - сказал Альбер.
- Ну, а все остальное, что я могу сказать, мало чего стоит. Будьте
осторожны. По-человечески обращайтесь с Полем, да и с остальными тоже.
Одергивайте Мишеля, не давайте ему командовать. Но и тут будьте осторожны,
не раздражайте его.
Альбер долго думал.
- А почему все так сложилось у профессора? Почему он сам не понимает,
что делается с Полем, например?
- Ну, Лорана легко понять! Он долгое время был уверен, что его создания
полностью ему подвластны. Потом, когда начались опыты со стимуляторами и
электропроцедурами и питомцы начали бунтовать, он думал, что вся беда в
неправильной дозировке, непродуманном сочетании средств и так далее. Вот
он до сих пор и не может полностью отрешиться от своих первоначальных
представлений. И не хочет понять, что эти существа стали людьми - пускай
неполноценными, больными или дисгармонично развитыми, но людьми. А из-за
этого может произойти катастрофа. Вы это понимаете?
- Не совсем. Профессор Лоран - гениальный ученый. И не сразу же все это
произошло. Как же так?
- Мой мальчик, вы удивительно наивны. Даже самые гениальные отцы часто
не умеют замечать, что их дети становятся взрослыми. А что касается
науки... бог мой, не только у отдельных ученых, а у целой отрасли науки
иной раз бывают такие удивительные заблуждения... Да вот хотя бы такой
пример: физиологи всего мира, проделывая бесконечное количество опытов над
животными, целые века не замечали очень простой и очень важной функции
нервной системы - обратной афферентации.
Альбер силился вспомнить. Ему было стыдно: до чего прочно позабыты
университетские лекции!
- Обратная афферентация - это... - начал он и запнулся.
- Обратная афферентация, дорогой мой, - Шамфор заговорил гораздо
оживленней, словно обрадовавшись, что удалось переменить тему разговора, -
это сигнализация о полезности действия. Это абсолютно необходимое условие
существования всякой функциональной системы: и живого организма, и
человеческого общества, и автоматически регулируемой машины. Вы не
огорчайтесь, что не можете вспомнить, в чем тут дело: наличие обратной
афферентации хоть никем теперь не отрицается, но до сих пор как-то мало
учитывается. Лоран, конечно, должен был говорить вам об этом в
университете, но...
- Профессор Лоран не вел у нас основного курса, а по лабораторным
занятиям я что-то этого не помню...
- Да говорю вам - ничего удивительного! Я вам скажу, если хотите, в
каких работах можно прочесть о сущности обратных афферентации. А вкратце -
речь идет вот о чем. О рефлекторной дуге Декарта вы, конечно, помните? Ну,
если оставить в стороне его представления о нервах-трубочках, по которым
проходят от мозга к мышцам "животные духи", и тому подобное, то Декарт
более трехсот лет назад с удивительной четкостью обрисовал почти весь
механизм связей центральной нервной системы с окружающей средой: принятие
сигналов через рецепторы, работа анализаторов - и ответное действие.
Человек коснулся рукой горячего предмета, нервы сигнализировали в мозг -
человек отдернул руку. Так? Да, конечно. Но все ли поведение животных, а
тем более человека объясняется этой гениально простой рефлекторной
теорией? Нет, вовсе нет. Ведь что помогает сохранять и продолжать жизнь
отдельного существа или общественной организации? Наличие биологической
полезности его действий, мой мальчик, запомните это. Если б появилось
существо, которое, подобно Грибулю из народной сказки, боясь промокнуть
под дождем, бросалось в воду, а боясь обжечься, лезло в костер, оно бы
долго не прожило и не оставило бы после себя жизнеспособного потомства.
Всякий саморегулирующийся организм обязательно получает информацию о
степени полезности своих действий. Иначе он не сможет правильно
действовать, не сможет существовать. Он должен выбирать из всех вариантов
поведения самый правильный, самый полезный. А судить о том, какое действие
дает наибольший полезный эффект, можно лишь при помощи механизма обратной
связи. Это вам понятно?
- Да, но как же тогда обстоит дело с безусловными рефлексами? - спросил
Альбер.
