Дмитрий Глуховский. Метро 2033
страница №10
...к Руслан.Два автоматчика, не те, что разговаривали с ним, другие, но такие же
безликие, третий - затянутый в черную форму и в маленьком берете, с жесткими
усиками и водянистыми голубыми глазами. - За мной, - приказал старший, и
Артема поволокли от клетки к противоположному концу платформы.
Он собирался идти сам, так не хотелось, чтобы его тащили, словно
безвольную куклу... если уж расставаться с жизнью, так достойно. Но ноги не
слушались его, подгибались, он только и мог, что неклюже загребать ими пол,
тормозя движение, и усатый в черной униформе строго посмотрел на него.
Клетки шли не до самого конца зала. Их ряд обрывался чуть дальше
середины, где в выдолбленные вниз проходы уходили ленты эскалаторов. Там, в
глубине, горели факелы, и по потолку гуляли зловещие багровые отсветы, а
снизу долетали крики, полные боли. У Артема промелькнула мысль о
преисподней, и он даже почувствовал облегчение, когда его провели мимо. Из
последней камеры кто-то незнакомый крикнул ему: "Прощай, товарищ!", но он не
обратил на того внимания. Перед глазами у него маячил стакан воды.
У противоположной стены находилась вахта, стоял грубо сколоченный стол
с парой стульев и висел подсвеченный знак, запрещающий черных. Виселицы
нигде не было заметно, и у Артема на секунду мелькнула безумная надежда, что
его просто хотели припугнуть, и на самом деле его ведут не вешать, а
подведут сейчас к краю станции, так чтобы другим заключенным не было видно,
и отпустят.
Усатый, шедший впереди, завернул в последнюю арку, к путям, и Артем
поверил в свою спасительную фантазию еще крепче.
...На рельсах стояла небольшая дощатая платформа на колесах, устроенная
таким образом, что пол ее был вровень с полом станции. На ней, проверяя
скольжение петли, свисавшей с ввинченного в потолок крюка, стоял кряжистый
человек в пятнистой форме. От остальных его отличали только засученные
рукава, обнажавшие короткие мощные предплечья, и вязаная шапка с прорезями,
натянутая на голову. - Все готово? - продребезжал черный мундир, и тот
кивнул ему. - Не люблю я эту конструкцию, - сообщил он черному. - Почему
нельзя было старой доброй табуреточкой? Там - рраз! - стукнул он себя
кулаком по ладони, - позвоночки хрусь! - и клиент готов. А эта штука... Пока
он задохнется, сколько еще кочевряжиться здесь будет, как червяк на крючке.
А потом, когда они задыхаются, это ж сколько убирать-то за ними! Там ведь и
кишечник сдает, и... - Прекратить! - оборвал его черный, отвел в сторону и
там яростно что-то зашипел.
Как только их начальник отошел, солдаты немедленно вернулись к
прерванному разговору: - Ну и че? - нетерпеливо спросил левый. - Ну дык вот,
- громко зашептал правый, - прижал я ее к колонне, она так и обмякла, и
говорит мне... - но не успел досказать, потому что усатый уже вернулся. -
...не смотря на то, что русский, посягнул! Предатель, отступник, вырожденец,
а предатели должны мучительно! - внушал он напоследок палачу.
Развязав руки, которые совсем ничего не чувствовали, с Артема сняли
куртку и свитер, так что он остался в одной грязной майке. Потом сорвали с
шеи гильзу, данную ему Хантером. - Талисман? - поинтересовался палач. - Вот
я тебе в карман его положу, может, еще пригодится, - голос у него был совсем
незлой, и рокотал как-то успокаивающе.
Потом руки опять стянули сзади, и Артема протолкнули на эшафот. Солдаты
остались на платформе, они были не нужны, он не смог бы убежать, все силы
уходили на то, чтобы устоять на ногах, пока палач надевал ему на шею и
прилаживал петлю. Устоять, не упасть, молчать. Пить. Вот все, что занимало
сейчас его мысли. Воды. Воды! - Воды... - прохрипел он. - Воды? - огорченно
всплеснул руками палач. - Да где ж я тебе воды сейчас достану? Нельзя,
голубчик, мы с тобой и так уже от графика отстаем, ты уж потерпи немножко.
Он грузно спрыгнул на пути, и, поплевав на руки, взялся за веревку,
привязанную к эшафоту. Солдаты вытянулись во фрунт, а их командир принял
значительный и даже несколько торжественный вид. - Как вражеского шпиона,
гнусно предавшего свой народ, отступившего... - начал черный.
У Артема в голове бешено завертелся хоровод оборванных мыслей и
образов, подождите, еще рано, я еще не успел, мне надо, потом встало перед
глазами суровое лицо Хантера и растворилось тут же в багровом полумраке
станции, глянули ласково глаза Сухого и погасли. Михаил Порфирьевич... "Ты
умрешь"... черные... они же не должны.. Постойте! - и надо всем этим,
перебивая воспоминания, слова, желания, окутывая их душным густым маревом,
висела жажда. Пить... - ...выродка, порочащего свою нацию... - все бубнил
тот.
Тут из туннеля раздались крики и грянула пулеметная очередь, потом
раздался громкий хлопок и все стихло. Солдаты стащили автоматы, черный
беспокойно завертелся, и поскорее подытожил: - К смертной казни. Давай! - и
махнул рукой.
Палач крякнул и потянул за веревку, упираясь ногами в шпалы. Доски
поехали у Артема под ногами, и он еще попытался перебирать ими так, чтобы
оставаться на эшафоте, но тот отодвигался все дальше, удерживаться было все
труднее, веревка врезалась в шею, и тащила его назад, к смерти, а он не
хотел, он так не хотел... А потом пол выскользнул из-под него, и он всем
своим весом затянул петлю. Она сдавила, пережала дыхательные пути, из горла
вырвался булькающий хрип, зрение сразу утратило фокус, внутри у него все
скрутило, каждая клеточка тела молила о глотке воздуха, но вдохнуть было
никак нельзя, и тело само собой начало извиваться, бессмысленно, судорожно,
а внизу живота ощутилась противная щекочущая слабость.
В этот момент станцию внезапно заволокло ядовитым желтым дымом,
выстрелы загрохотали совсем рядом, и тут его сознание погасло.
- Эй, висельник! Давай-давай, нечего притворяться! Пульс у тебя
прощупывается, так что не симулировать! - и ему хорошенько вмазали по щеке,
приводя в чувство. - Я отказываюсь делать ему искусственное дыхание еще раз!
- сказал кто-то другой.
На этот раз он был полностью уверен, что это - сон, может, секундное
забытье перед концом. Смерть была так близко, и ее железная хватка на его
горле ощущалась все так же ясно, как и в тот момент, когда ноги его потеряли
опору и повисли высоко над рельсами. - Хватит жмуриться, успеешь еще! -
настаивал первый голос. - На этот раз достали тебя из петли, так наслаждался
бы жизнью, а он мордой в пол валяется!
Сильно трясло. Артем робко открыл глаз, и тут же закрыл, решив, что
все-таки, наверное, пришлось преждевременно скончаться, и загробная жизнь
уже началась. Над ним склонилось существо, несколько похожее на человека, но
такого необычного, что в пору было припомнить выкладки Хана насчет того,
куда попадает душа, отделившись от бренного тела. Кожа его была
матово-желтого цвета, это было видно даже в свете фонаря, а вместо глаз были
узкие щелки, словно скульптор резал по дереву и закончил почти все лицо, а
глаза только наметил и забыл снять потом нужную стружку, чтобы они
распахнулись и посмотрели на мир. Лицо было круглое, скуластое, Артему
такого еще никогда видеть не приходилось. - Нет, так дело не пойдет, -
решительно заявили сверху и в лицо ему брызнула вода.
Артем судорожно сглотнул и потянувшись, ухватился за руки с бутылкой.
Сначала он надолго прильнул к горлышку, и только после этого приподнялся и
осмотрелся по сторонам.
Он с головокружительной скоростью несся по темному туннелю, лежа на
довольно длинной - не меньше двух метров - дрезине. В воздух витал легкий
приятный аромат гари, и Артем удивленно подумал, уж не на бензиновой ли она
тяге. Кроме него, на дрезине было еще четыре человека и большая бурая с
черными подпалинами собака. Один из них был тот, что бил Артема по щекам,
другой был бородатым мужиком в шапке-ушанке с нашитой красной звездой и в
ватнике, за спиной у него болтался длинный автомат, вроде той "мотыги", что
была у Артема раньше, только под стволом был еще и привинчен штык-нож.
Третий - здоровенный детина, лица которого Артем сначала не разглядел, а
потом чуть не выпрыгнул со страху на пути: кожа у того была очень темная, и
только приглядевшись, он попробовал успокоиться: это был не черный, оттенок
кожи совсем не тот, да и в-общем-то нормальное человеческое лицо, только
вывернуты немного губы да сплющен, как у боксера, нос. Последний из них был
относительно обычной наружности, но красивым мужественным лицом и волевым
подбородком чем-то напомнил Артему рисунок на Пушкинской. Он был одет в
шикарную кожанку, перехваченную широким ремнем с двойным рядом дырочек и
офицерской портупеей, а с пояса свисала внушительных размеров кобура. На
корме весело поблескивал пулемет Дегтярева, и развевался лихо красный флаг.
Когда на него случайно упал луч фонаря, стало видно, что это - не совсем
знамя, вернее - вовсе никакое не знамя, а оборванный по краям лоскут с
изображением чьего-то черно-красного бородатого лица. Все вместе это было
намного больше похоже на кошмарный бред, чем привидевшееся ему до этого
чудесное спасение и Хантер, который безжалостно вырезал всю Пушкинскую. -
Очнулся! - радостно воскликнул узкоглазый. - Ну, висельник, отвечай, за что
тебя?
Он говорил совершенно без акцента, его произношение ничем не отличалось
от выговора Артема или Сухого. Это было очень странно - слышать чистую
русскую речь от такого необычного создания. Артем не мог отделаться от
ощущения, что это какой-то фарс, и узкоглазый просто открывает рот, а
говорит за него бородатый мужик или мужчина в кожанке. - Офицера их...
застрелил, - нехотя признался он. - Вот это ты молодец! Это - по-нашенски!
Так их! - восторженно одобрил его тот, и здоровый темнокожий парень,
сидевший спереди, обернулся на Артема и уважительно приподнял брови. Артему
подумалось, что уж этот-то точно коверкает слова. - Значит, мы не зря такой
бардак устроили, - широко улыбнулся он, и тоже безупречно произнес, так что
Артем вконец запутался, и не знал уже, что думать. - Как звать-то, герой? -
глянул на него и кожаный красавец, и Артем представился. - Я - товарищ
Русаков. Это вот - товарищ Банзай, - указал он на узкоглазого. - Это -
товарищ Максим, - и темнокожий опять осклабился, - а это - товарищ Федор.
До собаки дело дошло в последнюю очередь. Артем бы ничуть не удивился,
если ее тоже представили бы товарищем. Но собака звалась просто - Карацюпа.
Он по очереди пожал сильную сухую руку товарища Русакова, узкую крепкую
ладонь товарища Банзая, черную лопату товарища Максима и мясистую кисть
товарища Федора, честно стараясь запомнить все эти имена, особенно
труднопроизносимое "Карацюпа". Впрочем, вскоре выяснилось, что называли они
все друг друга не совсем так. К главному обращались "товарищ комиссар",
темнокожего называли через раз то Максимкой, то Лумумбой, узкоглазого -
просто - Банзай, а бородатого в ушанке - дядя Федор. - Добро пожаловать в
Первую Интернациональную Красную Боевую имени товарища Эрнесто Че Гевары
Бригаду Московского Метрополитена! - торжественно заключил товарищ Русаков.
Артем поблагодарил его и примолк, озираясь по сторонам. Название было
очень длинным, конец его вообще слипся во что-то невнятное, красный цвет на
него с некоторых пор действовал, как на быка, а слово "бригада" вызывало
неприятные ассоциации с Женькиными рассказами о бандитском беспределе где-то
на Шаболовской. Больше всего его интриговала физиономия на трепещущем на
ветру полотне, и он стеснительно поинтересовался: - А это кто у вас на
флаге? - в самый последний момент чуть не ляпнув "тряпочка" вместо гордого
слова "флаг". - А это, брат, и есть Че Гевара, - пояснил ему Банзай. - Какая
чегевара? - не понял Артем, но по налившимся кровью глазам товарища
Русакова, и издевательской усмешке Максимки сообразил, что сглупил. -
Товарищ. Эрнесто. Че. Гевара, - членораздельно объяснил комиссар. - Великий.
Кубинский. Революционер.
Сейчас все было намного разборчивей, и хотя понятнее не стало, Артем
предпочел восторженно округлить глаза и промолчать. В конце-концов, эти люди
спасли ему жизнь, и злить их сейчас своей неграмотностью было бы невежливо.
Ребра туннельных спаек мелькали просто фантастически быстро, и за время
разговора они успели уже промчаться мимо одной полупустой станции, и
остановились в полутьме туннеля позади нее, где в сторону уходил тупиковый
отросток. - Посмотрим, решится ли фашистская гадина нас преследовать, -
определил товарищ Русаков.
Теперь надо было перешептываться очень тихо, потому что товарищи
Русаков и Карацюпа внимательно прислушивались к звукам, доносящимся из
глубины. - Почему вы это сделали?.. Меня... отбили? - пытаясь подобрать
правильное слово, спросил Артем. - Плановая вылазка. Поступила информация, -
загадочно улыбаясь, объяснил Банзай. - Обо мне? - с надеждой спросил Артем,
которому после слов Хана о его особой миссии захотелось верить в собственную
исключительность. - Нет, вообще, - Банзай сделал рукой неопределенный жест.
- Что планируются зверства. Товарищ комиссар решил: предотвратить. Кроме
того, у нас задача такая - трепать этих сволочей постоянно. - У них с этой
стороны заграждений нет, даже фонаря сильного - и то, только заставы простые
с кострами, - добавил Максимка. Ну, мы прямо по ним и проехали. Жалко,
пришлось пулемет пользовать. А потом - шашку дымовую, сами в противогазы,
тебя сняли вот, эсэсовца этого доморощенного - революционным трибуналом, и
обратно.
Дядя Федор, молчавший и покуривавший из кулака какую-то дрянь, от дыма
которой начинали слезиться глаза, веско произнес вдруг: - Да, малой, хорошо
они тебя оприходовали. Хошь спиртяшки? - и достав из стоявшего на полу
железного ящика полупустую бутыль с мутной жижей, взболтал ее и протянул
Артему.
Ему понадобилось немало храбрости, чтобы сделать глоток. Внутри словно
прошлись наждаком, но тиски, в которых он был зажат последние сутки, немного
ослабли. - Так вы... красные? - осторожно спросил он. - Мы, брат,
коммунисты! Революционеры! - сказал гордо Банзай. - С Красной Линии? - гнул
свое Артем. - Нет, сами по себе, - как-то неуверенно ответил тот, и поспешил
добавить, - это тебе товарищ комиссар объяснит, он у нас по части идеологии.
Товарищ Русаков, вернувшийся спустя некоторое время, сообщил: - Все
тихо, - и его красивое мужественное лицо излучало спокойствие. - Можем
устроить привал.
Костер развести было не из чего, маленький чайник повесили над
спиртовкой, поровну разделили кусок холодного свиного окорока. Питались
революционеры подозрительно хорошо.
- Нет, товарищ Артем, мы не с Красной Линии, - твердо заявил товарищ
Русаков, когда Банзай пересказал ему вопрос. - Товарищ Москвин занял
сталинскую позицию, отказавшись от всеметрополитенной революции, официально
открестившись от Интерстанционала и прекратив поддерживать революционную
деятельность. Он ренегат и соглашатель. Мы с же с товарищами придерживаемся
скорее троцкистской линии. Можно еще провести параллель с Кастро и Че
Геварой. Поэтому он на нашем боевом знамени, - и он широким жестом указал на
уныло повисший лоскут. Мы остались верны революционной идее, в отличие от
коллаборациониста товарища Москвина. Мы с товарищами осуждаем его линию. -
Ага, а кто тебе горючее дает? - некстати ввернул дядя Федор, попыхивая своей
самокруткой.
Товарищ Русаков вспыхнул и уничтожающе посмотрел на дядю Федора. Тот
только ехидно хмыкнул и затянулся поглубже.
Артем мало что понял из объяснения комиссара, кроме главного - с теми
красными, что намеревались намотать кишки Михаила Порфирьевича на палку и
заодно расстрелять его самого, эти имели мало общего. Это его успокоило, и
желая произвести хорошее впечатление, он блеснул: - Сталин - это тот, что в
Мавзолее, да?
На этот раз он точно переборщил. Гневная судорога исказила красивое
мужественное лицо товарища Русакова, Банзай вовсе отвернулся в сторону, и
даже дядя Федор нахмурился. - Нет, нет, это же Ленин в Мавзолее! - поспешил
поправиться Артем.
Суровые морщины на высоком лбу товарища Русакова разгладились, и он
только сказал строго: - Над вами еще работать и работать, товарищ Артем!
Артему очень не хотелось, чтобы товарищ Русаков над ним работал, но он
сдержался и ничего не сказал. В политике он действительно смыслил немного,
но она начинала его интересовать, поэтому, подождав, пока буря минует, он
отважился: - А почему вы против фашистов? То есть, я тоже против, но вы же
революционеры, и... - А это им, гадам, за Испанию! - свирепо сжав зубы,
процедил товарищ Русаков, и хотя Артем опять ничего не понял, еще раз
показывать свое невежество он побоялся.
Разлили по кружкам кипяток, и все как-то оживились. Банзай принялся
доставать бородатого какими-то дурацкими расспросами, явно чтобы позлить, а
Максимка, подсев поближе к товарищу Русакову, негромко спросил у него: - А
вот скажите, товарищ комиссар, что марксизм-ленинизм говорит о безголовых
мутантах? Меня это давно уже беспокоит. Я хочу быть идеологически крепок, а
тут у меня пробел выходит, - и его ослепительно белые зубы блеснули в
виноватой улыбке. - Понимаешь, товарищ Максим, - не сразу ответил ему
комиссар, - это, брат, дело не простое, - и крепко задумался.
Артему тоже было интересно, что мутанты собой являют с политической
точки зрения, да и вообще, существуют ли такие на самом деле. Но товарищ
Русаков молчал, и мысли Артема постепенно соскользнули обратно в ту колею,
из которой он не мог выбраться все последние дни. В Полис. Ему надо в Полис.
Чудом ему удалось спастись, ему дали еще один шанс, и может, этот был уже
последним. Все тело болело, дышалось тяжело и слишком глубокие вдохи
срывались в кашель, один глаз по-прежнему никак не хотел открываться. Так
хотелось сейчас остаться с этими людьми, с ними он чувствовал себя намного
спокойней и уверенней, и сгустившаясь вокруг тьма незнакомого туннеля совсем
не угнетала его, о ней просто не было времени и желания думать, шорохи и
скрипы, летевшие из черных недр, больше не пугали, не настораживали, и он
мечтал, чтобы это мгновение тянулось вечно - так сладко было переживать
заново свое спасение, и хотя смерть лязгнула своими железными зубами совсем
рядом, не дотянувшись до него лишь чуть-чуть, тот липкий, мешающий думать,
парализующий тело страх, который овладел им перед экзекуцией, уже испарился,
улетучился, не оставив и следа, и последние остатки его, затаившиеся под
сердцем и в животе, были выжжены адским самогоном бородатого товарища
Федора, а сам бородатый, и бесшабашный Банзай, и серьезный кожаный комиссар,
и огромный Максим-Лумумба - с ними было так легко, как не было ему уже с тех
пор, как вышел он когда-то давно, может, сто лет назад, с ВДНХ. У него не
осталось больше ничего из того, что было. Чудесный новенький автомат, почти
пять рожков патронов, паспорт, еда, чай, два фонаря. Все пропало. Все
осталось у фашистов. Только куртка, штаны, да закрученная гильза в кармане,
палач положил, может, еще пригодится. Как теперь быть? Остаться бы здесь, с
бойцами Интернациональной, пусть даже Красной, Бригады имени... неважно.
Жить их жизнью и забыть свою, а?
Нет. Нельзя. Нельзя останавливаться ни на минуту, нельзя отдыхать. У
него нет права. Это больше не его жизнь, его судьба принадлежит другим с тех
самых пор, как он согласно кивнул в ответ на предложение Хантера. Сейчас уже
поздно. Надо идти. Другого выхода нет.
Он долго еще сидел молча, стараясь не думать ни очем, но угрюмая
решимость зрела в нем с каждой секундой, не в сознании даже, а в изможденных
мышцах, в растянутых и ноющих жилах, словно мягкую игрушку, из которой
выпотрошили все опилки и она превратилась в бесформенную тряпку, кто-то одел
на жесткий металлический каркас. Это был уже не совсем он, его прежняя
личность разлетелась вместе с опилками, подхваченными туннельным сквозняком,
распалась на частицы, и теперь в его оболочке словно поселился кто-то
другой, кто просто не желал слышать отчаянной мольбы кровоточащего
измученного тела и поэтому не слышавший ее, кто окованным каблуком давил в
самом зародыше желания сдаться, остаться, отдохнуть, бездействовать, раньше
чем они успевали принять завершенную, осознанную форму. Этот другой принимал
решения на уровне инстинктов, мышечных рефлексов, спинного мозга, они
миновали сознание, в котором сейчас воцарилась тишина и пустота, и
бесконечный внутренний диалог оборвался на полуслове.
Внутри Артема словно распрямилась скрученная пружина. Он деревянным
неловким движением резко поднялся на ноги, и комиссар удивленно взглянул на
него, а Максим даже опустил руку на автомат. - Товарищ комиссар, можно
вас... поговорить, - лишенным интонации голосом попросил он.
Тут встревоженно обернулся и Банзай, отвлекшись, наконец, от
несчастного дяди Федора. - Говорите прямо, товарищ Артем, у меня нет
секретов от моих бойцов, - осторожно отозвался комиссар. - Понимаете... Я
вам очень всем благодарен, за то что вы меня спасли. Но мне нечем вам
отплатить. Я очень хочу с вами остаться. Но я не могу. Я должен идти дальше.
Мне... надо.
Комиссар ничего не отвечал. - А куда тебе надо-то? - вмешался
неожиданно дядя Федор.
Артем сжал губы и уставился в пол. Повисло неловкое молчание. Ему
показалось, что сейчас они смотрели на него напряженно и подозрительно,
пытаясь разгадать его намерения. Шпион? Предатель? Почему скрытничает? - Ну
не хочешь, не говори, - примирительно сказал дядя Федор. - В Полис, - не
выдержал Артем. Не мог он рисковать из-за дурацкой конспирации доверием и
расположением таких людей. - Что, дело есть какое? - осведомился бородатый с
невинным видом.
Артем молча кивнул. - Срочное? - продолжал выведывать тот.
Артем кивнул еще раз. - Ну смотри, парень, мы держать тебя не станем.
Не хочешь про свое дело сказать ничего - черт с тобой. Но не можем же мы
тебя посреди туннеля бросить! Не можем ведь, ребята? - обернулся он к
остальным.
Банзай решительно помотал головой, Максимка тут же убрал руки со ствола
и тоже подтвердил, что никак не может. Тут вступил товарищ Русаков. - Готовы
ли вы, товарищ Артем, перед лицом бойцов нашей бригады, спасших вам жизнь,
поклясться, что не планируете своим заданием нанести ущерб делу революции? -
сурово спросил он. - Клянусь, - с готовностью ответил Артем. Делу революции
он никакого вреда причинять не собирался, были дела и поважнее.
Товарищ Русаков долго внимательно всматривался ему в глаза, и наконец
вынес вердикт. - Товарищи бойцы! Лично я верю товарищу Артему. Прошу
голосовать за то, чтобы помочь ему добраться до Полиса.
Банзай первым поднял руку, и Артем подумал, что это именно он,
наверное, и достал его из петли. Потом проголосовал и Максим, а дядя Федор
просто согласно качнул головой. - Видите ли, товарищ Артем, здесь недалеко
есть тайный перегон, который соединяет Замоскворецкую ветку и Красную Линию.
Мы можем переправить вас... - но закончить он не успел, потому что Карацюпа,
лежавший до этого спокойно у его ног, вдруг вскочил и оглушительно залаял.
Товарищ Русаков молниеносным движением выхватил из кобуры лоснящийся
ТТ, а за остальными Артем просто не успевал уследить: Банзай уже дергал за
шнур, заводя двигатель, Максим, клацнув затвором пулемета, занял позицию
сзади, а дядя Федор достал из того же железного ящика, в котором хранился
его самогон, бутылку с торчащим из крышки фитилем.
Туннель в этом месте нырял вниз, так что видимость была очень плохая,
но собака продолжала надрываться, и Артему передалось общее зудящее
тревожное ощущение. - Дайте мне тоже автомат, - попросил он шепотом.
Недалеко вспыхнул и погас довольно мощный фонарь, потом послышался
чей-то лающий голос, отдающий короткие команды. Застучали по шпалам тяжелые
сапоги, кто-то приглушенно чертыхнулся, и снова все затихло. Карацюпа,
которому комиссар зажал было пасть рукой, высвободился и снова зашелся в
лае. - Не заводится, - сдавленно пробормотал Банзай, - надо толкать!
Артем первым слез с дрезины, за ним соскочил бородатый, потом Максим, и
они тяжело, упираясь ребром подошвы в скользкие шпалы, сдвинули махину с
места. Она разгонялась слишком медленно, и пока пробудившийся наконец
двигатель начал издавать похожие на кашель звуки, сапоги уже гремели совсем
рядом. - Огонь! - скомандовали из темноты, и узкое пространство туннеля
переполнилось звуком, грохотало сразу не меньше четырех стволов, пули
беспорядочно били вокруг, рикошетили, высекая искры, со звоном ударяясь о
трубы.
Артем подумал, что отсюда им уже не выбраться, но Максим, выпрямившись
в полный рост и держа пулемет в руках, дал долгую очередь, и автоматы
замолчали, пережидая. Тут дрезина пошла все легче и легче, и за ней пришлось
под конец уже бежать, чтобы успеть запрыгнуть на платформу. - Уходят!
Вперед! - закричали сзади, и автоматы позади них застрочили с утроенной
силой, но большинство пуль сейчас уже уходило в стены и потолок туннеля,
Лихо подпалив окурком зловеще зашипевший фитиль, бородач завернул
бутылку в какую-то ветошь и несильно кинул на пути, и через минуту сзади
ярко полыхнуло и раздался тот самый хлопок, который Артем уже слышал
однажды, стоя с петлей на шее. - Еще давай! И дыму! - приказал товарищ
Русаков.
Моторизованная дрезина - это просто чудо, думал Артем, когда
преследователи остались далеко позади, пытаясь пробраться сквозь дымовую
завесу. Машина легко летела вперед, и, распугивая зевак, промчалась уже
через Новокузнецкую, на которой товарищ Русаков наотрез отказался
останавливаться. Они проехали ее так быстро, что Артем даже не успел ее
толком рассмотреть. Сам он ничего особенного в этой станции не углядел,
разве что очень скупое освещение, хотя народу там было достаточно, но Банзай
шепнул ему, что станция эта очень нехорошая, и жители на ней тоже странные,
и в последний раз, когда они пытались здесь остановиться, потом очень
пожалели об этом и еле успели унести ноги. - Извини, товарищ, не получится
теперь тебе помочь, - впервые переходя на "ты", обратился к нему товарищ
Русаков. - Теперь нам сюда долго нельзя возвращаться. Мы уходим на нашу
запасную базу, на Автозаводскую. Хочешь, присоединяйся к бригаде.
Артему снова пришлось пересиливать себя и отказываться от предложения,
но на этот раз ему это далось легче. Им овладело веселое отчаяние: весь мир
был против него, все шло все хуже и хуже, сейчас он удалялся от центра, от
заветной цели своего похода, и с каждой секундой, в которую он не спрыгнул
со мчавшейся дрезины, эта цель теряла очертания, погружаясь во мрак долгих
туннелей, отделявших ее от Артема, и вместе с этим утрачивала свою
реальность, превращаясь снова во что-то абстрактное и недостижимое. Но эта
враждебность мира к нему и к его делу будила в нем ответную злобу, которой
наливались теперь его мускулы, упрямую злобу, зажигавшую его потухший взгляд
дьявольским зеленым огнем, подменявшую собой и страх, и чувство опасности, и
разум, и силу. - Нет, - сказал он впервые твердо и спокойно. - Я должен
идти. - Тогда мы доедем вместе до Павелецкой, и там расстанемся, - помолчав,
принял его выбор комиссар. - Жаль, товарищ Артем. Нам нужны бойцы.
Павелецкая показалась совсем скоро, и Артем подумал, что правду говорил
кто-то из его знакомых на ВДНХ, который говорил, что когда-то все метро из
конца в конец было можно пересечь за час, а ведь он тогда не поверил. Эх,
будь у него такая дрезина...
Да только не помогла бы и дрезина, мало где можно было вот так просто,
с ветерком проехать, может, только по Ганзе и еще по этому вот участку.
Нет, незачем было мечтать, в новом мире такого быть больше не могло, в
нем каждый шаг давался ценой невероятных усилий и обжигающей боли. И пусть.
Те времена ушли безвозвратно.
Тот волшебный, прекрасный мир умер. Его больше нет. И не надо скулить
по нему всю оставшуюся жизнь.
Надо плюнуть на его могилу и не оборачиваться никогда больше назад.
Глава 10
Перед Павелецкой никаких дозоров видно не было, расступилась только,
давая проехать и уважительно глядя на их дрезину, кучка бродяг, сидевшая
беззаботно метров за тридцать от выхода на станцию. - А что, здесь никто не
живет? - спросил Артем, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно, но ему
совсем не хотелось остаться одному на заброшенной станции, без оружия, еды и
документов. - На Павелецкой? - товарищ Русаков удивленно посмотрел на него.
- Конечно, живут! - Но почему тогда никаких застав нет? - упорствовал Артем.
- Так это ж Павелецкая! - встрял Банзай, причем название станции он произнес
очень значительно и по слогам. - Кто же ее тронет?
Артем понял, что прав был тот древний мудрец, который умирая, заявил,
что знает только то, что ничего не знает. Все они говорили о
неприкосновенности Павелецкой как о чем-то не требующем объяснений и ясном
каждому. - Не знаешь, что ли? - не поверил Банзай. - Погоди, сейчас сам все
увидишь!
Павелецкая поразила его воображение с первого взгляда. Потолки здесь
были такими высокими, что факелы, сидевшие во вбитых в стены кольцах, не
доставали до них своими трепещущими сполохами, и это создавало пугающее и
завораживающее впечатление бесконечности прямо у него над головой. Огромные
круглые арки держались на стройных узких колоннах, которые неведомым образом
поддерживали такие могучие своды. Пространство между арками было заполнено
потускневшим, но все еще напоминавшем о былом величии бронзовым литьем, и
хотя здесь были только традиционные серп и молот, в обрамлении этих арок
полузабытые символы разрушенной империи смотрелись так же гордо и вызывающе,
как когда-то. Нескончаемый ряд колонн, местами залитый подрагивающим
кровавым светом факелов, таял во тьме где-то неимоверно далеко, и не
верилось, что там он обрывается, казалось, что просто свет пламени, лижущего
такие же грациозные мраморные опоры через сотни и тысячи шагов отсюда,
просто не может пробиться через густой, осязаемый почти, мрак. Эта станция
была, верно, некогда жилищем циклопа, и поэтому здесь все было такое
гигантское...
Неужели никто не смеет посягать на нее только потому что она так
красива?
Банзай перевел двигатель на холостые обороты, и дрезина катилась все
медленнее, постепенно останавливаясь, а Артем все жадно смотрел на
диковинную станцию. В чем же дело? Почему ее никто не осмеливается
беспокоить? В чем ее святость? Не только ведь в том, что она похожа на
сказочный подземный дворец больше, чем на транспортную конструкцию?
Вокруг остановившейся дрезины собралась тем временем целая толпа
оборванных и немытых мальчишек всех возрастов. Они завистливо оглядывали
машину, а один даже осмелился спрыгнуть на пути и трогал двигатель,
почтительно цыкая зубами, пока бородатый не прогнал его. - Все, товарищ
Артем. Здесь наши пути расходятся, - прервал его размышления комиссар. - Мы
с товарищами посовещались, и решили сделать тебе небольшой подарок. Держи! -
и протянул Артему автомат, наверное, один из снятых с убитых Артемовых
конвоиров. - И вот еще, - в его руке лежал фонарь, которым освещал себе
дорогу усатый фашист в черном мундире. - Это все трофейное, так что бери
смело. Это твое по праву. Мы бы остались здесь еще, но задерживаться нельзя.
Кто знает, до куда решится фашистская гадина за нами гнаться. А за
Павелецкую они точно не посмеют сунуться.
Несмотря на новообретенную твердость и решимость, сердце у Артема
неприятно потянуло, когда Банзай жал ему руку, желая удачи, Максим хлопнул
дружески по плечу, а бородатый дядя Федор сунул ему недопитую бутыль своего
зелья, не зная, чего бы еще подарить: - Давай, парень, встретимся еще. Живы
будем - не помрем!
Товарищ Русаков тряхнул еще раз его руку, и его красивое мужественное
лицо озарилось нездешним светом: - Товарищ Артем! На прощание я хочу сказать
тебе две вещи. Во-первых, верь в свою звезду. Как говаривал товарищ Эрнесто
Че Гевара, аста ла викториа сьемпре! И во-вторых, и это самое главное - НО
ПАСАРАН!
Все остальные бойцы подняли вверх сжатые в кулак правые руки и хором
повторили заклинание "но пасаран!". Артему ничего не оставалось делать, как
тоже сжать кулак и сказать в ответ так решительно и революционно, как только
получилось "но пасаран!", хотя лично для него этот ритуал и был полной
абракадаброй, но портить торжественный миг прощания глупыми вопросами ему не
хотелось. Очевидно, он все сделал правильно, потому что товарищ Русаков
взглянул на него горделиво и удовлетворенно, отдал честь, и глаза его
подозрительно влажно блестнули.
Потом мотор затарахтел громче, и, окутанная сизым облаком гари,
провожаемая стайкой радостно визжащих детей, дрезина канула в темноту. Он
снова был совсем один, так далеко от своего дома, как никогда прежде.
Первое, на что он обратил внимание, идя вдоль платформы - это часы.
Здесь тоже были часы, как и на ВДНХ, и не одни, над входом в туннели, а
много, и только за пару минут Артем насчитал четыре штуки. На ВДНХ время
было скорее чем-то символическим, как книги, как попытки сделать школу для
детей - в знак того, что жители станции продолжают бороться, что они не
хотят опускаться, что они остаются людьми. Но тут, казалось, часы играли
какую-то другую, несоизмеримо более важную роль. Побродив еще немного, он
подметил и другие странности: во-первых, на самой станции не было заметно
никакого жилья, разве что несколько сцепленных вагонов, стоявшие на втором
пути и уходившие в туннель, так что в зале была видна только небольшая их
часть, и Артем не заметил их сразу. Торговцы всякой всячиной, какие-то
мастерские - всего этого здесь было вдоволь, но ни одной жилой палатки, ни
даже просто ширмы, за которой можно было бы переночевать. Валялись только на
картонных подстилках нищие и бомжи, но и их было не очень много. А все
сновавшие по станции люди время от времени подходили к часам, некоторые, у
которых были свои, беспокойно сверяли их с красными цифрами на табло, и
снова принимались за свои дела. Вот бы Хана сюда, подумал Артем, интересно,
что он сказал бы на это.
В отличие от Китай-Города, где к путникам проявляли оживленный интерес,
пытались накормить, продать, затащить куда-то, здесь все казались
погруженными в свои дела, и до Артема им не было никакого дела, и его
чувство одиночества, оттененное вначале любопытством, стало прорезаться все
сильнее.
Пытаясь отвлечься от нарастающей тоски, он снова начал вглядываться в
окружающих. Он и людей ожидал увидеть здесь каких-то других, с наполненными
особым, только им доступным смыслом лицами, ведь жизнь на такой станции не
могла не наложить печать на их судьбу. На первый взгляд вокруг суетились,
кричали, работали, ссорились, может, умирали, обычные, такие же как все
остальные, которых он видел, люди. Но чем пристальней он их рассматривал,
тем больше пробирал его озноб: как-то необычно много здесь было среди
молодых калек и уродов: кто без пальцев, кто покрытый мерзкой коростой, у
кого грубая культя на месте отпиленной третьей руки. Взрослые были зачастую
лысыми, болезненными, и здоровых крепких людей здесь почти не встречалось.
Их чахлый, выродившийся вид так контрастировал с мрачным величием станции,
на которой они жили, что несоответствие это чуть не физически было больно
для глаз.
Посреди широкой платформы двумя прямоугольными проемами, уходящими
вглубину, открывался переход на Кольцо, к Ганзе. Но здесь не было и
пограничников Ганзы, ни пропускного пункта, как на Проспекте Мира, а ведь
говорил же кто-то Артему, что Ганза держит в своем железном кулаке и все
смежные станции. Нет, тут явно творилось что-то странное, слишком много
вопросов оставалось здесь без ответа.
Он так и не дошел до противоположного края зала, купив себе сначала за
пять патронов миску рубленых жареных грибов и стакан гниловатой, отдающей
горечью воды, и с отвращением проглотил эту дрянь, сидя на перевернутом
пластмассовом ящике, в каких раньше хранилась стеклотара. Потом дошел до
поезда, надеясь, что тут ему удасться остановиться передохнуть, потому что
силы уже были на исходе, а тело все так же болело после допроса. Но состав
был совсем другим, чем тот, на Китай-Городе, вагоны - ободранные и совсем
пустые, кое-где обожженные и оплавленные, мягкие кожаные диваны вырваны и
куда-то унесены, повсюду виднелись нестираемые пятна въевшейся крови, по
полу рассыпаны пустые гильзы. Это место явно не было подходящим пристанищем,
а больше напоминало крепость, выдержавшую не одну осаду.
Пока он боязливо осматривал поезд, прошло вроде совсем немного времени,
но, вернувшись на платформу, станцию он не узнал. Прилавки опустели, гомон
стих, и кроме нескольких неприкаянных бродяг, сбившихся в кучку недалеко от
перехода, на платформе больше не было видно ни одной души. Стало заметно
темнее, потухли факелы с той стороны, где Артем вышел на станцию, горело
только несколько в центре зала, да еще вдалеке, в противоположном его конце
полыхал неяркий костер. На часах было восемь часов вечера с небольшим. Что
произошло? Артем поспешно, наколько позволяла боль в членах, зашагал вперед.
Переход был заперт с обеих сторон, не просто обычными плетеными
металлическими дверцами, а надежными воротами, обитыми железом. На второй
лестнице стояли точно такие же, но одна их часть была приоткрыта, и за ней
шли еще добротные решетки, сваренные, как в казематах на Тверской, из
толстой арматуры. За ними был виден столик, освещенный слабой лампадкой, за
которым сидел охранник в застиранной серо-синей форме. - После восьми вход
запрещен, - отрезал он в ответ на просьбу пустить внутрь. - Ворота
открываются в шесть утра, - и отвернулся, давая понять, что разговор
окончен.
Артем опешил. Почему после восьми вечера жизнь на станции прекращалась?
И что ему было теперь делать? Бомжи, копошившиеся в своих картонных
коробках, выглядели совсем отталкивающе, к ним не хотелось даже подходить, и
он решил попытать счастья у костерка, мерцающего в противоположном конце
зала.
Уже издалека стало ясно, что это не сборище бродяг, а пограничная
застава, или что-то похожее: на фоне огня виднелись крепкие мужские фигуры,
угадывались резкие контуры автоматных стволов; но вот что там можно было
стеречь, сидя на самой платформе? Посты надо выставлять в туннелях, на
подходах к станции, чем дальше, тем лучше, а так... Если и выползет оттуда
какая тварь, или нападут бандиты - они даже и сделать ничего не успеют, вот
как на Китай-Городе случилось. Но подойдя ближе, он приметил и еще кое-что:
сзади, за костром, вспыхивал время от времени яркий белый луч, направленный
вроде бы вверх, какой-то необычно короткий, словно отрезанный в самом
начале, бьющий не в потолок, а исчезающий вопреки всем законам физики через
несколько метров. Прожектор включался не часто, через определенные
промежутки времени, и наверное, поэтому Артем не заметил его раньше. Что же
это могло быть?
Он подошел к костру, вежливо поздоровался, объяснив, что сам здесь
проездом, и по незнанию пропустил закрытие ворот, и спросил, нельзя ли ему
передохнуть здесь, с остальными. - Передохнуть? - насмешливо переспросил его
ближайший к нему, взлохмаченный темноволосый мужчина с крупным, мясистым
носом, невысокий, но казавшийся очень сильным. - Тут, юноша, отдыхать не
придется. Если до утра дотянете - и то хорошо.
На Артемов вопрос, что такого опасного в сидении у костра посреди
платформы, тот ничего не сказал, а только полукивком указал себе за спину,
где зажигался прожектор. Остальные были заняты своим разговором, и не
обратили на него никакого внимания. Тогда он решил выяснить наконец, что же
здесь происходит, и побрел к прожектору. То, что он увидел здесь, поразило
его и одновременно многое объяснило.
В самом конце зала стояла небольшая будка, вроде тех, что бывают иногда
у эскалаторов на переходах на другие линии. Вокруг были навалены мешки,
кое-где стояли массивные железные листы, зачехленные, стояли грозного вида
орудия, а в самой будке сидел человек и был установлен тот самый прожектор,
светивший вверх. Вверх! Никакой заслонки, никакого барьера здесь и в помине
не было, сразу за будкой начинались бессчетные ступени эскалаторов,
карабкавшиеся на самую поверхность. И луч прожектора бил именно туда,
беспокойно шныряя от стенки к стенке, будто пытаясь высмотреть кого-то в
кромешной тьме, но выхватывая из нее только поросшие чем-то бурым остовы
ламп, отсыревший потолок, с которого огромными кусками отваливалась
штукатурка, а дальше... Дальше ничего было не видно.
Все сразу встало на свои места.
По какой-то причине здесь не было обычного металлического заслона,
отрезавшего станцию от поверхности, ни здесь, ни наверху. Станция сообщалась
со внешним миром напрямую, и ее жители находились под постоянной угрозой
вторжения. Они дышали здесь зараженным воздухом, пили, наверное, зараженную
воду, вот почему она была такой странной на вкус... Поэтому здесь было
намного больше мутаций среди молодых, чем, например, на ВДНХ. Поэтому
взрослые были такие зачахшие: оголяя и начищая до блеска их черепа, истощая
и заставляя разлагаться заживо тела, их постепенно съедала лучевая болезнь.
Но и это еще, видимо, было не все, иначе как объяснить то, что вся станция
вымирала после восьми часов вечера, а темноволосый дежурный у костра сказал,
что и до утра здесь дожить - большое дело?
Поколебавшись, Артем приблизился к человеку, сидящему в будке. - Вечер
добрый, - отозвался тот на его приветствие.
Было ему лет около пятидесяти, но он уже порядком облысел, оставшиеся
серые волосы спутались на висках и затылке, темные глаза с люботытством
глядели на Артема, а простенький, на завязках, бронежилет не мог скрыть
круглого животика. На груди у него висел бинокль, и рядом с ним - свисток. -
Присаживайся, - указал он Артему на ближайший мешок. - Они там, понимаешь,
веселятся, оставили меня здесь одного прозябать. Дай хоть с тобой поболтаю.
Кто это тебе глаз так оформил? - Не можем, понимаешь, ничего мало-мальски
приличного смастерить, - сокрушенно рассказывал он, указывая рукой на проем,
- здесь не железку, здесь бетоном бы надо, железку пробовали уже, да только
без толку, как осень, все к чертям водой сносит, причем сначала
накапливается, а потом как прорывает... Было так пару раз, и много народу
погибло, с тех пор мы уж так, обходимся. Только вот жизни здесь спокойной
нет, как на других станциях, постоянно ждем, что ни ночь - то мразь
какая-нибудь ползти начинает. Днем-то они не суются, то ли спят, то ли
наоборот, поверху шастают. А вот как стемнеет - хоть караул кричи. Ну, мы
здесь приноровились, конечно, после восьми - все в переход, там и живем, а
здесь больше по хозяйственной части. Погоди-ка... - прервался он, щелкнул
тумблером на пульте, и прожектор ярко вспыхнул.
Разговор продолжился только после того, как белый луч облизал все три
эскалатора, прошелся по потолку и стенам и наконец успокоенно погас. - Там,
наверху, - ткнул он пальцем в потолок, приглушая голос, - Павелецкий вокзал.
Там он, по крайней мере, когда-то стоял. Богом проклятое место. Уж не знаю,
куда там от него шли рельсы, только сейчас там что-то страшное творится.
Такие звуки иногда доходят, что мороз по коже. А уж когда вниз поползут... -
он примолк. - Мы их "приезжими" называет, тварей этих, которые сверху лезут,
- продолжил он через пару минут. - Из-за вокзала. Ну вроде и не так страшно.
Пару раз "приезжие", что посильнее были, этот кордон сметали. Видал, у нас
там поезд отогнанный стоит на путях? До него добрались. Снизу им не открыли
бы - там женщины, дети, если "приезжие" туда пролезут - все, дело табак. Да
мужики наши и сами это понимали, отступили к поезду, там засели, и несколько
тварей положили. Но и сами... осталось их в живых всего двое из десяти. Один
"приезжий" ушел, к Новокузнецкой пополз, его утром выследить хотели, за ним
такая полоса густой слизи оставалась, но он в боковой туннель свернул, вниз,
а мы туда не суемся. У нас своих бед хватает. - Я вот слышал, что на
Павелецкую никто никогда не нападает, - вспомнил Артем свой вопрос, - это
правда? - Конечно, - важно кивнул тот. - Кто нас трогать будет? Если бы мы
здесь не держали оборону, они бы отсюда по всей ветке расползлись. Нет, на
нас никто руку не поднимет. Ганза вот и та переход почти весь нам отдала, в
самом-самом конце их блокпост. Оружие подкидывают, только чтобы мы их
прикрывали. Любят они чужими руками жар загребать, я тебе скажу! Как тебя
звать, говоришь? А я - Марк. Погоди-ка, Артем, что-то там шебуршит... - и
торопливо снова включил прожектор. - Нет, послышалось, наверное, -
неуверенно сказал он через минуту.
Но Артема по капле наполняло тягостное ощущение опасности. Как и Марк,
он внимательно вглядывался вверх, но там где тот видел только шарахающиеся
тени разбитых ламп, Артему чудились застывшие в слепящем луче зловещие
фантастические силуэты. Сначала он думал, что это его воображение играет с
ним опять, но один из странных контуров еле заметно шевельнулся, как только
пятно света миновало его. - Подождите... - прошептал он. - Попробуйте вон в
тот угол, где такая большая трещина, только резко.
И, словно пригвожженное к месту лучом, где-то далеко, дальше середины
эскалатора, замерло на мгновенье что-то большое, костлявое, а потом вдруг
ринулось вниз. Марк поймал выпрыгивающий из рук свисток и дунул изо всех
сил, и в ту же секунду все сидевшие у костра сорвались со своих мест и
бросились к позиции.
Там, как выяснилось, был еще один прожектор, послабее, но хитро
скомбинированный с необычным тяжелым пулеметом. Артем таких раньше никогда
не видел, у него был длинный ствол с раструбом на конце, прицел напоминал
своей формой паутину, а патроны вползали внутрь масляно блестевшей лентой. -
Вон он, около десятой! - нашарил лучом "приезжего" хриплый худой мужик,
подсевший к Марку. - Дай бинокль... Леха! Десятая, правый ряд! - Есть! Все,
милый, приехали, теперь сиди спокойно, - забормотал пулеметчик, наводясь на
затаившуюся черную тень. - Держу его!
Громыхнула оглушительная очередь, десятая снизу лампа разлетелась
вдребезги, и сверху что-то пронзительно заверещало. - Кажись, накрыли, -
определил хриплый. - Ну-ка, посвети еще... Вон лежит. Готов, зараза.
Но сверху еще долго, не меньше часа, доносились тяжелые, почти
человеческие стоны, от которых Артему становилось не по себе. Но когда он
предложил добить "приезжего", чтобы тот не мучался, ему ответили: - Хочешь,
сбегай, добей. У нас тут, пацан, не тир, каждый патрон на счету.
Марка сменили, и они с Артемом отправились к костру. Он прикурил от
огня самокрутку, и задумался о чем-то, а Артем стал прислушиваться к общему
разговору. - Вот Леха вчера про кришнаитов рассказывал, - низким, утробным
голосом говорил массивный мужчина с низким лбом и мощной шеей, - которые на
Октябрьском Поле сидят, и что они хотят в Курчатовский Институт забраться,
чтобы ядерный реактор рвануть и всем устроить нирвану, но пока никак не
соберутся. Ну, я тут вспомнил, чего со мной было четыре года назад, когда я
еще на Савеловской жил. Я однажды по делам собрался на Белорусскую. Тогда у
меня связи были на Новослободской, так что я прямо через Ганзу пошел. Ну,
прихожу на Белорусскую, быстро добрался, кого надо встретил, мы с ним дельце
обделали, думаю, надо обмыть. Он мне говорит, ты мол осторожнее, здесь
пьяные часто пропадают. Ну, я ему - да ладно, брось, такое дело нельзя
оставить, в-общем, банку мы сним на двоих раздавили. Последнее, что помню -
это как он на четвереньках ползает и кричит "Я - Луноход-1!". Просыпаюсь -
матерь божья! - весь связанный, во рту кляп, башка наголо обрита, сам лежу в
какой-то каморке, наверное, в бывшей ментовке. Что за напасть, думаю. Через
полчаса приходят какие-то черти и тащат меня за шкирку в зал. Куда я попал -
так и не понял, все названия сорваны, стены все чем-то измазаны, пол в
крови, костры горят, пол-станции перекопано, и вниз уходит глубоченный
котлован, метров двадцать по крайней мере, а то и все тридцать. На полу и на
потолке звезды нарисованы, такие, знаете, одной линией, как дети рисуют. Ну,
я думал - может к красным попал? Потом башкой повертел - не похоже. Меня к
этому котловану подвели, а там веревка вниз идет, говорят, лезь по веревке.
И калашом подталкивают. Я туда глянул - а там народу куча, на дне, с ломами,
лопатами, и яму эту глубже копают. Землю наверх на лебедке вытаскивают,
грузят в вагонетки и куда-то отвозят. Ну, делать нечего, эти ребята с
калашами - бешеные какие-то, все в татуировках с ног до головы, ну, я
подумал, уголовщина какая-то. На зону, наверное, попал. Эти, типа,
авторитеты, подкоп делают, сбежать хотят. А сявки на них батрачат. Но потом
понял - фигня выходит. Какая в метро зона, если здесь даже ментов нет? Я
говорю им, высоты боюсь, рухну сейчас прямо этим на башку, пользы от меня
будет немного. Они посовещались, и поставили меня землю, которая снизу
выходит, на вагонетки грузить. Наручники, падлы, надели, и на ноги цепи
какие-то, вот и поди погрузи. Ну, я все никак понять не мог, чем они
занимаются. Работенка, прямо скажем, не простая. Я то что, - повел он своими
аршинными плечами, - там вот послабее были, так кто на землю валился, они
поднимали, и волокли куда-то к лестницам. Потом я мимо проходил один раз,
смотрю, у них там там типа чурбан такой, как на Красной Площади раньше
стоял, где бошки рубили, в него топор здоровый всажен, а вокруг все в
кровище и головы на палках торчат. Меня чуть не вывернуло. Не, думаю, надо
отсюда делать ноги, пока из меня чучело не набили. - Ну и кто это был? -
нетерпеливо прервал его тот хриплый, который сидел с ними за прожектором. -
Я потом спросил у мужиков, с которыми грузил. Знаешь, кто? Сатанисты, понял!
Это в метро! Они, значит, решили, что конец света уже наступил, и ...
