Григорий Гребнев. Пропавшее сокровище
страница №3
... Слепые кроты или жабы, равнодушные ко всемуистинному. Они меня сумасшедшим объявили... Они травят меня... Но не в
этом дело... Простите, я отвлекся...
Стрелецкий подошел к письменному столу, поднял какую-то пожелтевшую
тетрадь и сказал торжественно:
- Вот неполная копия перновского списка книг и свитков, входивших в
библиотеку Грозного. Вот здесь значится антология византийской поэзии
"Киклос", составленная в пятом веке Агафием, юристом и поэтом. Это та
самая пергаментная книга, которую вы спасли на Кузнецком мосту. А против
нее стоит пометка: "дарена..." и далее неразборчивое слово. То ли эту
книгу кто-то подарил Грозному, то ли он кому-то ее подарил, и таким
образом она дошла до нас... - Стрелецкий взял со стола древнюю
пергаментную книгу и поднес ее к Тасе и Волошину. - Теперь вы понимаете,
друзья мои, почему так заволновался я, когда от следователя ко мне на
экспертизу попала эта книга?..
Тася и Волошин смотрели на старого профессора широко открытыми глазами.
- Нам нужно во что бы то ни стало найти старушку, принесшую в
букинистический магазин антологию Агафия, - раздельно и четко, как клятву,
произнес Стрелецкий. - Что вы знаете о ней?
- Ничего... - ответил молодой бригадмилец.
- Ничего... - подтвердила Тася.
- Как же все-таки ее можно найти? - с надеждой поглядывая то на Тасю,
то на Волошина, спросил Стрелецкий.
- Объявление в газете? - неуверенно спросила Тася.
- Нет! - решительно возразил Волошин. - Такие старушки не читают
объявлений... - Он встал. - Мы подумаем, профессор...
Стрелецкий проводил их до выхода. Прощаясь, он сказал:
- Вы оба комсомольцы, и потому я очень надеюсь на вас... - Голос его
дрогнул. - Я сорок лет ищу эту библиотеку, а до меня ее искали многие
русские ученые. Помните это, друзья мои...
Они молча вышли из высокого дома на тихую Волхонку. Волошин взял Тасю
под руку; не сговариваясь, они все так же молча прошли за ограду
кремлевского сквера и тихо, не спеша пошли вдоль могучих стен древней
русской твердыни...
Высоко в темном небе парила огненная кремлевская звезда. Как маленькие
круглые луны, висели в сквере фонари.
Тася и Волошин сели на скамью возле больших цветочных ваз.
От грота у Кремлевской стены, где веселилась и играла молодежь,
долетали громкие голоса, а с другой стороны, у Манежа, тихо шелестели шины
троллейбусов и машин.
Первой заговорила Тася:
- Подумать только! Вот здесь, где-то в земле, под Кремлем, сотни лет
хранятся величайшие ценности человеческой культуры, а найти их никто до
сих пор не мог... И вдруг Кузнецкий мост, какая-то старушка с кошелкой,
византийская книга, и мы с вами уже вовлечены в разгадку этой удивительной
тайны...
- Да! Это история, которую могли бы превратить в великолепный роман
Вальтер Скотт, Стивенсон, Хаггард... - задумчиво произнес молодой
бригадмилец. Вдруг он весело рассмеялся: - А здорово все-таки профессор
отделал этого... Белокурова. Прямо камня на камне не оставил. Да и у вас
был такой вид... Белокуров бы не пожалел, что лежит в могиле.
Тася строго посмотрела на него:
- У вас веселое настроение.
Он с удивлением взглянул на нее:
- А отчего мне грустить?
- А хотя бы оттого, что вы бригадмилец и воришку какого-нибудь мелкого
сразу же умеете в отделение доставить, а вот старушку с кошелкой найти
вряд ли сможете, даже если сегодня ночью всего Конан-Дойля или Честерстона
перечитаете.
- Вы, оказывается, девушка с характером.
- Да! И потому я думаю только об одном: как помочь профессору
Стрелецкому найти старушку. А вы думаете о каком-то Белокурове.
- Ладно, не будем ссориться... - примирительно сказал Волошин. - Я
завтра же подам рапорт начальнику отделения и попрошу, чтобы он побывал в
Управлении милиции и привел в движение всех участковых уполномоченных и
даже дворников.
- Делайте что хотите, но старуху надо найти.
- Постараемся! - весело сказал Волошин, явно любуясь ее горящими
глазами и похорошевшим от волнения лицом.
- Что вы на меня уставились? - смутившись, спросила Тася.
- Да так... ничего... царевна Настенька, - медленно сказал он с
улыбкой.
- А вы Иванушка-дурачок! - сердито ответила она, но сейчас же
засмеялась и взяла его за руку: - Идемте!
Они дружно зашагали к выходу по аллее ночного кремлевского сквера.
ЭКСЛИБРИС КНЯГИНИ БЕЛЬСКОЙ
Тася сидела за письменным столом в глубоком раздумье. Все, что она
узнала вчера от Стрелецкого, лишало ее покоя. Ночью ей снилась царевна
Зоя, стройная, одухотворенная девушка из русских сказок, будто сошедшая с
лакированной палехской шкатулки. Утром Тася долго разглядывала на цветной
репродукции исступленное, безумное лицо Грозного, прижимающего к груди
забрызганного кровью, умирающего сына... Тася была впечатлительной
девушкой. Таинственный склеп с древними книгами вставал перед ее глазами
так явственно, что возвращаться к повседневной жизни ей стоило больших
усилий.
Сейчас она сидела за письменным столом в маленьком отцовском кабинете в
полной тишине, одна во всей квартире, и усиленно припоминала все, что
относилось к исчезнувшей старушке и к ее книгам... Пусть припоминает! А мы
тем временем приглядимся к ней, ибо автор уверен, что теперь Тася уже
никогда не отделается от жгучего желания найти таинственную библиотеку
царевны Зои и ее великого внука...
Что можно сказать о наружности этой девушки? Либо очень мало, либо
очень много. Тася не была красавицей, но не была и дурнушкой. Описывать
таких девушек трудно, но попытаться в данном случае стоит... Ее лицо?..
Немного скуластое, со слабым румянцем. Тонкий нос (без всяких следов
"милой курносости"), пожалуй, даже чересчур правильной формы. Небольшие
глаза, серые с голубизной. Ресницы не длинные, но "вразлет" - стрелками.
Четкие у переносицы брови расплываются постепенно в редкий пушок (вполне
возможно, что именно рисунок бровей и отражает ее характер). Губы... При
внимательном взгляде губы Таси могли показаться слишком тонкими, причем
верхняя оказывалась очерченной ясно, а нижняя - слабо. Темно-каштановые
волосы почти небрежно зачесаны назад. Суховатые руки с длинными пальцами -
"энергичные руки". Тонкие, но крепкие ноги. Тонкая точеная фигура.
Скромное платье. Нитка кораллов на шее. Вот и все... Пройдешь и не
заметишь.
В тот самый момент, когда автор поставил точку после слов "пройдешь и
не заметишь", светлые глаза Таси, бесцельно перебегавшие от чернильницы к
пресс-папье, вдруг ожили. Она вспомнила слова старушки:
"...несите, говорит, Клавдия Антиповна, эту книгу поскореича в
библиотеку, потому как она очень ценная книга..."
Тася вскочила.
Клавдия Антиповна!.. Но фамилия? Как ее фамилия?..
На этот вопрос ответа не было. И тогда в напряженно ищущей памяти
девушки всплыли другие слова старушки:
"Это моей бывшей барыни книги, Евгении Феликсовны..."
Кто она, эта "барыня"?..
Тася вскочила и схватила трубку телефона:
- Пятидесятое отделение? Бригадмилец Иван Волошин не звонил?.. Нет?..
Простите...
Тася сердито швырнула трубку.
"Безобразие! Я уверена, что он бездельничает!.. И это от него зависит
судьба драгоценной библиотеки Грозного!.."
"Я сорок лет ищу ее", - вспомнила Тася слова Стрелецкого, вспомнила,
сколько надежды было в умных, ласковых глазах старика.
Она тяжело вздохнула и стала листать какую-то старую книжку, на
титульном листе которой был отпечатан экслибрис: "БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ
ПЕРЕЛЕШИН..."
Тася задумалась и наморщила лоб:
"Экслибрис... Где?.. Чей?.. Когда я видела?.. Экслибрис... Экслибрис
значит - "из книг"..."
Тася отложила книгу, и внезапно перед ее умственным взором возникло
маленькое изящное французское факсимиле, окруженное затейливой виньеткой:
"Princesse Eugenie Belskaja".
- "Принцес Эжени Бельская..." - прошептала Тася почти испуганно.
Да, да! Именно такое факсимиле она видела на титульном листе
дидоновского Ламартина: "Княгиня Евгения Бельская".
Бывшая барыня Евгения Феликсовна. Княгиня Евгения Бельская. Ну конечно
же, это она!
Тася вновь бросилась к телефону:
- Пятидесятое отделение? Волошин звонил?.. Нет?.. Скажите мне его адрес
или служебный телефон, немедленно!..
Но дежурный спокойно и официально сказал:
- Адресов наших бригадмильцев посторонним лицам не сообщаем.
- Я не посторонняя! - быстро и взволнованно заговорила Тася. - Меня
вместе с товарищем Волошиным следователь направил к эксперту по делу о
древней книге...
Дежурный не понял:
- По делу о книге? О какой книге?..
- Это книга Агафия... Византийская.
- А что случилось с этой книгой?
Тася никак не могла объяснить дежурному сложную историю появления и
спасения византийской антологии Агафия. Дежурный был "не в курсе дела", и
разговор получился путаный.
- Ее пытались украсть, - говорила Тася.
- Так-так. Понятно. Вы, значит, предупредили покушение? - с
расстановкой спросил дежурный. Видимо, он уже что-то записывал.
- Предупредила не я, а Волошин, - безнадежно вздохнув, ответила Тася. -
Разве вы об этом не знаете?
- Нет... то есть, конечно, может быть, и слыхал, но у нас каждый день
происшествия... А вы, значит, эта самая Агафья Византийская и есть?
Потерпевшая?..
- Нет, я свидетельница.
- Ага! Понятно...
Дежурный был озадачен и вместе с тем уже заинтересован.
- Как ваша фамилия? - спросил он.
- Березкина Анастасия, студентка...
- Подождите минутку... Не отходите от телефона.
Наступило молчание, в глубине которого булькал чей-то монотонный голос:
- А я вам говорю, товарищ старшина, точно и определенно, что в трезвом
виде я не имею привычки кидаться бутылками. И это может подтвердить моя
фактическая жена... А что касается моей юридической жены, то это особа
антисоветского происхождения...
Минуты через три вновь послышался голос дежурного:
- Гражданка Березкина! Начальник отделения просит вас позвонить
бригадмильцу Волошину по телефону Е8-16-32.
Волошин примчался на такси. Он был взволнован не меньше, чем Тася:
- Я ничего не понял по телефону. К тому же у нас там адский шум. Какая
княгиня? В чем дело?..
Тася рассказала ему, как она сперва припомнила имя и отчество старушки,
затем имя и отчество ее бывшей барыни и, наконец, вспомнила, что видела на
одной из французских книг экслибрис княгини Евгении Бельской.
- Ого! Да вы молодец, Настенька! Это же подвиг!.. - восхищенно
воскликнул Волошин. - Если мы найдем эту княгиню, я добьюсь ходатайства о
награждении вас медалью...
- ..."За спасение утопающих"?
- Совершенно верно. Мы привели в действие могучую милицейскую машину, и
нам угрожает опасность утонуть в многотысячных массах старушек, с которыми
мы должны познакомиться.
- Ох, как жалко, что я поспешила! - с искренним сожалением воскликнула
Тася.
Но, по-видимому, даже зная имя, отчество и фамилию настоящей владелицы
французских книг и антологии Агафия, не так легко было в многомиллионном
людском море Москвы отыскать "княгиню Евгению Феликсовну Бельскую".
Волошин безмолвствовал весь следующий день и позвонил лишь вечером.
- Ну? Говорите скорее! - крикнула в трубку Тася.
- Следы княгини Евгении Бельской найдены, - спокойно сообщил Волошин. -
Но они найдены не в адресном столе, а в отделе регистрации умерших бывшего
Москворецкого загса...
- Она умерла?
- Да... В тысяча девятьсот двадцать пятом году. Там же, в загсе, я
узнал ее последний адрес. Она жила на Ордынке.
- Едемте сейчас же туда! - приказала Тася.
- Не могу, - устало сказал молодой бригадмилец. - Я уже две ночи не
сплю из-за вашей старушки и ее бывшей барыни... Я валюсь с ног.
Но Тася была неумолима и безжалостна.
- Дайте мне адрес! Я поеду сама...
- Завтра... Вместе...
- Я сойду с ума! Вы хотите, чтоб я поседела за эту ночь?
Он рассмеялся:
- Седая девушка! И с таким характером... Мне очень хочется посмотреть
на вас сейчас, но все же я отложу это удовольствие до завтрашнего дня.
Она успокоилась, в ней проснулась благодарность к этому спокойному и
энергичному парню. Тася сказала:
- Простите. Я сумасшедшая.
- Вы такая, как надо.
- Идите спать... Ваня.
- Спокойной ночи, Настенька, - сказал он и повесил трубку.
В ДОМИКЕ НА ОРДЫНКЕ
О дореволюционном "купеческом Замоскворечье" написано немало, и потому
автор не станет здесь перечислять все отрицательные стороны "темного
царства". Это сделал Александр Николаевич Островский. О новом же
Замоскворечье часто пишут в газете "Вечерняя Москва", не так красочно, как
Островский, но все же достаточно подробно.
Автор только ненадолго остановится вместе с читателем возле маленького
одноэтажного домика за зеленым палисадом на одной из самых замоскворецких
улиц (если так можно выразиться), на Большой Ордынке. Окруженный
многоэтажными домами, этот старый домик производил впечатление барыни и
няни с известного полотна "Все в прошлом", попавших в современную Москву.
Когда-то этот домик был нарядным купеческим особнячком средней руки.
Сейчас, забытый жилуправлением, он пришел в упадок, но населен тем не
менее густо. В то утро, когда Волошин и Тася остановились у его палисада,
самая юная часть обитателей домика под присмотром старушек играла во дворе
в салки или, в зависимости от настроения, пела, дралась, смеялась и
плакала.
- Здесь, - сказал Волошин. - Сейчас мы выберем наиболее идейную
старушку и учиним ей допрос.
Они прошли во двор и присели на скамью подле одной из старушек.
Определив по типу лица, что старушка эта скорее всего татарка, Волошин
вежливо произнес:
- Селям алейкум, апа!
Старушка не поняла и на чистейшем русском языке спросила, что ему
нужно. Завязался оживленный разговор, к которому вскоре присоединились
старушки со всего двора. Но Клавдии Антиповны "среди них не было".
Оказалось, что она действительно живет в этом доме уже много лет, но
служит через три дома отсюда "собачьей бонной", то есть выводит гулять
болонку, по кличке "Мадам Бовари", принадлежащую какой-то тощей пожилой
аспирантке.
Оказалось также, что одна из старушек, живущая в этом доме с
восемнадцатого года, отлично помнит княгиню Евгению Феликсовну Бельскую:
- Нерусская она была, француженка, что ли, и часто какие-то чудные
слова говорила. Говорит, а сама смеется - забыла, мол. Только она редко
смеялась. Как сейчас я ее вижу: тоненькая, будто колосок, бледная и все
кашляла. Глаза большущие и печальные, горе у нее какое-то на сердце
лежало... Наша Антиповна любила ее, как за родной сестрой ухаживала, и все
же померла она, касатка. Сказывала Антиповна, будто сохла ее барынька по
каком-то князе или графе, а он, вишь, в уме повредился и без вести
пропал...
Все это благодушная круглолицая старушка излагала не торопясь, певучим
голосом, будто сказку о спящей царевне рассказывала. Закончила она свой
рассказ громким голосом:
- Игорь! Брось палку, халюган! Вот скажу матери!..
Игорь бросил палку и, по просьбе своей бабушки, охотно сбегал за
"Антиповной". Та вскоре пришла, неся на руках крохотную аспирантскую Мадам
Бовари, покрытую кокетливой попонкой. Старушка узнала Тасю и очень
обрадовалась ей, а на сообщение Волошина, что старинная книга нашлась,
Клавдия Антиповна только рукой махнула:
- Отдайте ее ученым людям, а то с нею только беды наживешь...
Они прошли в дом. Клавдия Антиповна ютилась в маленькой каморке,
большую часть которой занимал пузатый темно-красный комод. Над комодом, в
красивой золоченой раме, висел среднего размера портрет молодой женщины,
написанный тушью.
- Она... - грустно глядя на портрет, сказала Клавдия Антиповна. - Ей
тогда было двадцать лет...
Не отрывая глаз Тася смотрела на портрет. Лицо Евгении Бельской, чуть
удлиненное и излишне бледное, останавливало внимание неожиданной и
необычной красотой. Его обрамляло облако темных волос и воротник светлой
блузки, отделанный кружевами тонкого, как у снежинки, рисунка. Большие
глаза смотрели на Тасю настороженно, даже тревожно. Казалось, что женщина,
изображенная на портрете, вот-вот спросит: "Вы что-нибудь знаете обо мне,
мадемуазель?"
- Какие у нее глаза! - тихо сказала Тася.
- "Меня восхитил портрет госпожи де Гриньян... На этом портрете была
изображена молодая женщина, умевшая любить", - задумчиво произнес Волошин.
- Что? - будто очнувшись, спросила Тася. - О чем вы?..
- Я не умею вести идейные разговоры о живописи, Настенька, и потому на
авось цитирую Стендаля.
- Она всегда была как малый ребенок, - со вздохом сказала Клавдия
Антиповна и погладила Мадам Бовари, за что та немедленно лизнула ее руку.
- А как назначили революцию, она даже обрадовалась и сказала мне: "Ну,
слава богу, теперь я совсем уйду от князя Андрея, и мы с Платоном
поженимся". Вот и "ушла"... на тот свет...
Забыв посмотреть подпись художника, Тася попросила старушку немедленно
рассказать ей и Волошину все, что та знала о Евгении Бельской.
Рассказ Клавдии Антиповны заслуживает того, чтобы его привести здесь.
Это рассказ о трогательной и большой любви, погибшей при обстоятельствах
причудливых и почти фантастических.
Родители молоденькой девушки Эжени де Мерод, обнищавшие французские
аристократы, в 1913 году выдали ее замуж за богатого русского князя Андрея
Бельского, но Эжени, переехав в Россию, полюбила здесь своего деверя,
брата мужа, князя Платона (он был красив и умен, чего нельзя было сказать
об Андрее). Свою любовь Платон и Эжени скрывали недолго, скоро все
обнаружилось. Но революция заставила Андрея Бельского бежать за границу, а
князь Платон тайком увез Эжени из Петербурга в Вологду. Как потом
рассказывала Евгения Бельская Клавдии Антиповне, Платон Бельский еще до
революции искал старинные книги в каком-то вологодском монастыре. Он часто
ездил в Вологду из Петербурга и однажды даже брал с собой свою
возлюбленную... Тут Волошин, внимательно слушавший, спросил ее:
- Вы точно знаете, что он ездил в Вологду?
- В Вологду, сыночек, в Вологду, - подтвердила Клавдия Антиповна. - Они
и меня в тот раз взяли, да только в городе оставили, а сами дальше поехали
пароходом по рекам и озерам. Сказывают, там в лесах да за семью озерами
обитель древняя стоит, святым Кириллом воздвигнутая. Вот в ту обитель и
ездили князь Платон с Евгенией Феликсовной. Там он и книги старинные
искал...
- А откуда у Евгении Феликсовны старинная книга взялась, та, что я у
жулика отнял? - спросил Волошин.
- А ту книгу князь Платон своей дорогой кралечке еще в первую войну
подарил и даже надпись сделал. - Клавдия Антиповна лукаво улыбнулась и
продолжала: - А муженек ее возьми да и найди ту книгу. "Вот, - говорит, -
какие надписи вам делают, мадам?" А Евгения Феликсовна рассердилась.
"Убирайтесь, - говорит, - болван!" - и вырвала у него книгу, да только не
всю, верхняя крышка в руках у мужа осталась. Смех и грех!..
- Ну и что же? Нашел князь Платон старинные книги? - нетерпеливо
спросила Тася.
- Не знаю, доченька, - ответила старушка и, пригорюнившись, продолжала:
- Известно только мне, что ушел он из Вологды, да так и сгинул навеки...
- Почему ушел? - деловито спросил Волошин.
- Ссора между ними произошла. Евгения Феликсовна решила, что князь
Платон не иначе как свихнулся, а старинные книги - это только блажь его.
Она даже доктора позвала. А он осерчал, пихнул доктора в грудку и пошел
куда глаза глядят. Больше она, сердечная, его и не видела, хотя два года
по всему Вологодскому краю искала... А потом собрала пожитки, да и
приехала ко мне. Я ей еще в Петербурге на прощанье московский адрес своей
сестры дала.
Тася молчала, ее глаза вновь остановились на прекрасном лице Эжени.
- А в каком монастыре искал старинные книги князь Платон? - спросил
Волошин.
- Не знаю, сыночек. Да и сама Евгения Феликсовна его название забыла.
Помню только, что там святой Кирилл с иноками жил.
Тася оглянулась вокруг и спросила:
- Кроме книг, ничего после нее здесь не осталось?
- Ничегошеньки. Был веер красивый и платья, да я бедным девушкам из
нашего дома раздала. А картину себе оставила. - Старушка с жалостью
взглянула на портрет: - Как живая она в рамке сидит!..
- Нет ли каких-нибудь писем к ней от князя Платона? - спросил Волошин.
- Были, сыночек, были, - охотно ответила старушка. - В коробочке такой
красивой держала она их. Не по-русски написано. Я хранила их долго, а
потом не знаю, куда сунула.
- Надо поискать эти письма, Клавдия Антиповна, - серьезно и просительно
сказала Тася. - Один профессор видел вашу книгу и хочет сам старинные
книги поискать. Может быть, письма князя Платона ему помогут...
Клавдия Антиповна сокрушенно покачала головой:
- Поискать можно, да только бы ваш профессор тоже в уме не повредился,
как князь Платон. Слыхала я, что колдовские они, эти книги...
Волошин улыбнулся и чуть было не сказал, что профессор уже сорок лет
назад "повредился в уме" и упорно ищет "колдовские книги", но что жена его
пока докторов не вызывала. Однако, взглянув на серьезное, сосредоточенное
лицо Таси, он промолчал. С некоторых пор Волошин уже ловил себя на том,
что побаивается своей чрезмерно серьезной и экзальтированной подружки...
Уходя от Клавдии Антиповны, Тася и Волошин очень просили старушку
поискать письма, оставшиеся после Евгении Бельской, и та охотно пообещала
порыться в своем комоде.
- Да, кстати, - вспомнил Волошин. - Ваша книга будет передана в
Ленинскую библиотеку, и вы, Клавдия Антиповна, получите за нее деньги.
Старушка махнула рукой:
- Бог с ними, с деньгами. Да и не моя та книга, сиротой она осталась.
Значит, пускай ее и берет себе советская власть.
ПИСЬМА
Когда Тася и Волошин рассказали Стрелецкому о своем посещении Клавдии
Антиповны Куликовой, старый профессор был повержен в изумление. Он был
твердо убежден, что библиотеку Грозного следует искать под Московским
Кремлем. За много лет поисков он тщательно обследовал кремлевский
подземный туннель со всеми его ответвлениями. Стрелецкий открыл под
Кремлем целый город. Из записей Аристотеля Фиоравенти неутомимый ученый
узнал, что тайник для книг царевны Зои итальянский зодчий соорудил на
глубине десяти метров ниже основного туннеля, а доступ к нему находился
где-то в одном из боковых ходов и был тщательно замаскирован. Существовали
предположения, что Грозный создал филиал своей библиотеки в
Александровской слободе. Но Вологда?.. Эта версия была слишком
неожиданной.
В тот же день Стрелецкий пригласил своего старинного друга, историка
Ивана Александровича Федорова, хорошо знающего Вологду, и рассказал ему об
антологии Агафия и о поисках Платона Бельского.
Федоров нисколько не удивился этому сообщению. Известно было, что в
шестидесятых годах XVI века Иван Грозный серьезно подумывал о перенесении
русской столицы в Вологду. Этот старинный город, ровесник Москвы, занимал
в то время выгодное географическое, а также стратегическое положение и
имел большое торгово-экономическое значение. Он был недосягаем для
крымцев, постоянно совершавших разорительные набеги на Москву, и, наконец
(что было самым существенным для Грозного), в Вологде не было спесивых
бояр, коварных его врагов, стремившихся раздробить Русь на мелкие удельные
княжества.
Старый историк напомнил Стрелецкому, что Грозный построил в Вологде
монументальный собор Святой Софии, крепость на берегу Сухоны и начал
строительство дворца для себя. На реке Вологде он стал строить суда,
предназначенные для плавания в заморские страны через Белое море. Что
касается монастырей, то было известно, что Грозный придавал большое
значение одному из вологодских монастырей - Сиверскому, как опорному
военно-стратегическому пункту. По сути дела, этот монастырь, расположенный
в ста пятидесяти километрах севернее Вологды, был самой мощной русской
крепостью на севере, и Грозный не раз навещал его.
Все это заинтересовало Стрелецкого. Он уже допускал мысль, что Грозный
действительно мог перепрятать свою библиотеку, которой очень дорожил. И
если он ее перепрятал, то вполне логично было предположить, что место для
нового тайника Грозный выбрал где-нибудь подальше от Москвы, на севере, в
какой-нибудь неприступной крепости... А о князьях Бельских Стрелецкий и
без консультации с Федоровым знал, что в молодости Грозный дружил с
Курбским, Мстиславским и Бельским. Вполне возможно, что именно последнему
он подарил одну из своих книг (ведь стоит же в "веттермановской описи"
пометка против "Антологии" Агафия - "дарена"...). Что, если друг царя
Бельский знал о перенесении библиотеки из кремлевского подземелья в
какой-то монастырский тайник и оставил для своих потомков какие-нибудь
записи о таком тайнике?..
Стрелецкий еще не решался выступить с сообщением о находке византийской
антологии и о "вологодской версии". Он хотел сам съездить в Вологодскую
область с наступлением теплых дней, проверить на месте все услышанное от
Куликовой и только затем приступить к организации серьезной экспедиции.
У Таси скоро должны были наступить каникулы, а Волошин собирался в
отпуск. Они попросили Стрелецкого взять их с собой, и профессор охотно
согласился. Молодой, энергичный техник и его подруга нравились
Стрелецкому. Кроме того, он был искренне благодарен им за помощь в его
поисках бесценной древней библиотеки.
После первого своего визита к Куликовой Волошин ездил на Ордынку еще
два раза, но Клавдия Антиповна заболела гриппом и поисками писем Евгении
Бельской не занималась. Однако, когда он приехал в третий раз, старушка
уже поправилась и нашла письма, но... отдала их "для профессора" какому-то
молодому человеку "из музея", который был у нее на днях и также
расспрашивал о княгине Евгении Бельской.
Кроме историка Федорова, Стрелецкий никому не рассказывал о
византийской антологии и о том, что узнали его молодые друзья на Ордынке.
С Федоровым, с Тасей и Волошиным он условился, что они тоже пока не будут
разглашать эту историю. Кто же еще мог узнать адрес Клавдии Антиповны и
кому еще могли понадобиться письма Евгении Бельской?..
Стрелецкий позвонил в Управление музеями и спросил, направляли ли
оттуда кого-либо к гражданке Куликовой на Ордынку для получения некоторой
корреспонденции, имеющей большое значение для его, Стрелецкого, научной
работы. Из Управления музеями ответили, что "о гражданке Куликовой К.А.,
проживающей на ул.Б.Ордынке, ничего не известно".
С такими же вопросами старый профессор обратился в свой институт, в
различные музеи и в другие научные учреждения. Он получил отовсюду точно
такие же ответы, какой дало Управление музеями.
История с письмами Евгении Бельской становилась уже загадочной, и Иван
Волошин решил заняться ею основательно. Он еще раз навестил Куликову и
стал подробно расспрашивать ее о таинственном "молодом человеке из музея".
Но старушка могла дать лишь самые общие сведения о нем:
- Молодой, щуплый, только чуть повыше вас будет. Волосики светлые,
реденькие, глазками часто моргает и все кланяется. Говорит вежливо. Одет
чисто и вообще, видать, из благородных... За письма очень благодарил и
даже деньги хотел дать, да я не взяла. Разве можно? Грех какой...
- А про книжки Евгении Феликсовны он не расспрашивал? - спросил
Волошин.
- Спрашивал. Ну, я ему, конечно, показала те французские, что продавать
носила, и про старинную книгу рассказала.
- А он что?
- А он говорит: "Как же, как же! Профессор Стрелецкий любит такие
старинные книги"... А потом на портрет поглядел. "Очень, - говорит, -
красивая была дамочка", и назвал ее девичью фамилию...
- Девичью фамилию? - удивился Волошин.
- Да, ведь у Евгении Феликсовны фамилия до замужества была нерусская...
Чудная такая... Я уж и позабыла, - сказала Клавдия Антиповна и недоуменно
пожала плечами. - И откуда только это все в музеях ваших узнали?..
Волошин задумался.
- Любопытно!.. - сказал он наконец и встал. - Ну ладно. Наверное,
найдутся письма Евгении Феликсовны... Поищем.
С Ордынки Волошин направился прямо в управление милиции и попросил,
чтобы его немедленно принял заместитель начальника управления...
Читатель уже, наверное, ухмыльнулся и подумал: "Все ясно и понятно. В
следующей главе появится весьма энергичный следователь и заведет дело о
таинственном похищении писем, имеющих важное научное значение..."
Как знать? Может быть, и появится. Ведь пропавшие письма писал человек,
который владел византийской книгой, принадлежавшей когда-то царевне Зое и
Ивану Грозному...
Но, пока следователь не появился, автор вновь обратится к "потомку
великого конкистадора" Педро Хорхе Кортецу и к "представителю
Международного антикварного треста" Джейку Бельскому. Нам пора о них
вспомнить, ибо они уже кое-что сделали для осуществления своих смелых
планов.
ЛЖЕДМИТРИЙ И ИНОСТРАННЫЕ ГОСТИ
Лютецию Гавриловну Голдышкину все знакомые называли коротко: "мадам".
Она была коротка ростом, но широка поперек, не сильна умом, но крепка
голосом. Биография ее была весьма пестрой, но лучше всего мадам помнила те
дни, когда перед самой революцией она вышла замуж за австрийского графа и
русского фабриканта Фридриха-Марию фон Эккель. По этой причине Лютеция
Гавриловна до сих пор разговаривала высокомерно и безапелляционно. Так она
разговаривала и со своей четвертой дочерью от третьего брака, Лирикой
Тараканцевой, урожденной Голдышкиной.
Стоя на кухне перед сковородой с котлетами, мадам грохотала трубным
басом так, чтобы ее слышала толстая, ленивая Лирика, сидевшая в комнате:
- Это же просто кошмар! Люди имеют машину, дачу, прислугу, а я, графиня
фон Эккель, должна для твоего Тараканцева жарить котлеты!..
После ванны Лирика уже два часа сидела перед зеркалом, накручивала на
голове какие-то замысловатые крендели и нехотя отвечала:
- Можешь не жарить. Мы пообедаем в ресторане...
Мадам возмущалась:
- Какие богачи! Жалкие три тысячи в месяц!.. Ты глупа, друг мой! С
твоей внешностью можно найти мужа посолиднее, чем твой Лжедмитрий!
Какие-то музеи, какие-то глупые картины. Что это может дать?..
Читатель уже догадался, что речь шла о муже Лирики - Дмитрии Павловиче
Тараканцеве. За некоторые особенности характера кто-то окрестил его
"Лжедмитрием". Эта кличка утвердилась за ним всюду, даже в его семье.
Разговор матери и дочери был прерван телефонным звонком. Лирика сняла
трубку и нараспев произнесла: "Алло!", но с таким отчаянным английским
акцентом, что у нее получилось: "Хельло-оу!.."
Мадам прислушалась. По кокетливым интонациям она поняла, что дочь
говорит с мужчиной.
- Дмитрия Павловича еще нет дома... А кто его спрашивает?.. Знакомый?..
Из-за границы?.. О! Я могу дать его служебный телефон... Ах, уже
звонили?.. Да, он дико занят... К нам... Пожалуйста, приезжайте.
- Кто это? - осведомилась Лютеция Гавриловна.
Лирика заметалась по комнате.
- Какой-то знакомый. Иностранец. Не может поймать Лжедмитрия. Хочет
поговорить в домашней обстановке.
- Он едет к нам? - с ужасом спросила мадам.
- Да! И не один! Их двое!
Лирика плюхнулась на диван и стала натягивать на свои гигантские икры
чулки-паутинку.
- Но я в ужасном виде! - застонала Лютеция Гавриловна.
- Надо убрать хотя бы одну комнату, - скомандовала Лирика. - А я начну
искать Лжедмитрия. Ты знаешь, это не так просто.
Увы, она была права: Лжедмитрия Павловича Тараканцева нелегко было
найти в бурных волнах деловой Москвы, хотя он присутствовал всюду, где
только можно было присутствовать, и даже там, где ему присутствовать было
не нужно. По должности он был начальником Музейного фонда, но, будучи
одновременно "творческим работником", живописцем весьма оригинального
жанра "научной эксцентрики", Тараканцев являлся (какое удивительное слово
- "являлся"!):
а) членом бюро комиссии (или секции) научной эксцентрики;
б) членом секции (или комиссии) реставраторов и копиистов;
в)...
ш) членом различных жюри;
щ) членом редколлегий всех изданий его комиссий, а также секций и
подсекций.
Математики назвали бы его "многочленом".
Он был не столь трудолюбив, сколь расторопен, и умудрялся не пропустить
ни одного заседания, совещания, обсуждения, а на большие собрания прибегал
всегда первым, садился в первом ряду (или в президиуме) и слово всегда
брал первым...
Автор мог бы описать и творческую деятельность Тараканцева как
"ведущего мастера научной эксцентрики", но сейчас он только хочет, чтобы
читатель не сомневался в том, что Дмитрий Павлович Тараканцев был
чрезвычайно занятым человеком. В этом всех убеждала его сверхъестественная
активность. В этом, между прочим, не сомневался также и агент антикварного
треста Педро Хорхе Кортец, познакомившийся с Тараканцевым еще в тридцатых
годах нашего столетия.
Как известно, в те годы в СССР происходили великие исторические
события: советское крестьянство вступило на путь массовой коллективизации;
в эти же годы родилась наша индустрия; на предприятиях появились
передовики производства, и впервые в истории человечество узнало на
практике, что такое социалистическое соревнование. Но обыватели упорно
называли эту эпоху "эпохой Торгсина". Действительно, в те годы золотые и
серебряные побрякушки, попадая в каналы Торгсина, превращались в станки и
машины, необходимые нашей стране. Но было и так, что некоторые не в меру
расторопные "торгсиновцы" умудрялись под шумок превращать в триеры и
сноповязалки картины больших мастеров, ценную скульптуру, редкие книги и
прекрасные ювелирные изделия. Агенты антикварного треста рыскали в те годы
по Москве и Ленинграду в поисках добычи... Рыскал в то время по нашей
земле и Педро Кортец. Здесь он и познакомился с молодым художником
Д.П.Тараканцевым, который уже тогда являлся членом комиссий и подкомиссий,
секций и подсекций, в частности - членом экспертной комиссии, решавшей
судьбу произведений искусства, предназначенных на экспорт.
Нужно отдать должное Тараканцеву: в своих решениях он был до обморока
осторожен, и Кортец не мог похвастать, что с помощью Тараканцева он выудил
хотя бы одну ценную картину. Но опытный авантюрист, близко познакомившись
с ним, понял, что чрезмерную осторожность Тараканцева порождали не
патриотизм, и не любовь к ценностям родной культуры, а всего-навсего
трусость. По мнению Кортеца, Тараканцев много мог бы сделать для него. (и
с большой выгодой для себя), если бы не был столь труслив... Эту черту
непременного члена всех комиссий Кортец хорошо запомнил.
Проживая в Париже, он следил за судьбой некоторых своих советских
"знакомых", а ныне, отправляясь в Москву, решил, что вирусоподобный
активист Тараканцев обязательно поможет ему и Джейку найти и затем вывезти
ценнейшую коллекцию Грозного. Именно потому поможет, что Тараканцев был
зоологически труслив...
Как раз в тот момент, когда Лирика по телефону "поймала" наконец
Лжедмитрия на каком-то музейном совещании, безголосый звонок трижды
кашлянул в передней ее квартиры.
Лютеция Гавриловна с густо напудренным носом набросила на свои
богатырские плечи тюлевую накидку цвета "ша-муа" (подарок графа
Фридриха-Марии!) и пошла открывать дверь. За дверью стояли двое мужчин в
светлых костюмах: один объемистый, смуглый, восточного типа, другой
высокий, худощавый, бледнолицый.
- Прошу прощения, мадам, - с легким акцентом сказал по-русски пожилой.
- Здесь квартира Дмитрия Павловича Тараканцева?
Лютецию Гавриловну трясло от волнения: перед нею стояли, с нею
разговаривали живые иностранцы. Может быть, они прямо из Парижа приехали?
Может быть, вот этот молодой - граф или виконт?..
- Да, - внезапно осипнув и потеряв свой роскошный бас, произнесла
Лютеция Гавриловна. Она распахнула дверь и прохрипела сразу на трех
языках: - Силь ву пле! Битте! Плииз!..
Кортец протиснулся в дверь, поцеловал пахнущую детским мылом длань
Лютеции и отрекомендовался:
- Педро Хорхе Кортец! А это мой молодой друг Джейк Бельский.
Джейк приложился к руке Лютеции и, поморгав немного, сказал (тоже
по-русски, но уже без всякого акцента):
- Я счастлив с вами познакомиться, мадам...
- Моя дочь Лирика Аполлоновна, супруга Лже... супруга Дмитрия
Павловича, - овладев наконец своим фельдфебельским голосом, сказала мадам
и ввела гостей в наспех убранную комнату.
На Лирику страшно было смотреть. Ее почти не имеющая точных очертаний
фигура была облачена в шелковое платье, цвета багрового и тревожного, как
пожар. Парижская горничная Кортеца Мадлен со своими ресницами и огненными
губами показалась бы рядом с нею простой пастушкой. Рыжие и жесткие космы
Лирики были взвихрены и торчали, как наэлектризованные; натертые ладошками
щеки ее пылали; подведенные глаза метали молнии, а бюст колыхался и
наступал, как девятый вал на картине Айвазовского. Вероятно, точно так
выглядела жена подлинного Лжедмитрия, Марина Мнишек, в момент разговора с
восставшими, которые только что прикончили Самозванца.
Через несколько минут завязался "светский разговор": гости учтиво
восхищались красивыми домами новой социалистической Москвы, а хозяев
больше интересовал старый капиталистический Париж.
- Правда ли, месье Кортец, что в Париже американские офицеры среди бела
дня похищают девушек? - спросила Лирика.
- Увы, это так, мадам, - с грустью ответил "потомок великого
конквистадора". - Но только не всех похищают, а... некоторых. И не днем, а
ночью...
Мадам уже поставила на стол кофе, булочки, масло, зернистую икру...
В глазах Кортеца при виде икры появился плотоядный огонек:
- Икра!.. Зернистая!.. Джейк, вы когда-нибудь видели живую сказку?.. -
спросил он.
- Нет, - чистосердечно сознался Джейк. - Я не читал сказок, месье. Я
читал только комиксы...
В этот момент в передней щелкнул замок, и в квартиру ворвался
Тараканцев. Он именно ворвался, а не вошел. Сообщение жены о том, что к
нему в дом направляются какие-то иностранцы, всполошило Лжедмитрия так
сильно, что он первый раз в своей жизни дезертировал с совещания...
Тараканцев бросил шляпу и, протирая окуляры в золотой оправе, вошел в
комнату.
Гости встали при его появлении.
- Месье Кортец и мистер Бельский, - торжественно представила гостей
Лирика. - Они ждут тебя, Дмитрий.
Иностранцы поклонились и дожали руку сильно встревоженному хозяину.
- Очень, приятно... очень приятно... - забормотал Лжедмитрий, обшаривая
неожиданных гостей бегающими рысьими глазками. - Прошу садиться... Чем
обязан, господа?
Кортец засмеялся:
- Нет, я вижу, что вы меня не узнаете, товарищ Тараканцев, - сказал он
и печально качнул головой. - Да и как узнать?.. Двадцать лет не
видались... Я постарел, растолстел. А вы все такой же.
- Позвольте! - Тараканцев наморщил лоб и вгляделся. - Кортец?!. Агент
Антикварного треста?..
- Увы, это я, Дмитрий Павлович... Торгсин... Кое-какие картины...
Коптское евангелие...
- Как же! Конечно, помню! - без всякого восторга произнес Тараканцев. -
Педро Хорхе Кортец.
- Совершенно верно! У вас феноменальная память на имена... А это мой
юный друг, такой же вольный турист, как и я, Джейк Бельский.
Джейк поклонился.
- Очень приятно, - сказал замороженным голосом Тараканцев. - Я могу
быть вам чем-нибудь полезен, господа?..
- Мне очень неприятно вас беспокоить, Дмитрий Павлович, - сладким
голосом произнес Кортец, - но мой юный друг, сын состоятельных родителей,
изучает древнее восточное искусство. Ему нужно побывать в некоторых ваших
музеях...
У Тараканцева отлегло от сердца, он уже успокоился и с любопытством
посмотрел на "сына состоятельных родителей". Тот заискивающе моргал и
глядел на Лжедмитрия с детской просительной улыбкой.
- Конечно! Пожалуйста! Для всех туристов у нас везде открыты двери, -
сказал Тараканцев и широко развел руками, демонстрируя готовность проявить
гостеприимство.
- Пользуясь давним знакомством с вами, Дмитрий Павлович, я хотел
просить вас, чтобы вы посоветовали, наметили маршрут мистеру Бельскому...
- сказал Кортец и, оглянувшись на дам, добавил виноватым тоном: - Но я
боюсь, что это будет разговор скучный и утомительный для наших прекрасных
дам.
Практичная Лютеция Гавриловна сразу сообразила, что парижские гости
явились на квартиру к ее зятю не за музейными советами, а по какому-то
более важному делу. Она взяла за руку свою недогадливую дочь и, увлекая ее
в соседнюю комнату, нежно пробасила:
- Рика, дорогая! Я давно собираюсь показать тебе кружева, которые
подарил мне граф Фридрих-Мария...
ДВА НЕИЗВЕСТНЫХ ШЕДЕВРА
- Мы с вами, Дмитрий Павлович, беседуем уже полчаса и никак не можем
договориться, - печально склонив голову набок, сказал Кортец.
Тараканцев нервно забарабанил пальцами по столу:
- И никогда не договоримся, господин Кортец. Я ничем вам не могу
помочь. Никакие ваши гонорары мне не нужны. А раскопки производить в нашем
монастыре вряд ли вам разрешат. Даже на концессионных началах. В этом вы
убедились, побывав в министерстве.
Кортец остановился у подоконников и сосредоточил свое внимание на
каком-то ядовито-зеленом кактусе, похожем на опухоль.
- Печально... - со вздохом сказал он, повернувшись к Тараканцеву. - У
вас здесь действительно что-то произошло, что-то изменилось.
- Да, месье Кортец, времена Торгсина канули в вечность, - ответил
Тараканцев ухмыляясь. - Сейчас мы ведем культурный обмен с заграницей, но
не продадим уже ни одного ценного произведения искусства.
- Дух времени изменился, - не то спросил, не то констатировал Кортец.
- Совершенно верно...
- Но я не верю, чтобы изменились люди, которые с легким сердцем меняли
шедевры искусства на крупорушки, - многозначительно глядя на Тараканцева,
пророкотал Кортец.
Лжедмитрий насторожился:
- Не знаю, кого вы имеете в виду. Я лично, вам ни одного шедевра не
продал.
- Дмитрий Павлович! - с подозрительной искренностью сказал Кортец,
приблизившись к Тараканцеву. - Я тоже так думал. Но однажды... это было
совсем недавно, в Париже... я убедился, что вы, может быть сами того не
зная, все же продали мне два шедевра, два неизвестных портрета кисти
Боровиковского...
Тараканцев даже привстал от неожиданности:
- Что такое? Я вас не понимаю...
- Джейк! Душа моя! Объясните товарищу Тараканцеву то, чего он не
понимает, - обратился Кортец к Джейку, тихонько сидевшему в стороне и
безучастно разглядывавшему непроницаемую физиономию Тараканцев а.
- С удовольствием, месье, - сказал Джейк и, вынув из большого конверта,
положил на стол перед встревоженным Тараканцевым две цветные репродукции:
- Это два пейзажа. Они были куплены месье Кортецом в России и проданы мне.
С помощью рентгена я убедился, что под верхним слоем краски находится еще
одно изображение.
Джейк вынул из конверта новые репродукции и, как продавец перед
покупателем, положил их перед Тараканцевым:
- А здесь уже запечатлен процесс расчистки... Вот лицо... рука... часть
фона... Вот подпись... У нас имеется заключение крупных художников,
подтверждающих, что пейзажи были нанесены на портреты работы
Боровиковского...
- ...И проданы мне за гроши с разрешения эксперта Дмитрия Павловича
Тараканцева, - добавил Кортец, иронически глядя на помертвевшее лицо
Лжедмитрия. - Прикажете показать купчую?..
Тараканцев вперился неподвижным взором в холеную, самоуверенную морду
Кортеца. С минуту он молчал, наконец хрипло пролаял:
- Жулики! Шантажисты! Я сейчас же позвоню в МВД!..
Джейк деловито сложил в конверт репродукции и уселся на прежнее место с
видом невинного дитяти. Кортец покачал головой:
- Ругаться не надо, Дмитрий Павлович. Это ни к чему... А позвонить в
МВД нужно... Пускай разберутся в этом темном деле...
Он подошел к телефону и снял трубку:
- Джейк! Номер телефона МВД?..
Джейк уже листал свою записную книжку:
- Сию минуту, месье...
Тараканцев подбежал и вырвал у Кортеца трубку:
- Ведите себя прилично! Вы в чужом доме!
Кортец развел руками:
- Но вы же сами хотели позвонить. Зачем медлить?..
Тараканцев зашагал по комнате. Его трясло, как в лихорадке. Тон
Кортеца, его уверенность сбили с толку несчастного Лжедмитрия. Шутка
сказать - он продал два ценнейших шедевра русского искусства ловкому
агенту за гроши... И кто теперь поверит, что он, Тараканцев, не знал, что
именно находится под жалкой мазней, под двумя посредственными пейзажами?..
Кортец шевелил волосатыми пальцами, любуясь игрой света в камнях на
перстнях. Джейк посылал в потолок непонятные сигналы своими зелеными
веками...
Молчание длилось минуты две. Слышны были лишь подавленные вздохи Лирики
за стеной и взволнованное сопение Лютеции Гавриловны, прильнувшей ухом к
двери.
- Где оба полотна? - спросил наконец Тараканцев.
- В гостинице, месье... - подавшись вперед, вежливо сообщил Джейк.
- Милости просим завтра утром к нам, - сказал Кортец. - Прихватите с
собой профессора Кончаковского. Он большой специалист по Боровиковскому.
- Ни в какие гостиницы я не поеду, - хмуро проворчал Тараканцев. -
Приезжайте сюда завтра вечером сами. Я и без Кончаковского во всем
разберусь...
- Очень хорошо! - с нескрываемым удовольствием согласился Кортец. Он
был уверен, что Кончаковского Тараканцев в это дело посвящать не будет.
Тараканцев сел и задумался.
Кортец подсел к нему и, стараясь говорить как можно задушевнее, сказал:
- Дмитрий Павлович! Душа моя! Не серчайте. Конечно, вы тут ни при чем.
Кто-то во время революции замазал Боровиковского, чтобы не реквизировали,
вот и все. Я обещаю вам, что, как только мы с мистером Бельским вернемся
из монастыря, оба полотна будут ваши... Вы можете их сжечь или преподнести
как открытие и прославиться...
- Что вы будете искать в этом монастыре? - угрюмо глядя на Кортеца,
спросил Тараканцев.
- Там погребен боярин Бельский, друг Ивана Грозного... У Джейка есть
сведения, что в гроб боярина Бельского положена одна интересная древняя
рукопись...
- Византийская антология Агафия, пятый век, - с большой готовностью
пояснил Джейк. - Ко мне попал от одного из эмигрантов ее титульный лист...
Он извлек из внутреннего кармана свернутый в трубку пергаментный лист,
заправленный в ватманскую бумагу, и передал Тараканцеву. Тот долго и
внимательно его разглядывал. Наконец вернул:
- Не думаю, чтобы вы что-либо там нашли. Все ценное вывезено. Остальное
учтено и хранится в местном музее.
Кортец засмеялся и, легонько похлопав Тараканцева по плечу, сказал:
- Наша жизнь осмысленна только в том случае, если мы ежедневно
отправляемся на охоту за счастьем, Дмитрий Павлович. Почему бы нам,
скромным туристам, не поохотиться за счастьем на севере России, в
романтическом древнем монастыре?..
- Я уже сказал: вам никто не разрешит заниматься там раскопками, -
холодно молвил Тараканцев.
- Мне - нет, а вот этому юноше разрешат, - кивнул на Джейка Кортец.
- Почему вы так думаете? - насмешливо поглядев на Джейка, спросил
хозяин дома.
- Джейк! Продемонстрируйте товарищу Тараканцеву свои документы, -
коротко приказал Кортец.
Джейк встал, быстро извлек из кармана бумажники протянул Тараканцеву
какую-то бумажку. Тот развернул, прочел и ахнул: он держал в руках
командировочное удостоверение на бланке своего учреждения, с печатью и за
своей подписью. Да, это была его собственная подпись: мелкая,
замысловатая, с хитрыми закорючками. В удостоверении сказано было, что
научный сотрудник Георгий Иванович Богемский направляется для
исследовательской работы туда-то и туда-то...
Тараканцев поправил очки и внимательно поглядел на Джейка:
"Диверсант?.. Шпион... А что, если его сцапают?.. Нет! Чепуха!.. Легко
можно будет установить, что удостоверение сфабриковано..."
Он вернул документ и, криво усмехнувшись, сказал:
- Сразу видно, что вы сын состоятельных родителей.
Джейк скромно промолчал и сел на свое место. Но Кортец весело
рассмеялся:
- Его родители были совсем бездетны, Дмитрий Павлович. Пусть им легко
будет на том свете...
Тараканцев встал:
- Итак, завтра в это же время я жду вас у себя.
Не рассчитывая на рукопожатие, Кортец поклонился с сияющим лицом:
- Непременно, душа моя. Только я не смогу приехать. Приедет Джейк и
привезет пока одно полотно... А потом можно будет посмотреть и второй
шедевр...
В комнату ввалилась Лютеция Гавриловна, за нею неуверенно вошла Лирика.
- Как, вы уже уходите? - оживленно спросила мадам.
- К сожалению, нам пора, - сказал Кортец и приложился к мощной руке
Лютеции.
То же самое проделал и Джейк.
- Ваш муж стал бы великим человеком, мадам, если бы в Советском Союзе
ценили истинный ум, - льстивым тоном произнес Кортец и поцеловал руку
Лирики.
Тараканцев остался в комнате, так и не решив, нужно ли ему провожать
гостей.
- Ум!.. Великим человеком стал бы!.. - зарычала Лютеция, когда за
Кортецом и Джейком захлопнулась дверь. - Ему люди предлагают выгодное
дело, суют деньги, а он из себя святого корчит!..
- Лютеция Гавриловна! - истерически завизжал Тараканцев. - Извольте
замолчать!
- Мама, оставь, пожалуйста! - окрысилась Лирика.
- Я замолчу, - грозно сказала мадам, - но теперь и вы будете молчать,
как жареный судак, Лжедмитрий Павлович... Эти господа вас так зажмут в
кулак, что вы и не пикнете...
ПРОГУЛКИ ПО МОНАСТЫРЮ
Провожаемые строгими глазами святых, изображенных на стенах массивных
каменных ворот, Тася и Волошин прошли под сводами монастырской надвратной
церкви и, остановившись, оглянулись... Стройная, словно парящая в небесной
синеве одноглавая церковка напомнила Тасе Царевну Лебедь, чудесную
красавицу из сказки Пушкина.
Тася сказала об этом Волошину. Тот быстро согласился, но не удержался
от искушения пошутить.
- И этой девушке всего лишь четыреста лет! Я уверен, что так же, как и
Царевну Лебедь, ее создал поэт. Да, поэт! - повторил он. - Но обратите
внимание, Настенька, своим произведением он явно протестует против
"загробных мук" и говорит лишь о вечной жизни.
Тася счастливо засмеялась:
- Как я довольна, что пр...