- Ну, в безусловных рефлексах аппарат обратной афферентации, конечно,
не возникает в результате индивидуального опыта, он закрепляется в нервной
структуре данного вида живых существ на протяжении целых эпох
исторического развития. Мальку или головастику, только что вылупившемуся
из икринки, не надо заново учиться двигаться под водой, так же как
новорожденному ребенку не приходится учиться дышать. Но все условные
рефлексы возникают и закрепляются только при помощи проверки результатов
действия, оценки его полезности...
- А почему же физиологи так долго не замечали совершенно очевидного
факта? Ведь и в работах Павлова, насколько я помню, отсутствует термин
"обратная афферентация".
- Да. Правда, у Павлова есть понятие "подкрепления" условного рефлекса
безусловным, но он неоднократно заявлял, что в основе его работы лежит
рефлекторная теория Декарта. Только за последнее десятилетие русские
ученые дополнили в этом смысле учение Павлова. Почему так долго не
замечали наличия обратной афферентации, спрашиваете вы? Отчасти, вероятно,
играл роль авторитет Декарта. Ведь его рефлекторная теория целые столетия
лежала в основе физиологических опытов ученых всех стран и приносила
громадную пользу. А потом - вы же знаете, что это были за опыты. Прежде
всего - вивисекция. Ну, а как может выбирать наиболее полезные действия
животное, привязанное к операционному столу? В таких условиях механизм
обратной афферентации действовал на холостом ходу. Поэтому его и не
заметили. А заметили теперь, когда начала развиваться кибернетика. Почему?
Да потому что это древнейшее устройство, проверенное природой на
протяжении сотен миллионов лет, широко используется в автоматически
регулирующихся системах. Без обратной афферентации, без анализа полезности
действия никакой автоматической регуляции, конечно, не может быть...
- Значит, у "дуги рефлекса" не три звена, а четыре?
- Даже пять, если хотите. По Декарту рефлекс заканчивается ответным
действием. А на деле существует еще афферентный синтез и вывод из него -
подкрепление прежнего действия или новое действие, признанное более
полезным.
- И в этом существует аналогия между человеком я электронным
устройством?
- Конечно.
- Вы извините, что я так настойчиво допытываюсь у вас, но я, должно
быть, здорово отупел за эти годы. В чем же состоит, по-вашему,
принципиальная разница между человеком и... ну, скажем, между вами и вашим
Сократом?
- Если ставить вопрос так конкретно, на него довольно легко ответить. А
вот в чем разница между человеком и самым совершенным электронным
устройством, какое возможно в принципе - не сейчас, а вообще, - на такой
вопрос, мой мальчик, я затрудняюсь ответить. Пока что у кибернетических
роботов, даже у Сократа, нет сознания, хотя, глядя на Сократа, этому иной
раз не веришь. Но всегда ли будет так, вот вопрос!
- Вы считаете, что в принципе возможно создать устройство, обладающее
сознанием?
- Почему бы и нет? - Шамфор усмехнулся. - Как это сделать, я не знаю.
Но если речь идет о принципиальной возможности... Вы материалист? -
неожиданно спросил он.
- Д-да... конечно... - неуверенно ответил Альбер.
- Ну-с, так что же такое сознание с материалистической точки зрения,
которую я вполне разделяю? Результат деятельности мозга, то есть
высокоразвитой материи. Оно материально? Нет, потому что оно не существует
вне человека. Нет человека или, точнее, нет тех участков головного мозга,
в результате деятельности которых возникает сознание, - нет и сознания.
Может ли быть, что в этот миг, когда мы с вами шагаем под теплым ночным
дождем по улицам Парижа, где-нибудь на бесконечно далекой планете под
голубым, желтым или красным сиянием неизвестной нам звезды материя дошла
до такого уровня развития, что в ней начало зарождаться сознание? Да,
вполне может быть. Теперь - может ли человек искусственным путем создать
материю, настолько усложненную, что она будет способна порождать сознание?
Да, в принципе может...
- Неужели вы так думаете? - воскликнул Альбер, остановившись посреди
тротуара.
- А неужели вы совершенно не так думаете, выйдя из лаборатории Лорана и
шагая по направлению к

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися