Ариадна Громова. Поединок с собой

сторінка №3

т посмотри:
Франсуа вчера рассек мне лоб, и я тут же смочил рану Бисти-3. Боль и
кровотечение прекратились почти сразу, а заживление идет блестяще...
Раймон поглядел на тонкую красноватую линяю, пересекающую лоб
профессора. Так это все, что осталось, от вчерашнего зияющего разреза?
- Наркоз можно сделать местный, боли не будет... - продолжал профессор.
- Франсуа не сможет сказать, больно ли ему. Ему будет, может быть,
очень больно или вообще плохо, а мы примем это за ярость или двигательное
возбуждение. Это очень опасно. Я сам плохо понимаю Франсуа, даже когда он
в нормальном состоянии. И зачем вам готовить для демонстрации Франсуа,
если он не умеет говорить? Вы же сами считали, что это произведет
отрицательное впечатление.
- Хорошо, но что же мне делать, по-твоему? - серьезно спросил профессор
Лоран. - Готовить Поля?
- Поль тоже не годится, совсем не годится. Неизвестно к тому же, каким
он проснется, как все это на него повлияло... Нет, лучше демонстрировать
меня одного. Если мне станет плохо, можно пустить в ход Т-21. А может
быть, все обойдется спокойно. У меня пока что было только два приступа...
если не считать того, первого периода.
- Возможно, ты прав, - неуверенно произнес профессор Лоран. - Но мне
кажется, что Франсуа можно как следует подготовить к операции... ну,
скажем, за неделю. Наконец, можно рискнуть заодно проделать и операцию на
мозге. Это ведь, в сущности, не так сложно, то, что я решусь с ним
делать...
- Вы боитесь погубить математические способности Франсуа, а рискуете
погубить себя и все свое дело, - бесстрастно сказал Мишель, словно
констатируя факт, а не споря. - Между тем Франсуа, если его привести в
порядок, может быть в высшей степени интересен для демонстрации, даже если
он утратит свой необыкновенный математический талант. Лучше бы взамен
научить его говорить. Он ведь умен - Франсуа, и ему очень мешает немота.
Мы с ним два дня тому назад переписывались по этому поводу целый час. Вы
спали и не знаете. Могу показать вам записи.
Он достал из своего столика два больших листа бумаги, исписанных вдоль
и поперек двумя почерками. Мелкие, четкие, аккуратно выписанные буковки
сменялись угловатыми размашистыми строками.
- Вот. - Мишель показал на фразу, написанную крупными буквами, немного
наискось. - "Если профессор признает, что свободное общение с себе
подобными развивает ум, и если он ценит мой ум, то почему он не дает мне
речи? Он ведь должен понимать, что немота сковывает мой ум и портит
характер? Объясни мне это".
- Ты как-то странно ему ответил, - сказал профессор Лоран, прочитав
дальше. - К чему эти таинственные намеки на какую-то высшую
целесообразность? Ты же хорошо знаешь, что дело обстоит просто: когда я
делал Франсуа, у меня не хватало и материалов, и времени. Да и вообще я не
ожидал, что Франсуа так усложнится. Я считал: это будет нечто вроде живой
вычислительной машины, мозг без эмоций, узко специализированный... Ты мог
все это ему объяснить.
- Не следует внушать им, что вы не всемогущи, - поучительно произнес
Мишель.
Шамфор захохотал:
- Смотрите-ка! Он додумался до идеи бога.
- Бога нет, - сообщил Мишель таким тоном, каким говорят: "Дождь
перестал".
Роже смотрел на Мишеля, вытаращив глаза:
- Ну и тип! Видал ты что-нибудь подобное?
- Никогда не видал, - вполне искренне ответил Альбер.
- Нам обязательно надо обо всем поговорить втроем, - сказал Раймон. -
Это необходимо.
Они говорили шепотом. Мишель продолжал спорить с профессором. Наконец
Лоран, усмехнулся и сказал:
- Я же вам сказал: у Мишеля железная логика, его не переспоришь.
Пойдемте, Шамфор, я хочу познакомить вас с Луизой. Дюкло, через десять
минут ждите нас внизу.
- Вот что, ребята, я пока сбегаю вниз, - заявил Роже, как только они
ушли. - Надо разогреть обед. Луизу пора кормить, да и нам не мешает
перекусить. Тебе, Альбер, я принесу чашку бульона.
Он убежал. Альбер и Раймон подошли к Мишелю - тот кипятил шприц и
готовил ампулы.
- Полю нужно пока почаще давать укрепляющие и тонизирующие средства. Он
очень слаб, - пояснил Мишель.
- Я слушал ваш разговор с профессором, - сказал Альбер. - Насколько я
знаю, вы позавчера предполагали, что профессор и вас будет оперировать. А
вы, как я заметил, противник операций.
Ему показалось, что Мишель трусит, и он хотел проверить, правда ли это.
Мишель спокойно ответил, наполняя шприц:
- Нет, меня не следует оперировать, я уже проанализировал этот вопрос.
Надо применить гормональное и нейрохимическое лечение.
- А профессор какого мнения на этот счет?
Мишель взял шприц и пошел за ширму. Молодые люди последовали за ним.
Альбер наложил резиновый жгут на безвольно обмякшую руку Поля. Мишель ввел
шприц в вену. Поль не приходил в себя, но на щеках его проступил слабый
пятнистый румянец. Пьер неподвижно и понуро сидел в ногах у Поля.
- Профессор считается с моим мнением, - сказал Мишель, выходя из-за
ширмы. - И вообще профессор занят слишком многим, его внимание крайне
рассредоточение. Его занимают и волнуют многие вещи, которых он просто не
должен бы замечать. Я отношу это за счет перенапряжения. Он не может
выключиться, не может полностью сосредоточиться на одном. Это ему мешает.
Мишель медленно двигался вдоль длинных столов с термостатами, колбами и
ретортами, проверял показания приборов, записывал что-то в блокнот.
Говорил он медленно, спокойно, словно с самим собой:
- Вот, например, Сент-Ив. Профессор слишком много о нем думает. О
Шамфоре - тоже. Но это еще понятно: ведь в его работе многое связано с
идеями Сент-Ива и с сотрудничеством Шамфора. Это хорошо, что они
помирились: помощь Шамфора необходима профессору. Надеюсь, что я произвел
достаточно сильное впечатление на Шамфора. Я нарочно стал спорить с
профессором, чтобы показать, что я умею самостоятельно мыслить. Вы
понимаете?
Альбер с изумлением поглядел на Мишеля.
- Вы очень умны и находчивы, - сказал он.
- Да, ум мой развит хорошо, - согласился Мишель. - Но, конечно,
настоящий творческий ум, то, что называется гением, - это свойство
профессора. Я все делаю быстрее и точнее, чем он, я ничего не забываю и не
утомляюсь, как он, - и все-таки, я знаю, он сильнее меня. Но ему надо
лечиться, иначе это может кончиться катастрофой. Он перенапряжен и
рассредоточен. Он думает о массе совершенно различных вещей. Почему его,
например, так сильно интересует мнение Демаре о его работе? Или здоровье
Луизы?
- Позвольте, но Луиза - его жена! - возмутился Раймон.
- Ему вовсе не нужна жена, ему сейчас не до личных дел, - спокойно
отпарировал Мишель. - И вообще у профессора сложные следы в психике. Масса
наслоений! Он вспоминает какие-то совсем бессодержательные эпизоды
детства: например, как он дразнил своего школьного учителя, как купался в
реке. Зачем это все?
- Но ведь вы, кажется, еще более прочно и неразборчиво фиксируете все в
памяти, - заметил Альбер. - Профессор говорит, что вы практически ничего
не забываете.
- Я - другое дело, - сказал Мишель, обернувшись к ним. - Я всю жизнь
провел в лаборатории. Почти все мои воспоминания имеют отношение к делу. А
у профессора в памяти много абсолютно постороннего. И, главное, он не
просто хранит прошлое в памяти: многое продолжает его волновать, выводить
из равновесия. Он волнуется, вспоминая о смерти матери, а ведь это
случилось чуть ли не тридцать лет тому назад. Он волнуется, вспоминая о
войне, о своем участии в... - Мишель запнулся, потом четко выговорил: - в
движении Сопротивления, так это называется.
Раймон и Альбер переглянулись.
- Но ведь человек - это человек, - сказал Альбер. - Вы, если даже
считать, что вы появились на свет вполне сознательным существом, хотя бы в
виде мозга, снабженного зрением и слухом, вы прожили всего четыре года. И
только в лаборатории. А профессор Лоран прожил на сорок лет больше, и
жизнь его была сложной и разнообразной, как и всякая человеческая жизнь.
- Дюкло! - крикнул снизу профессор Лоран. - Мы вас ждем!
Альбер спустился с лестницы. Из кухни выскочил Роже, неся на подносе
три чашки бульона и тарелку с пирожками.
- Выпейте все трое! - скомандовал он.
Шамфор рассмеялся и взял чашку.
- Ну и помощники у вас, Лоран! На все руки мастера, я вижу!
Лоран кивнул. Он с жадностью глотал крепкий золотистый бульон.
- Спасибо! - сказал он, дожевывая хрустящий пирожок. - Я уже совсем
отвык от человеческой пищи. А вы готовите, как в первоклассном ресторане.
- Постойте, Лоран! - вдруг спросил Шамфор. - Вы что же, на одной диете
с ними? - Он кивком головы указал наверх.
- Да. Я решил проверить на себе, насколько это питание обеспечивает
организм необходимыми ингредиентами. А потом как-то привык. Быстрее, во
многих отношениях удобнее... Иногда только хотелось поесть по-настоящему,
и я спускался вниз.
- Нет, вы с ума сошли, Лоран! Есть эту отвратительную кашицу!
- Мне не до гастрономии, Шамфор, уверяю вас, - устало ответил профессор
Лоран. - Я отказался от многих вещей поважнее. И, кстати, ничего
отвратительного в этом питании нет. Вот Дюкло может подтвердить, он
пробовал.
- Я тоже пробовал! - Шамфор нахмурился. - Нет, вы сумасшедший, Лоран.
Ставить эксперименты над самим собой при такой сверхъестественно трудной
жизни... это же... И, наконец, у ваших красавцев нет пищеварительного
тракта, а у вас-то есть! Вам же вредно жить на искусственном питании!
- У Поля тоже есть пищеварительный тракт. Из-за него-то я и начал
проверять эту штуку на себе. Организм ее неплохо переносит. Полю я все
время давал еще глюкозу, витамины и всякие тонизирующие средства.
- Заставляйте его нормально есть три раза в день! - сказал Шамфор,
обращаясь к Роже. - Он губит себя!
- Профессор будет есть три раза в день, чего бы это мне ни стоило! -
уверенно заявил Роже.
Профессор Лоран с интересом поглядел на него:
- Вы мне решительно нравитесь, Леруа.
Они ушли. Роже покачал головой и ухмыльнулся:
- Хм! Я ему нравлюсь, вот как. А мне лично нравится бедняжка Луиза. И
не нравятся все эти штучки за спиной у господа бога. Старику и без того
невесело на небесах, да и нам на земле не лучше...


- Знакомьтесь, - сказал Шамфор. - Его зовут Сократ.
Коричневый гигант, около двух метров ростом, стоял у чертежной доски.
Он мало походил на человека; только руки были человеческие, с гибкими
сильными пальцами.
Сократ не повернулся к вошедшим, он продолжал чертить. Профессор Лоран
и Альбер стали за его спиной, глядя, как на листе ватмана с удивительной
быстротой возникает какой-то непонятный и сложный чертеж.
- Что это? - спросил профессор Лоран.
- Я поручил Сократу рассчитать другую конструкцию робота, подобного
ему. Задача: уменьшить размеры до нормального человеческого роста,
добиться максимального сходства с человеком; для этого, конечно, надо
изменить строение нижних конечностей да и туловища. У Сократа, как видите,
гусеницы вместо ног.
- Вы готовитесь к демонстрации?
- Ну конечно, - Шамфор усмехнулся. - Я тоже, как и вы, хочу пустить
пыль в глаза публике.
- И что же, этот робот, созданный для демонстрации, будет слышать и
говорить?
- Разумеется. Ведь Сократ тоже слышит и говорит. Только он не на все
реагирует. Наш разговор его не касается, и он продолжает чертить. Вернее
всего, он включает внимание, если назвать его по имени. Сократ, когда ты
рассчитываешь закончить работу?
Робот, не отрываясь от чертежа, сказал приятным звучным голосом:
- Мне понадобится еще около часа. Пришлось переделывать схему обратной
афферентации.
- Теперь ты уже решил эту задачу?
- Да.
- Хорошо, продолжай работать...
- Голос у него гораздо приятней, чем у Мишеля, - заметил профессор
Лоран.
- Да, я кое-чего достиг за последние два года, - согласился Шамфор. - И
потом, у Сократа легче было все это сделать, чем у вашего Мишеля. Так как
же вам нравится Сократ? Вот вы, Лоран, так яростно нападали на примитивную
логику машины. Говорили, что электронные устройства построены по принципу
"да-нет", что они не умеют применяться к изменчивой обстановке, лишены
способности к творчеству, фантазии, воли и так далее. Но ведь к Сократу,
как и к тому роботу, которого он проектирует, эти упреки не относятся.
Сократ умеет ориентироваться в самой различной обстановке - ну, я хочу
сказать, в пределах умственного труда, я же не собираюсь заставлять его
ездить верхом или плавать, для этого не годятся его ноги, прежде всего.
Задание, которое он выполняет, я разъяснил ему в общих чертах, - так, как
вы растолковываете мне, что вам нужно. И он сделает все не только во много
раз быстрей и точней, чем я, - он сделает не хуже, чем я, понимаете? А
ведь задача, сами понимаете, творческая.
- Не выношу, когда о машине говорят: думает, понимает, творческое
решение... К чему это очеловечивание? - сказал профессор Лоран.
- Да бросьте, не в словах дело! Что ж нам, вырабатывать специальный
словарь только для того, чтоб не оскорблять ваши нежные чувства? И вы, и я
- мы прекрасно знаем, в чем тут разница, и можете мне не растолковывать,
что электронное устройство моделирует только физические функции мозга,
оставляя в стороне химические и физиологические, а в живом организме все
это взаимосвязано, и так далее. Нам с вами незачем повторять таблицу
умножения. Но все-таки Сократ делает все, что мне от него нужно. И делает
лучше, чем ваши белковые конструкции. Вдобавок, у него идеальный характер,
он не способен на истерики, драки и самоубийства, к чему ваших питомцев
определенно тянет.
Лоран смотрел на темно-коричневые руки робота - гибкие, быстро
двигающиеся.
- В принципе - то же, что у вашего Мишеля, - объяснил Шамфор, поймав
его взгляд. - Пластмасса, искусственные мышцы, полупроводники, миниатюрные
электродвигатели, датчики. Только управляется все это не биотоками живого
мозга, а электронным устройством.
- Он может говорить только о конструкциях?
- Нет, почему же... Правда, я его не тренировал для разговоров на общие
темы. Он ведь делался не для демонстрации. Задайте ему вопрос.
- Сократ, тебе нравится эта работа? - спросил профессор Лоран.
- Я считаю, что эта работа очень полезна, - сказал робот.
Шамфор засмеялся:
- Уклончивый ответ! Так вам и надо, Лоран, не очеловечивайте его.
Кстати, что ответил бы ваш Мишель на такой вопрос?
- Эти эмоции ему вполне доступны. Интерес к работе, жажда знаний,
желание искать истину...
- И честолюбие. И властолюбие, - добавил Альбер.
Профессор Лоран резко повернулся к нему:
- Что?! С чего вы это взяли, Дюкло?
Альбер смутился:
- Я это заметил. Это же видно. Может быть, он это не вполне сознает. Но
в мыслях он соперничает даже с вами.
- Со мной? - недоумевающе повторил профессор Лоран. - Да вы бредите,
Дюкло!
- Мальчик прав, мне кажется, - вмешался Шамфор. - И что вы так
удивляетесь, не пойму. Ведь это вполне человеческие качества. А ваш Мишель
не машина.
- Думаю, что вы фантазируете и неверно оцениваете некоторые рассуждения
Мишеля, - сказал профессор Лоран. - Я примерно понимаю, о чем идет речь:
что я разбрасываюсь, устаю, плохо сосредоточиваюсь...
- Да. Что вы слишком много помните... детство, войну и так далее.
- Ну, это уже зависть неполноценного существа. Ему-то что помнить,
бедняге, кроме лаборатории да книг, которые он читал? Но это не значит,
что он жаждет власти и славы... Ладно, мы еще поговорим об этом... Ну,
Шамфор, так в чем же особенность вашего робота?
- Пластические нейроны, - сказал Шамфор. - Они способны изменять свои
логические свойства в зависимости от того, чем занимается в данное время
робот. Мне-то он нужен прежде всего как конструктор, и я вовсе не
собираюсь много экспериментировать с ним. Но эти пластические нейроны
удивительно емки, нервные сети, составленные из них, невероятно сложны. И
Сократ может обучиться чему угодно. Я могу сделать его физиологом,
специалистом по древнегреческой литературе или железнодорожным
диспетчером. Он выучится всему гораздо быстрей и прочней, чем человек. Он
сможет действовать, как я говорил, в изменчивой обстановке,
приспосабливаясь к ней, на ходу меняя свое решение или выбирая новые пути
для его осуществления. Селективная способность у него развита даже
сильней, чем у человека: он очень экономно отбирает то, что ему нужно, из
потока внешней информации.
- При такой сложности у него, конечно, бывают неожиданности в
поведении?
- Бывают. Но сказываются они куда более безобидно, чем у ваших
питомцев. Был случай, когда Сократ целый день говорил только по-русски. Он
свободно владеет еще английским и немецким: на этом я проверял его
способность обучаться, а кроме того, он должен следить за литературой по
специальности. Читает он очень быстро и делает для меня сводки. Да, я
знаю, так же как Мишель - для вас... Так вот, он начитался русских
технических журналов и почему-то на время разучился говорить
по-французски. По-русски я не понимаю, так что день был испорчен. Потом я
сообразил: он-то ведь меня понимает. Дал ему задание, он начал чертить и
проработал до вечера. К утру у него все наладилось.
- Сократ, почему ты говорил по-русски? - спросил профессор Лоран.
- Этого я не знаю, - сказал робот. - Это случайность.
- Конечно, он не знает. Не задавайте таких нелепых вопросов, Лоран.
Лучше скажите: какое впечатление производит на вас Сократ?
- Великолепное создание, что и говорить. Но это все же другой путь...
- Конечно, другой... Но согласитесь, что те успехи, о которых вы
мечтаете, достигаются на этом пути быстрей и верней, чем на вашем...
- Дело в принципе, а не в наличии успехов, - хмуро сказал профессор
Лоран. - Вы же знаете, в каких условиях работал я, особенно в последние
три года. А если б у меня была такая лаборатория, как у вас, с таким
штатом? Хотя, честно говоря, для моих дел и такой лаборатории мало. В
конце концов, Шамфор, вы идете по проторенному пути. Электронных роботов в
наши дни делают повсюду. Помните, мы с вами читали о роботе, которого в
Советском Союзе сделали школьники? А мои опыты...
- Господи, Лоран, не считайте меня дубиной! Разве я не понимаю? Да, вы
человек подлинно гениальный, вы далеко обогнали современную науку. Да, вы
ведете жизнь героя и мученика, вы губите себя, работая сверх сил и
искусственно подхлестывая мозг. Но во имя чего? Лоран, человек есть
человек. Он прекрасен, да, он гениален, он все глубже проникает в тайны
природы. Но он и силен, и слаб. Стремления его духа далеко превышают его
физические возможности. Ему понадобилось умение добывать огонь и делать
орудия из камня. А потом ему понадобились колеса, рычаги, самолеты, и
электричество, и ядерная энергия, и полупроводники, и кибернетика. Как ни
тренируй руки, они не поднимут такого груза, который шутя поднимает
башенный кран. Как ни упражняйся в беге, поезд не обгонишь. И летать не
будешь без самолета, и на расстоянии не поговоришь без телефона или радио.
Нет, Лоран, не вам бы шарахаться от нашей кибернетики, вы ей слишком
многим обязаны.
- Да, я знаю... - пробормотал профессор Лоран.
- Вы знаете, да... Вся беда в том, что у вас архаическая психика,
Лоран. Вы из тех, кто считает в глубине души, что человеку унизительно
происходить от обезьяны. Вот вам и хочется во что бы то ни стало помочь
человеку превзойти машину...
- Не говорите чепухи, Шамфор! - вспыхнул профессор Лоран. - Совсем не в
этом дело! Разве вы не понимаете, что если мы научимся воздействовать на
мозг, развивать его способности в нужном направлении, то это откроет путь
к созданию идеального человечества, содружества мудрецов и поэтов,
избавленного от всех моральных уродств и несовершенств духа!
Шамфор взмахнул руками и уставился на профессора Лорана. Его смуглое,
негритянского типа, лицо потемнело от прилива крови.
- Мой бог, что за идеи! Лоран, не будьте олухом, вы же воевали, вы были
в маки!
Профессор Лоран, наоборот, побледнел еще больше, так что даже губы
побелели.
- А при чем тут маки? - спросил он сдавленным голосом.
- Да при том! Гитлер, например, в юности рисовал, правда, говорят,
довольно паршиво. Так что ж, по-вашему, если б усилить его способности к
рисованию и сделать его хорошим живописцем, то второй мировой войны и не
было бы?
- Но ведь я говорю не только о развитии талантов. Вообще можно и нужно
помочь человеку с детства избавиться от всяких неправильностей. Хорошие
качества есть в каждом человеке, их нужно развивать...
- Это вы все выдумали, сидя взаперти в своей клетке! - решительно
заявил Шамфор. - Нет, серьезно, Лоран, если б вы жили по-прежнему
нормальной жизнью, вам бы и в голову эта чепуха не пришла. Сказали бы вы
об этом Сент-Иву... Да что говорить!
- Объясните же, что вы находите нелепого в моих идеях? - спросил
профессор Лоран.
Альбер видел, что у него дрожали губы; он прислонился к стене. Шамфор
тоже заметил это.
- Лоран, успокойтесь! - сказал он. - Ну, сядьте вот сюда, в кресло.
Так... дайте пульс... К черту ваш Сиаль-5, я вам сейчас сделаю укол.
Он вышел из кабинета. Альбер сел возле профессора, с тревогой глядя на
его полураскрытые посиневшие губы.
Робот вдруг отвернулся от чертежной доски и двинулся к ним. Альбер
невольно вскочил. Темно-коричневый блестящий исполин двигался на своих
гусеницах с удивительной легкостью.
- Вам что-нибудь нужно, Сократ? - спросил Альбер.
- Мне нужна стенограмма симпозиума нейрофизиологов и кибернетиков,
проходившего на медицинском факультете в октябре прошлого года, - ответил
Сократ своим приятным, баритонального тембра, голосом.
Альбер принужденно улыбнулся и сел. Робот прошел к книжному шкафу,
стоявшему в углу, достал толстый том в темном переплете, нашел нужную
страницу и задумался. Альбер внимательно наблюдал за ним. Робот снова
полистал стенограмму, потом вернулся к прежней странице. Вошел Шамфор,
неся шприц.
- В чем дело, Сократ? - спросил он.
- Мне кажется, лучше будет иначе расположить фосфатные электроды.
Профессор Грин на симпозиуме высказал мысль, что...
- Сократ, делай как знаешь. Решай сам, - перебил его Шамфор. - Ну-ка,
Лоран, давайте вашу руку.
Робот положил стенограмму на место и вернулся к чертежу. Лоран
усмехнулся.
- Если вы хотели поразить меня, Шамфор, вы этого добились, - тихо
сказал он. - Ваш Сократ просто чудо. Я не поверил бы, если б мне
рассказали. Это ничуть не похоже на всех обычных роботов с их удручающе
прямолинейной, школьной логикой, с полным отсутствием воображения и
свободы выбора. Я поздравляю вас от всей души. Мы с вами не виделись
меньше двух лет, и за такой короткий срок такие успехи...
- Лоран, не говорите, сидите спокойно. У вас тоже поразительные успехи,
да еще и в одиночку...
- Я буду молчать и слушать. А вы мне пока объясните, почему вы так
решительно отрицаете мои идеи.
- О боже мой! Да если вам пожить хоть месяц подальше от лаборатории, вы
и сами поймете, до чего это все нелепо... Хорошо, хорошо, не сердитесь, я
попробую объяснить вам, что дважды два - это все-таки четыре, а не лампа.
Допустим, что можно действительно научиться управлять развитием мозга,
искусственно усиливать способности, создавать добродетели и уничтожать
пороки. Признаюсь, я не очень-то верю в такую возможность, но - допустим!
Кто же будет осуществлять такой контроль над сознанием всего человечества,
как, по-вашему, Лоран? Сказать вам кто?
- Говорите, - сказал профессор Лоран, закрывая глаза.
- Да, конечно, те, в чьих руках власть! Капиталисты, Лоран, боссы
войны, а может быть, и фашисты! Что вы, черт возьми, не видите, как
устроен наш мир? Забыли гитлеровские крематории, забыли Хиросиму? Кому
попадет в руки сказочная сила, если она будет открыта вами?
- Об этом я-не думал, - сказал профессор Лоран, не открывая глаз.
- Как же можно не думать о последствиях того, что мы делаем?
- А вы? - Лоран не шевелился. - Вашего Сократа не могут использовать
боссы войны?
- Конечно, могут. Но Сократ - всего только робот. Он не дает своему
обладателю власти над сознанием людей. А ваши опыты со стимуляторами, с
нейрохимией, с токами высокой частоты, если их направить по такому пути, о
котором вы мечтаете, если за них возьмется хорошо финансируемая
лаборатория... Бог мой, Лоран, неужели вы не понимаете, что это, пожалуй,
опасней, чем водородная бомба!
Профессор Лоран долго молчал.
- Может быть, вы и правы, Шамфор, - устало сказал он. - Все это надо
обдумать. Но как вы-то, при таких настроениях, продолжаете работать?
Шамфор развел руками:
- Ну что поделаешь, дорогой мой! Я, как и большинство людей, надеюсь на
лучший исход, вот и все. Я, по-видимому, неисправимый оптимист...
- Я бы не назвал вас оптимистом...
- Не назвали бы? Знаете, Лоран, вы действительно сумели начисто
изолироваться от жизни. Вот послушайте, что пишет один умный и порядочный
человек. - Он достал из шкафа небольшую книжку. - "Те из нас, кто
способствовал развитию новой науки - кибернетики, находятся, мягко говоря,
не в очень-то утешительном моральном положении. Эта новая наука, которой
мы помогли возникнуть, ведет к техническим достижениям, создающим огромные
возможности и для добра, и для зла. Мы можем передать наши знания только в
окружающий мир, а это - мир Бельзена и Хиросимы, Мы даже не имеем
возможности задержать эти новые технические достижения. Они носятся в
воздухе, и самое большее, чего мог бы достичь кто-либо из нас своим
отказом от исследований по кибернетике, - это отдать развитие всего дела в
руки самых безответственных и самых корыстных из наших инженеров. Самое
лучшее, что мы можем сделать, - это позаботиться о том, чтобы широкая
публика понимала общее направление и значение этой работы, и ограничиться
в собственной деятельности такими далекими от войны и эксплуатации
областями, как физиология и психология"... Ну, тут у него, как видите,
заблуждения вроде ваших... Правда, он, сколько мне известно, не занимался
проблемами воздействия на человеческий мозг... И вот дальше: "Есть и
такие, кто надеется, что польза от лучшего понимания человека и общества,
которое дает эта новая отрасль науки, сможет предупредить и перевесить
наше невольное содействие концентрации власти (которая всегда, по самым
условиям своего существования, сосредоточивается в руках людей, наиболее
неразборчивых в средствах). Но я должен заявить, что надежда на такой
исход очень слаба"... Вот! - Шамфор захлопнул книгу. - Так что не меня
следует считать пессимистом...
- Это Норберт Винер? - спросил профессор Лоран. - Ну да, я так и думал.
Но у него в мозгу так прочно застряла идея о неизбежности тепловой смерти
Вселенной, что я удивляюсь, как это он еще занимается социальными
проблемами.
- Он считает, что даже на тонущем корабле надо сохранять порядочность и
человеческое достоинство. Вероятно, поэтому.
- Но ведь вы тоже, по сути дела, думаете, что наш мир - это мир
Хиросимы и крематориев.
- Нет, я так не думаю. Да и что такое "мир Хиросимы"? Хиросима
искалечена, но жива, и люди, борясь против войны, вспоминают именно о
Хиросиме. Нет, я не разделяю пессимизма Винера ни в прогнозах насчет
будущего Вселенной, ни в размышлениях о судьбах человечества. Но это не
значит, что вы вправе закрывать глаза на ту яростную борьбу, которая идет
сейчас по всему миру, и думать, сидя у себя в лаборатории, что вы живете в
счастливой Аркадии.
- Я вижу, вы стали заправским политическим деятелем, Шамфор, - вместо
ответа сказал профессор Лоран, поднимаясь. - Благодарю за вашего Сократа и
за ваши поучения, достойные современного Сократа. Мне, пожалуй, льстит,
что вы обращаетесь ко мне как к случайно заблудившемуся единомышленнику.
Но, откровенно говоря, вы ошибаетесь. Война, маки - все это далекое
прошлое, тогда я был моложе, проще и на многие вещи смотрел иначе. А
сейчас я далек от политики. Да и вообще - это ведь была война против
фашистов. Что ж, я и остался противником фашистов. Но Гитлера нет на
свете...
- Вот из-за таких, как вы, и появляются на свете Гитлеры! - вскипел
Шамфор. - Вы в своих лабораториях создаете могучие силы, а потом
равнодушно смотрите, как эти силы используются против человечества, и
говорите: "Я далек от политики".
Лоран усмехнулся:
- Да что это с вами, Шамфор? Вас не узнать. Какой накал политических
страстей! Значит, вы меня обвиняете в пособничестве Гитлеру? А ведь раньше
у вас было нормально развитое чувство юмора...
Шамфор сжал кулаки и с усилием глотнул.
- Ладно, Лоран, - сказал он. - Заказ ваш я выполню.
- Заранее благодарю, - церемонно произнес профессор Лоран.


В лаборатории было тихо. Раймон и Роже читали, Мишель делал какой-то
сложный анализ. Солнце светило прямо в окна, на белых шторах четко и
зловеще чернели кресты решеток, на зелени линолеума, устилавшего пол,
лежали скрещенные узкие полосы. "Светлая, просторная тюремная камера", -
вдруг подумал Альбер.
Кажется, профессор Лоран подумал то же самое. На его сером, бескровном
лице выразилось отвращение и тоска; он постоял на пороге, обводя взглядом
комнату. Роже отложил книгу.
- Пойду приготовлю поесть, - сказал он. - Хорошо, что я вчера набрал
продуктов на два дня. А то сидели бы сейчас голодные.
Раймон ушел вслед за ним. Профессор Лоран", волоча ноги, прошел по
комнате, тяжело опустился в кресло у окна, откинул голову на спинку.
- Что нужно сделать, профессор? - спросил Альбер.
- Ничего. - Профессор Лоран пошевелился, достал Сиаль-5, проглотил
крупинку. - Многовато на сегодня, но что поделаешь, слишком большая
нагрузка на сердце и мозг... Мишель, все благополучно?
Мишель впервые повернул голову от своих пробирок:
- Поль просыпался. Он чувствует себя очень плохо. Франсуа еще спит.
- Что с Полем?
- Сердце работает слабо. И потом - у него что-то неладное с психикой.
Он словно впервые меня видит и не знает, кто я такой.
- Плохо. Очень плохо. А что Пьер?
- Он очень встревожен. Не отходит от Поля.
- Ладно. Подождем, пока Поль снова проснется. Мишель, даю тебе срочное
задание: самым подробным образом запиши все, что помнишь об окружающем. С
самого начала, с первых минут. Пусть это будут отрывочные, неясные,
неполные впечатления. Пусть ты не все осознал. Все равно - записывай то,
что видел, слышал и так далее. Главное - подробность, последовательность,
точность. Понятно?
- Понятно, - сказал Мишель, внимательно глядя на профессора. - Хорошо.
Я все подробно запишу.
- Начинай это сейчас же.
- Хорошо. - Мишель явно колебался. - А если там будут личные мотивы, не
относящиеся к делу?
- Какие личные мотивы? Я ведь прошу тебя записать все, что ты помнишь.
Ты лично, с первого дня. Постарайся не путать последовательность
восприятии, вот и все.
- Я многое видел и слышал, а понял, что это значит, только потом.
- Ладно. Напиши в скобках: потом я понял - это означает то-то и то-то.
А сначала точно запиши: это я увидел, я услышал, я понял в этот момент, в
этот день, а не в другой. Мне важно выяснить, как формировалось твое
сознание.
Мишель Достал из шкафа пишущую машинку, пачку бумаги, уселся за стол в
углу и, немного подумав, начал с удивительной быстротой стучать по
клавишам. Профессор Лоран посмотрел на него и вздохнул.
- Все-таки в Мишеле есть какие-то нечеловеческие черты, - сказал он
тихо. - И хорошие и плохие. Ни один человек не может в два дня выучиться
так быстро печатать. Да, я думаю, и вообще не может. Мишель печатает
быстрее самой лучшей машинистки, которую я знал. И не делает ошибок. То
есть опечаток. Ошибки у него есть, и иногда очень курьезные: он не
понимает многих простых вещей, потому что не жил по-настоящему.
- Профессор, вам надо лечь, мне не нравится, как вы дышите, - тревожно
сказал Альбер.
- Да... Сиаль-5, конечно, не панацея, особенно если им
злоупотреблять... - Лицо профессора Лорана подернулось синевой, он
задыхался.
- Мишель! - позвал Альбер.
- В чем дело, профессор? - спросил Мишель, подходя. - Вы... вы больны?
- Мишель удивляется, видите? - Профессор Лоран слабо усмехнулся. - Я
все время держался хорошо. Но сейчас, когда есть помощь, я позволил себе
расклеиться...
- Вы слишком много ходили, говорили, волновались, - поучительно сказал
Мишель, считая пульс профессора. - Пульс частит... перебои... Я сейчас
сделаю вам укол. Сиаль-5 не принимали?
- Я принял сегодня уже три таблетки.
Мишель внимательно поглядел на профессора. Лицо его стало напряженным,
словно он решал какую-то трудную задачу.
- Три таблетки? Но ведь вы знаете, что больше двух нельзя! Это же
нелогично!
Профессор Лоран молча усмехнулся. Мишель еще секунду неподвижно глядел
на него, потом пошел готовить шприц.
- Если дальше так пойдет, - тихо сказал профессор Лоран, - Мишель будет
считать меня моделью, нуждающейся в переделке... Нелогические поступки,
нечеткая работа тормозящих центров, физическая слабость... Вы слышали, как
он объяснял, что я должен быть в глазах здешних обитателей всемогущим?
- Да. Но Мишель, по-моему, все больше склоняется к той мысли, что он
сам по меньшей мере равен вам. В чем-то сильнее вы, в чем-то - он, а в
общем - так на так.
- Да... возможно...
Мишель принес шприц.
- Что это? - спросил профессор Лоран.
- Не беспокойтесь, это то, что вам нужно, - сказал Мишель, помогая
профессору закатать рукав.
- Ну что ж, полагаюсь на тебя, - сказал профессор, переглянувшись с
Альбером.
- А теперь вам надо полежать, - сказал Мишель, сделав укол. - Мы вам
поможем перебраться на диван.
Профессор Лоран со вздохом облегчения вытянулся на диване у окна.
Альбер снял с него туфли, расстегнул пояс, накинул на ноги плед. Белая
штора мирно колыхалась от ветерка, за окном шелестели деревья, и не
хотелось думать о том, что от вольного ветра и майской зелени тебя
отгораживает решетка добровольной тюрьмы.
- Посидите со мной, Дюкло, - тихо сказал профессор. - А ты, Мишель, иди
писать.
Он долго лежал молча. Альбер смотрел на его истаявшее, почти прозрачное
лицо, на высокий лоб, наискось рассеченный-тонкой красной линией... Боже
мой, ведь всего пять лет назад профессор Лоран выглядел самое большее
тридцатилетним! Альбер почти увидел, как профессор Лоран стремительно и
легко вбегает в аудиторию и проводит рукой по густым волосам, откидывая
прядь со лба. Он увидел яркие глаза Лорана, тогдашние его глаза,
сверкающие огнем жизни, а не призрачным оживлением, какое дает ненадолго
Сиаль-5. Альбер тихонько вздохнул. Седина, глубокие морщины, серая
бескровная кожа - и это Лоран, Огонь-Лоран, как звали его студенты?
Профессор Лоран словно угадал его мысли.
- Сходите вниз, попросите у Луизы зеркало, - тихо сказал он. - В
туалетной есть зеркало, но оно очень потускнело, да и темно там...
Альбер, вздохнув, отправился вниз. Навстречу ему откуда-то выскочил
Роже.
- Проголодался? - спросил он хмуро. - А, ты к Луизе? Что ж, иди... она
у себя... Только не забудь постучать! - прибавил он со значением.
Альбер недоуменно поглядел на него.
- У нее этот молодчик, - пояснил Роже. - Если ты продолжаешь думать,
что он ей доводится племянником, то я не знаю, чему тебя учили в
университете! Ну, иди, иди, чего ты!
На стук Альбера в комнате отозвались не сразу. Послышались шаги, Раймон
распахнул дверь.
- А, это вы! - сказал он слегка смущенно и посторонился, пропуская
Альбера.
Луиза лежала в кровати, но больной вовсе не выглядела. Наоборот, со
вчерашнего дня она удивительно похорошела. Разрумянившаяся, с мечтательно
блестящими глазами, она казалась совсем юной. Луиза сразу же заговорила, с
несколько неестественным оживлением:
- С тех пор, как вы трое в доме, все так изменилось! Мне уже не
страшно, и за Анри я спокойна, вы такие храбрые, сильные, умные...
- Боже мой, - сказал Альбер, от души расхохотавшись. - Что это вы?
- Нет, правда! Вы не представляете, как было жутко, особенно последний
месяц... да и раньше... - Она побледнела, уголки ее губ скорбно
опустились. - Я одна целыми днями, Нанон плачет и молится, наверху
творятся какие-то ужасы, Анри еле на ногах держится...
- Да, я понимаю, - пробормотал Альбер. - Я рад, что вам лучше...
Он чувствовал себя неловко. Может быть, из-за намеков Роже, но ему
казалось, что между Луизой и этим парнем, который называет себя ее
племянником, действительно существуют какие-то тайные отношения. Да и в
самом деле, почему это Луиза выглядит такой счастливой и молодой? Вчера
утром она была еле жива... В конце концов Альбер решил, что ему до всего
этого нет дела, и попросил у Луизы зеркало.
- О, пожалуйста! - весело сказала она. - Вот, на туалетном столике
лежит ручное зеркало, возьмите. Кстати, можно мне вас называть по имени?
Мы ведь все примерно ровесники, я знаю.
Альбер сказал, что он в восторге, и Луиза рассмеялась.
- Да, так будет лучше. А то Роже Леруа уже зовет меня по имени без
спросу.


Когда Альбер ушел, Раймон опять сел у кровати.
- Рассказывайте дальше, Луиза, - сказал он, взяв ее руку.
- Но это ведь нельзя рассказать... ничего словами не объяснишь... -
Луиза не отнимала руки. - Он ходил всегда один, у него были такие
удивительные глаза, будто он жил в каком-то другом мире, гораздо более
прекрасном, чем этот. Он казался сильным, необыкновенным... Потом я
узнала, кто он. Приехал мой родственник, врач, говорил о нем с таким
восторгом и преклонением. Меня познакомили с Анри, он заинтересовался
мной, и я была польщена. Мы ходили вместе по берегу моря... Был такой
странный и чудесный закат после сильной грозы, весь темно-фиолетовый и
багровый, и на горизонте еще вспыхивали беззвучные бледные молнии... Песок
был сырой, мы шли, и за нами оставался четкий двойной след. Анри сказал
мне, что он одинок, что жена его оставила, вышла замуж за его друга... А я
тоже чувствовала себя такой одинокой и несчастной после гибели Фернана...
И вот... ну, понимаете, мне казалось тогда, что Анри меня любит,
по-настоящему...
- Я понимаю, - сказал Раймон, гладя ее пальцы. - Бедная девочка, жизнь
обошлась с вами не очень-то ласково.
Глаза Луизы заблестели от слез, она отвернулась.
- Мне впервые за долгие месяцы, даже годы кажется, что снова светит
солнце... нет, не тот зловеще-прекрасный закат над морем, а тихое и ясное
утреннее солнце... - Голос ее прервался.
- Луиза, милая, не плачьте. - Раймон притянул ее к себе, поцеловал
горячий лоб, шелковистые спутанные волосы. - Все наладится, вот увидите...
Они сидели не шевелясь. Голова Луизы лежала на плече у Раймона, он
вдыхал запах ее волос, светящихся в луче солнца, и чувствовал, что этот
нежный горьковатый запах опьяняет его. "Однако это же нелепо, - вдруг
трезво подумал он. - Прийти с таким сложным поручением, в такой
необычайный дом... и вдруг влюбиться в чужую жену... Нет, это просто
сумасшествие!" Он мягко отстранился.
- Вам надо отдохнуть, Луиза, - сказал он. - Кто знает, что ждет вас
завтра или даже сегодня. Надо набраться сил.
- Конечно, вы правы... - Луиза, закрыв глаза, откинулась на подушку. -
Мне кажется иногда, что лучше всего было бы умереть... тогда можно ни о
чем не думать, ничего не желать... Ведь бывают же люди, которым не суждено
счастье...
Она говорила это, не жалуясь, спокойным, усталым голосом. "Как она
действительно измучилась, бедняжка! - подумал Раймон. Он нерешительно
гладил руку Луизы. - Черт возьми, как все это сложно... Хотел бы я знать,
чем кончится эта проклятая история с чудовищами... Впрочем, дело не в
чудовищах... Луиза - очаровательное создание, такая милая, чистая,
романтичная, так мечтает о любви... и, конечно, заслуживает настоящей
любви... Но как быть?"


Профессор Лоран долго смотрел в зеркало. Потом, не говоря ни слова,
отдал зеркало Альберу и лег, закрыв глаза. Сначала лицо его слегка
подергивалось, потом нервная дрожь утихла, и Альберу показалось, что
профессор спит. Однако вскоре он приоткрыл глаза.
- Вы здесь, Дюкло?.. Скажите, вы сразу узнали меня, когда я вас
окликнул из-за калитки?
- Сразу, конечно, - соврал Альбер: он не был уверен, что узнал бы
профессора, если б заранее не выяснил, что это его дом.
- Да... вы не поверите, я в первый раз увидел себя... за два с лишним
года... Конечно, Сиаль-5 нельзя рекомендовать для постоянного
употребления, - неожиданно деловым тоном произнес он. - А впрочем, дело не
только в этом препарате... Сумасшедшая жизнь, Дюкло! Что за сумасшедшая
жизнь! Неужели вот так я и умру, не закончив работы... среди этих странных
созданий, полулюдей, полумеханизмов? Я ведь до сих пор не привык... Иногда
утром открою глаза - и кажется, что ты еще не проснулся, что все это
только неотвязный кошмар.
- Я вполне понимаю это чувство, - сказал Альбер, невольно оглядываясь.
- Ведь вы создали то, что другим может только во сне присниться.
- Да, конечно, но какой ценой! По-видимому, я заплатил минимум вчетверо
за каждый год, проведенный здесь... Дорогое удовольствие! Все равно что
самого себя сослать в ртутные рудники... В окопах, по колено в воде, было
лучше... были товарищи, хорошие ребята, было открытое небо над головой, и
если тебе угрожала смерть, то это была честная смерть в бою, такая же, как
для всех, кто с тобой... В 1942 году, в маки, я с тремя товарищами пошел
ставить мины на железную дорогу, и мы попались. Нас здорово исколотили,
потом заперли в сарае. Наутро нас должны были допрашивать уже
"по-настоящему": приедет следователь гестапо... Мы лежали избитые,
связанные, ждали пыток и смерти. Но перед рассветом товарищи напали на
деревню, разгромили жандармерию и освободили нас. Шамфор прикладом
автомата сбил замок с двери сарая... Но и это была человеческая жизнь,
среди людей, среди друзей... А тут? Ведь я отказался от жизни гораздо
более прочно и последовательно, чем монах-затворник: от всего, что
составляет человеческую жизнь, оставил себе только познание и творчество,
только сумасшедшие, жадные, слепые поиски, только бесконечное напряжение,
нечеловеческий труд... и во имя чего? Вот теперь Шамфор высмеивает меня
как мальчишку, и, может быть, он прав, потому что такие страшные годы
вдали от жизни не проходят даром, можно незаметно для себя потерять
какие-то частицы души, утратить широту мысли... А как вы считаете, Дюкло,
кто прав - Шамфор или я?
- Пока не знаю, - сказал Альбер, мучительно краснея. - Право, я еще не
разобрался в этом вопросе... Да и что вам мое мнение, профессор, я ведь
фактически невежда, я перезабыл за эти годы даже то, что знал в
университете...
- А что вы делали все эти годы, собственно?
- Иногда искал работу, иногда работал. Кем приходилось. Конторщиком,
грузчиком, лифтером, расклейщиком афиш... Последние три месяца мы с Роже
Леруа работали в прачечной. Потом месяц были без работы. И вот попали к
вам...
- Невесело... - сказал профессор Лоран. - И все-таки вы сохранили
молодость и здоровье, и у вас все впереди... Сколько вам лет, Дюкло?..
Двадцать семь? Ну, вот видите...
Появился Роже с подносом, уставленным тарелками.
- Это - профессору, - сказал он. - А ты, Альбер, шагай вниз, будем
обедать на кухне.
- Идите, - сказал профессор Лоран. - Пока все спокойно. Да и Мишель
тут.


- Садись. - Роже придвинул табуретку к чисто выскобленному дощатому
столу. - Сейчас придет этот красавчик, он кормит Луизу. Ты пока ешь.
Раймон вскоре явился с пустыми тарелками. Некоторое время все молча
уплетали обед. Альбер управился скорее других, потому что начал раньше.
Роже налил ему черного кофе.
- Ты вот что, - сказал он, - допивай кофе побыстрей да хоть немного
растолкуй нам, что происходит наверху.
- Ну, право, ребята, я мало что могу объяснить, - заговорил Альбер. -
Ведь профессор Лоран настолько обогнал современную науку, что это кажется
фантастикой. Как об этом говорить?
- Валяй, валяй, не мямли! - поощрил его Роже, доедая бифштекс.
- Ну, я думаю, вам не очень интересно знать, какими путями шел
профессор Лоран. Да я все равно ничего пока об этом и не знаю. Но
результат ясен: ему удалось искусственным путем, в лаборатории, вырастить
человеческий мозг, некоторые органы и даже целиком человека - я говорю о
Поле.
- А остальные, значит, не целиком люди? - спросил Роже.
- Да, не целиком. У всех у них - живой мозг. Видали, у них трубки у
шеи? Они ведут к нагруднику, наполненному питательной средой. Если плотно
зажать трубку, наступает потеря сознания, а потом и смерть, если долго
держать. Поэтому профессор Лоран и рекомендует, если начнется какая-нибудь
вспышка, прежде всего стараться зажать трубку, а потом сделать укол,
ввести наркотик. Потом у них - пластмассовый скелет; у Франсуа на этот
скелет удалось нарастить мышцы - и даже очень сильные - и кожу. У Мишеля,
кроме мозга, все искусственное, даже сердце и легкие, даже лицо. Все -
протезы на биоэлектрическом управлении...
- Что такое биоэлектрическое управление? - спросил внимательно
слушавший Раймон.
- Это управление при помощи биотоков мозга. Ну, понимаете, для того,
чтоб, допустим, поднять вилку, наш мозг отдает мышцам соответствующий
приказ, и они приходят в движение.
Роже взял со стола вилку и недоверчиво поглядел на свою руку. Альбер
улыбнулся:
- Нет, Роже, это делается автоматически. Если б мы постоянно думали о
том, какую группу мышц привести в движение, мы сошли бы с ума. Думать
сознательно о механизме каждого вздоха, каждого удара сердца, каждого шага
просто немыслимо. Это делает наша вегетативная нервная система, без
участия сознания. Она автоматически учитывает, как действовать в
изменчивой среде. Мы поднимаемся в гору или просто идем вверх по лестнице
- и мускулы напрягаются сильней, учащается дыхание и сердцебиение, потому
что увеличилась нагрузка, нужно к ней примениться. Становится жарко - и на
коже проступает пот: это организм старается отрегулировать внутреннюю
температуру, повысить теплоотдачу. Ну, и так далее. С тех пор как удалось
выяснить, что весь этот сложный механизм управляется токами, исходящими из
мозга, стало в принципе возможным создавать протезы, которые управлялись
бы этими биотоками, как их называют... Русские еще в 1958 году построили
"Железную руку" - она подсоединялась к руке человека и делала то, что
приказывал ей мозг: сжимала пальцы, разжимала и тому подобное. Тогда это
всех поразило. В будущем, безусловно, появятся в массовом масштабе не
только биоэлектрические протезы для инвалидов, полностью заменяющие
потерянные руки или пеги, но механизмы, которыми мозг человека будет
управлять на расстоянии - даже очень издалека... И вот то, что я видел
сегодня в лаборатории Шамфора, - это и есть путь к будущему. Хотя Шамфор,
собственно, занимается этим только попутно, у него другие цели.
- А чем же занимается Шамфор? - заинтересовался Раймон.
- Он создает удивительных роботов, способных самостоятельно мыслить...
ну, понимаете, это не совсем то слово, потому что у них это иначе, чем у
людей, но другого слова нет. Но обыкновенный робот действует по заранее
определенной программе, рассчитанной на какие-то условия, на ту или иную
обстановку. А если обстановка изменится так, как этого не предвидел
человек, составлявший программу, то робот станет в тупик. Человек всегда
будет как-то реагировать на любую неожиданность, попытается искать выхода,
а робот просто остановится и перестанет действовать. Это и был главный
козырь людей, скептически относящихся к дальнейшим перспективам
кибернетики: что, мол, это все же машина, которая "знает" только то, что
вложил в нее создатель - человек, не имеет воли, воображения, сложной
памяти и свободы выбора. Кибернетики за последние годы и работают над
созданием "думающих", "обучающихся" роботов, то есть таких, которые, как и
человек, могли бы получать информацию из окружающей их среды, накапливать
все новью и новые сведения и сообразно им менять свое поведение... Роже,
ты не понимаешь? Ну, вот мы с тобой остались без работы. Меня пять лет
учили чему угодно, только не тому, чтоб мыть посуду, гладить белье или
таскать грузы. Ты был моряком. Однако мы брались за самую разную работу и
хуже или лучше, но выполняли ее. Общая цель у нас была не бог знает какая
- просто не подохнуть с голоду, пока не устроимся по-настоящему, но мы для
достижения этой цели делали самые разнообразные вещи. Я научился многому,
о чем раньше не имел даже представления. Ты, наверное, тоже. Тут дело не в
том даже, насколько сложны эти действия: например, гладить белье проще,
чем проводить эксперименты по нейрофизиологии, но все же мне пришлось
учиться этому. Да и вообще человек ведь не рождается на свет, так сказать,
готовым: он растет и все время чему-то учится. Он сначала умеет только то,
что ему необходимо для поддержания жизни: например, дышать, сосать молоко.
Потом он учится ходить, говорить, потом, может быть, плавать, или пахать
землю, или торговать - ну и так далее. Это тебе понятно? Ну, вот
кибернетики и пробуют сейчас сконструировать таких роботов, которые тоже
учились бы по ходу дела тому, что им нужно, накапливали бы и использовали
опыт, добытый ими из внешней среды... Знаете, ребята, когда я увидел, как
робот Шамфора чертит, создает сложнейшую самостоятельную конструкцию, все
время обдумывая ее, изменяя... это же чудо! Вот будет сенсация, когда
Шамфор продемонстрирует своего Сократа перед аудиторией!
Альбер не понял, почему при этих словах Раймон вздрогнул и перевел
дыхание. Он принял это за проявление очень живого интереса. А Раймон в эту
минуту думал, как бы попасть в лабораторию Шамфора, как бы кто другой не
перехватил эту сенсацию... ну да, у него свое задание, но разве плохо бы и
это еще захватить... Ему показалось, что Альбер угадал его мысль, потому
что он тут же прибавил:
- Только вот что, друзья: никому ни слова о Шамфоре. Как и о профессоре
Лоране, конечно. Меня Шамфор предупредил, и я надеюс

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися