Олег Дивов. Ночной смотрящий
страница №10
...чень дружная, милая, улыбчивая,готовая к диалогу. Потому что ей наврали, будто это мы полностью
контролируем вампиров, а не наоборот. Голову даю на отсечение — если бы
ночной смотрящий не заразил Наташу, генерал с упырями смирился бы. Тем
более, по его вызову приезжает команда "мастеров"-ликвидаторов из самой
Москвы! Пусть у нее ничего не выходит, пусть она оказывается в дерьме по
уши, но уважение-то каково, уважение!
— А ты можешь вызвать ликвидаторов?
Долинский помялся немного, потом сказал:
— Эх, да и черт с ним! Уж говорить, так до конца. Могу конечно.
Но предоставляю инициативу генералу, чтобы менты не знали моих
полномочий.
Подумал и добавил грустно:
— Вот какой я хитрый. Ничуть не лучше остальных — враль, темнила,
дезинформатор. С открытой улыбкой на добром лице. Народ таких зовет
"пиарщиками".
— Ты отстал от жизни. Продвинутый народ зовет таких
"гуманитарными технологами". Хорошо, а что же будет дальше?
— Когда? В ближайшие дни или вообще? Вообще — не знаю и знать не
хочу. Надо как-то пилить эти гордиевы узлы. Значит, будем пилить. Мы,
собственно, уже начали. Думаешь, Котов на меня вышел с разрешения генерала?
Ха! Стали бы мы тогда при тебе общаться, как же... А на сегодня-завтра
программа вполне определенная. Сейчас я буду спать, потому что ты не
отпускаешь меня пообедать... Не отпускаешь, не отпускаешь! Ну хорошо,
разогрей вчерашние объедки, перед сном пожую. Слушай, я пьян. Странно. Меня
же водка практически не берет! Я выпил одну бутылку и совершенно одурел!
Готов поспорить, это нервное. Это из-за "мастера". Он там, он точно там. И
мы его наконец прищучим. Как он надоел! Как я его ненавижу! Надо еще выпить
и поспать. Ты будешь? Нет? Правильно. Должен остаться кто-то нормальный в
доме.
— Так что дальше? Вызовешь москвичей? — спросил Лузгин с кухни.
Обязанности прислуги он уже выполнял безропотно, ведь ему платили самым
важным — информацией, пусть и обрывочной. Лишь бы Долинский окончательно на
шею не сел. Вообще-то по дому трудилась некая "бабушка", но на той неделе
она взяла отпуск. Вовремя. Вряд ли бабушка осталась бы равнодушной к визиту
московского журналиста с ручным вервольфом, двух психованных ментов и
убитого горем вампира.
— К черту москвичей. Теперь — к черту. Вечером еще раз осмотрюсь, и
завтра днем полезу в тот особняк. Сам.
Лузгин уронил сковородку.
ГЛАВА 2.
"Ночной смотрящий" появился здесь пять лет назад. Город стоял от Москвы
ни далеко, ни близко — ежедневно работать в столицу отсюда не ездили, но на
выходные смотаться за шмотками и приключениями могли. Частенько назад
привозили заразу. "Старшие" гоняли туда-сюда ликвидаторов, которые за одну
ночь очищали город от едва народившихся упырей. Потом эта беготня надоела.
Командировали одного "мастера", зато надолго. Устранив инициированных, он
должен был проследить транспортные потоки и выявить контакты местных в
Москве. Обычно такое исследование позволяло вдвое снизить риск случайной
инициации для жителей небольших городов, отстоящих от мегаполиса километров
на триста-пятьсот. Иногда все сводилось к уничтожению пары вокзальных
проституток. Однажды пришлось истребить семью, живущую в придорожной
деревне. Случалось "закрывать" разные заведения, от дешевых саун до
респектабельных баров. Но чаще — устраивать несчстные случаи и внезапные
смерти невезучим столичным родственникам провинциалов.
Чтобы разобраться с текущими вопросами, "мастеру" хватило недели. Потом
он крутился в городе и вокруг него, регулярно выходил на связь, передавая
оптимистичные прогнозы.
И вдруг сгинул.
Через два месяца за ним приехали и не смогли найти. А вампиров,
свеженьких, едва инициированных, на месте оказалось множество, куда больше,
чем обычно. Отправили бригаду, которая быстро передавила их всех, но
обнаружить "командированного" не сумела. Он спрятался физически и ментально,
его местоположение нельзя было ни "унюхать", ни вычислить оперативными
методами.
Это походило на нервный срыв. Покинув бешеную Москву, выжирающую
энергию из всего, что шевелится, "мастер" попал в райское место — тихий,
вялый, почти депрессивный город. Здесь были все условия для того, чтобы
ощутить себя поистине высшим существом. Локальным богом. А божкам
свойственно переделывать среду обитания под свои интересы.
Похожее случалось изредка и раньше, но всегда по одному сценарию.
Сорвавшиеся "мастера" выстраивали из порабощенных людей некую систему,
продуцирующую мощные эмоциональные всплески, и запитывались от нее. Как
правило, это оказывалась религиозная секта или небольшая армия, ведущая
кровопролитную войну. Однажды, уже в новейшие времена — компания сетевого
маркетинга.
Заканчивалось все тоже шаблонно и очень быстро. Нечеловек в
человеческом мире обречен на совершенное, предельное одиночество. Он может
сколько угодно и как угодно использовать людей, но это участь единственного
живого наладчика на планете, населенной промышленными роботами. Сначала
будет здорово, потом ты сойдешь с ума. Так и происходило. Если "старшим" не
удавалось вовремя похитить беглеца, он вовсе терял рассудок, пытался убить
себя, а в итоге его все равно брали.
Москвич пошел по другому пути. Он восстал против древнего запрета не
плодить себе подобных сверх необходимого минимума. "Старшие" всегда сквозь
пальцы смотрели на разовые неплановые инициации — "мастерам" надо иногда
сбрасывать напряжение, — но тут налицо была попытка выстроить целый
вампирский клан и подмять под себя город. На поимку отщепенца двинули лучшие
силы, ослабив соседние направления и рискуя дестабилизировать целый регион.
Ничего не вышло.
Ненормального ловили, а он будто играл с преследователями. Появлялся и
исчезал. Следующей весной в городе проснулось сразу три небольших вампирских
стаи, каждая со своим вожаком. Число пропавших без вести подскочило до
неприемлемых величин. Стаи вели себя нестандартно — одновременно дерзко и
осмотрительно. Несколько раз они бросали посреди города зверски растерзанные
трупы. Совершили пару рейдов вокруг окрестных деревень, поедая рыбаков и
грибников. Это походило на запугивание. Ликвидаторы уже тратили больше
времени, заметая следы деятельности упырей, чем, собственно, уничтожая
вампиров.
По косвенным данным установили: "мастер" начал пить кровь.
"Традиционная" диета резко повышала его силы, но вела к необратимым
изменениям в организме, типичной вампирской деградации и смерти. Вопрос --
когда. Пока что безумец прекрасно владел собой и так "закрывался", что
ликвидаторы просто не видели его. Он совершенно обнаглел и, было дело,
рискнул обстрелять бывших коллег из невесть откуда взявшегося автомата. Двое
потом долго лечились. Стрельба не прошла незамеченной — городская милиция
предъявила бандитам счет за старые грехи, и начались опасные трения, в
результате которых был убит печально известный налетчик Вовик Тверской. Это
уже никуда не годилось.
Тем временем, провисла ситуация с зачисткой соседних районов. "Старшие"
поняли, что сами не справляются, и пора создавать городскую "ночную команду"
из людей — по образцу подразделений, работающих в мегаполисах. Такая группа
была фактором риска, ее собирали вынужденно. Но сумасшедший превратился в
серьезную проблему. Он уходил из рук преследователей даже когда те нападали
на его личную стаю, бродившую за ним по пятам. Собственно, это был
единственный способ достать его — отслеживать упырей, инициированных не
простым вампиром, а существом в ранге "мастера". Они всегда ищут "мастеров",
надеясь хотя бы немного побыть рядом. И загадочным образом находят, рано или
поздно, как от них ни экранируйся.
Таких надо было побольше.
Это организовали.
Результаты превзошли все ожидания.
А одна случайная инициация просто ошеломила.
*****
У Долинского брак сложился в целом удачно. Поженились без какого-либо
расчета, от чистого сердца. К сожалению, через несколько лет выяснилось:
супругам больше не о чем нормально поговорить, всегда один вынужден
подлаживаться под другого. Они по-прежнему оставались друзьями и союзниками
в бытовых вопросах, им было здорово в постели, однако временами Долинскому
становилось очень грустно. Некогда счастливую пару накрыла распространенная
проблема "одиночества вдвоем". Оба от этого страдали. Бросались друг другу
на шею с объяснениями в вечной любви и потом какое-то время ходили
радостные. Но все чаще легкое замешательство проглядывало в глазах напротив.
Увы, чересчур разошлись и их деловые интересы. Жена с самого начала не
думала превращаться в замужнюю бабу. Она работала и была успешна, но с
дальним прицелом на переезд в Москву. А амбиции Долинского вполне
удовлетворялись локальными ресурсами. Он обоснованно полагал, что лучше быть
первым в деревне, чем последним в Риме. Его типография и так печатала по
большей части московские заказы. К тому же здесь у него, сына одного из
бывших советских "отцов города", не водилось проблем с рэкетом,
налоговиками, милицией, пожарными и другими кровососами среднего бизнеса.
При желании он сам мог кому угодно что угодно организовать. Его иногда
просили "решить проблему", и Долинский не отказывался, это лишь укрепляло
его позиции. Собственно, и "местным полиграфическим богом" он стал не с
бухты-барахты. В демократическом обществе столь ценный ресурс, как
типография, кому попало не отдают. А людей, связанных с ФСБ и кровно, и по
делу, сторонятся одни интеллигентные соплежуи, оторвавшиеся от жизни.
У себя дома Долинский мирил поссорившихся силовиков, устраивал
переговоры с бандитами, возил в багажнике чемоданы наличных, выполнял
деликатные поручения Москвы, короче, обделывал темные делишки на пользу
родного города. Один раз он чуть не залетел с липовыми избирательными
бюллетенями, но стыдно ему не было, потому что наштамповать подделок
упросили хорошие люди. И в беду не попал — те же хорошие люди его прикрыли.
Уголовников он поначалу опасался, уж больно они были страшные. Но их
прибрал к рукам Олежка, который лет двадцать назад Долинского каждый день
ловил и бил. Очень тот любил крикнуть с безопасного расстояния "Косой,
объелся колбасой!". А Олежка колбасу видел исключительно в кино и обижался.
В первую "взрослую" их встречу мафиозный босс поманил Долинского к себе в
кабинет, где приватно оттаскал за уши и заставил сказать "Дядя, прости
засранца!". И с тех пор Долинский на малой родине не боялся никого.
Есть своя прелесть в небольших городках — для тех, кто понимает.
Правда, иногда Долинскому казалось, что он живет как бы взаймы, получив
все возможности по наследству. Но стоило перебрать в памяти личные
достижения, и меланхолия отступала. Он просто был на своем месте, для
которого идеально подходил.
Перебираться в столицу, выступать там собственным представителем,
терять наработанное годами положение, оставлять типографию на управляющего
Долинский не хотел. Он выдумал массу убедительных аргументов против отъезда.
И только главного не мог привести — Долинский почему-то не любил Москву.
Бывал там еженедельно и с безумным наслаждением возвращался назад.
Но Москва, как известно, бьет с носка и слезам не верит. Столица
поймала его на другой крючок. По полиграфическим делам к Долинскому
обратилась молодая женщина, тоже бывшая провинциалка, с которой он буквально
через минуту разговора почувствовал удивительное душевное родство. Обычно
это случается на резких контрастах. Жил с высокой блондинкой, втрескался в
миниатюрную брюнетку. Но Долинского, который был однолюб и верный муж,
сразило другое — перед ним сидела именно улучшенная версия его супруги.
Умнее, живее, свободнее, интереснее во всех отношениях. К тому же, коллега.
Долинский влип. Его неудержимо тянуло к ней. Год-другой назад он знал бы,
что делать: вздохнуть и забыть. А сейчас — пригласил женщину в ресторан,
смотрел на нее, слушал и чувствовал, как пропадает, пропадает, пропадает...
Мало ли, что замужем. А он вот женат.
Она потом сказала, что тоже влюбилась в него с первого взгляда, очень
испугалась своего чувства, и единственным ее желанием было никогда больше
Долинского не встречать. Сам Долинский, выйдя из ресторана, поцеловал ей
руку, простился и уехал, обуреваемый аналогичными эмоциями.
Им понадобилось два месяца чтобы перебороть страхи и оказаться в одной
постели. Через полгода они всерьез задумались, как жить дальше. Обоим
надоело чувствовать себя изменниками, и оба понимали: с ними происходит
нечто особенное. А потом она заболела. На взгляд Долинского
— типичной московской весенней депрессией. Он хотел наплевать на все,
бросить дела, увезти свою возлюбленную к морю. И пусть жена думает что
хочет. Некогда разбираться, надо выручать человека.
В следующий приезд он не смог найти ее. И в следующий тоже. На работе
говорили — болеет, мобильный не отвечал, молчал и домашний телефон.
Долинский запаниковал, настолько, что поехал к ней. Понажимал кнопку звонка,
покрутился у стальной двери. Расспросил соседей. Безрезультатно. Никто не
видел никого. Можно было, конечно, поднять московские связи — те, что
открывают любые двери без санкции прокурора, а если надо, то и с санкцией,
— но ему это показалось чересчур.
Опечаленный, он вернулся домой, и в ту же ночь его скрутила непонятная
хворь. Вероятно, нервная, во всяком случае, жена вызвала знакомого
психиатра, лучшего в городе. Долинский не слышал, о чем они говорили над его
скрюченным телом. Не помнил, что грубо и жестоко овладел женой, а после
хотел свернуть ей шею — перед тем, как упасть замертво. Днем ему полегчало,
но следующей ночью он здорово поломал мебель и побил стекла. Потом, говорят,
убил кота — якобы тот пытался спрятаться в подвале, вот там Долинский его и
задушил одной левой, пытливо заглядывая в глаза. Правой он коту откручивал
хвост. Небось давно втайне недолюбливал котов, всегда за ними подозревал
нехорошее, вот — прорвало.
Назавтра психиатр чем-то обколол буйного, и тот мирно сопел до утра.
Очнулся почти нормальным. Согласился пить таблетки. Попросил у жены
прощения. Сказал, это все из-за работы. Слишком много стрессов. А в
полнолуние и у совсем здоровых иногда крыша едет.
Насчет полнолуния Долинский, похоже, угадал. В мае, ровно через месяц,
он вдруг, несмотря на таблетки, почувствовал себя дурно. Доктор, человек
бывалый, заскочил в больницу и выдернул с дежурства опытного санитара.
Вдвоем они кое-как утихомирили пациента, опять изнасиловавшего супругу, а на
закуску собравшегося учинить в тихом русском городке техасскую резню
бензопилой.
Бензопилу доктор себе оставил. Реквизировал, а потом сделал вид, что
забыл. У него имелся пунктик на почве домашнего инструмента, эдакая
клептомания по интересам. Однажды он украл у пьяного сантехника, лежавшего в
канаве, огромный водопроводный ключ.
Несколько суток Долинский отлеживался в больнице. Пришел домой, не
надеясь там никого увидеть. А увидел жену. Повалился ей в ноги. Рассказал о
страшных бредовых видениях. О жажде убийства и желании попробовать на вкус
человечью кровь. О полной луне, которая сводит его с ума. Врачу он в этом не
сознался, а жене — да. "Я не буду пить нейролептики. Боюсь, психиатрия
изуродует меня еще больше и не вылечит. Помоги мне. Я хочу рискнуть. Считай
это еще одним безумством, но интуиция подсказывает — мне нужно
переломаться. Может, умру. Но если выживу, болезнь скорее всего отступит.
Поверь мне. И помоги".
Тогда-то Долинский и понял, чего на самом деле стоит его жена.
Было горько, обидно, совестно.
Июньское и июльское полнолуния он провалялся в подвале, связанный и
прикрученный к батарее. Доктора жена не пускала дальше калитки, чтобы тот
случайно не услышал доносящегося из-под земли воя.
В промежутках оба как-то умудрялись работать и ходить на светские
мероприятия. Долинский жил будто в полусне, но надежда брезжила перед ним.
Он уверовал в свою интуицию и хотел продержаться до конца. Было очень
страшно. Вдруг что-нибудь не выдержит — сердце или голова.
Психика на страхи ответила, уйдя окончательно в сон. Август Долинский
встретил, падая на ходу, и половину месяца пролежал в забытье — включая
самые опасные дни. Жена сидела над ним с веревкой и плакала.
К сентябрю у Долинского фантастически обострились зрение и слух.
А еще руки покрылись ссадинами — он стал гораздо сильнее и с
непривычки все ломал. Потом случайно обнаружил, что воспринимает чужие
эмоции как свои. Попытался осторожно заглянуть в душу к жене и почувствовал:
она изменилась, с ней что-то происходит. Разбираться не хватило ни времени,
ни опыта, приближалось очередное полнолуние, и его Долинский приказал себе
проспать. Это получилось. Кажется, он решил проблему. В следующий раз можно
было попробовать остаться на ногах и исследовать мир вокруг. Теперь
Долинский знал — мир совсем не так прост, как кажется.
Очнувшись, он посмотрел на жену и понял: настало его время плакать.
Долинский пролежал один все эти дни и ночи. А она ходила по городу. И ей
понравилось. Только она ничего не помнила, совсем как он сам в начале лета.
Долинский надеялся что-то сделать в октябре, но его срубило и
раздавило, он валялся трупом, безуспешно пытаясь шевелиться. А жена опять
ходила. И все дальше уходила от него.
"Старшие" называли таких инициированных "быстрыми" или "легкими". Это
Долинскому еще предстояло узнать. Его впереди ожидало столько — врагу не
пожелаешь. Пока он нянчился с женой, которая, едва на улице совсем
похолодало, отказалась выходить из дома, и с постели вставала лишь в темное
время суток. Она почти не разговаривала, мало ела, одевать и мыть ее
приходилось как младенца, вручную.
Снова появился доктор. Смотрел опасливо, задавал странные вопросы и
выглядел пришибленным. Из здоровяка и юмориста будто душу вынули. Долинский
легонько "пощупал" его — доктор носил в себе тайну, страшную, выматывающую,
которой очень хотел поделиться именно с ним, но боялся. У Долинского тоже
была тайна, и он тоже не знал, как себя вести с ней. Кончилось тем, что он
изрядно напоил доктора, и того прорвало. Доктор недавно вернулся из Москвы,
якобы с "научно-практической конференции". На самом деле его возили черт
знает, куда, где за пару дней впихнули в голову то, что он должен был знать
о странных пациентах, возникших прошедшим летом. Описать, как выглядят
"старшие", доктор не сумел. Но по остальным пунктам выложил все до буковки,
вплоть до переданных ему "старшими" контактов в городе. Незнакомых имен
Долинский не услышал.
"Почему же мне удалось переломаться? — пробормотал ошеломленный
Долинский. — Какой-то я мутант, наверное". Поглядел на доктора и
констатировал: "Ты меня уже сдал москвичам. Ладно, не нервничай".
Он зашел в спальню, посмотрел на жену. Подумал, что если сразу не
убьют, можно будет поторговаться. Не для себя — ради нее. Вернулся к
доктору. Сказал: хорошо, ты здесь допивай, а я поеду готовить почву для
переговоров.
Оглядываясь назад, Долинский понимал, что никогда еще не был настолько
жестким и целеустремленным. Через страдание, потери и страх получил то, чего
ему по жизни не хватало — решимость. Раньше он плыл по течению, устраивался
и пристраивался, ловко прокручивался, оставаясь по сути мальчиком на
побегушках при сильных мира сего. Теперь Долинский мог навязывать людям свою
волю.
Было бы еще к чему новое умение приложить.
Ох, не было. Пристроить бы жену, а потом и умереть можно.
К шефу ФСБ Долинский пришел с монтировкой в руке. Демонстративно ее
завязал узлом. Потом рассказал, о чем шеф сейчас думает. И спросил
— дядя, ты же мне, считай, вместо отца был, почему я ничего не знаю?
"Дядя" уставился в стол и буркнул — прости, я сам только на днях
узнал, клянусь. А за тобой завтра приедут, и есть мнение, что ты
будешь знать по этой теме гораздо больше меня. Если вернешься.
Долинский вернулся. На руках вынес из дома жену, поцеловал в
безжизненные губы и передал "мастерам". Попробовал напиться, не смог, упал
на кровать и не вставал несколько дней. Спал, потом лежал просто. Был бы на
реке лед — думал он — тогда нырнуть в полынью, внушить себе, что успею
повернуть назад, заплыть далеко-далеко... Вампир без воздуха может
продержаться очень долго, но он тоже обязан иногда дышать. Или с крыши
головой вниз? Непременно головой вниз. Как нарочно рабочий кабинет в самом
высоком городском здании, десять этажей. Нет, страшно. Обосрусь еще в
полете, словно птица. Что-то надо придумать радикальное, пока изменения не
зашли слишком далеко. "Старшие" уверены, я с каждым днем буду становиться
крепче. А я не хочу. Мне незачем больше. Сгореть? Бр-р-р... Выскочу из огня.
Господи, зачем ты наградил меня здоровой психикой? Здоровенной. Даже чтобы с
собой покончить, и то приходится извращаться. Гильотину построить, и голову
с плеч? Под поезд броситься? Больно, наверное, да ведь не сразу умру,
пожалеть успею. А жалеть я не хочу. Купить на военных складах
противотанковую мину и подорваться? Далеко ехать, склады вон где, лень. И
дорого, небось, запросят.
Долинского разобрал идиотский смех. Дорого ему! Отхохотавшись, он
вспомнил — бизнес-то заброшен, крутится вполсилы. А деньги понадобятся.
Когда жена закончит метаморфозу и пройдет начальный курс обучения, жить ей
придется от щедрот "старших", то есть, беспрекословно выполнять задачи,
которые поставят. Относительная свобода приобретается через внешнее
финансирование. Обеспеченный "мастер" уже имеет право выбирать, чем
заниматься. Конечно, в рамках программ "старших" — но "мастера" и не
стремятся работать среди людей. Им с людьми тоскливо. По своей воле они
людьми развлекаются иногда, как игрушками, не больше. Если "мастер" годами
сидит в человеческом офисе, значит, таково задание "старших". "Мастер" с
большей охотой пойдет вампиров давить, чем запрет себя в компании хомо
сапиенс. Его от них, тупых и ограниченных, тошнит.
"А вот мне придется работать с людьми. И с не-людьми. И сам я
непонятно, кто теперь. Может, проще сдохнуть?"
Долинский был уверен: "старшие" выполнят свою часть договора при любых
обстоятельствах. Они приняли его жену в свой клан бесповоротно. Если он
сможет поддержать ее материально — что ж, молодец. Забудет — пожалуйста.
Захочет с собой покончить — никто не разрыдается.
Нет, он никогда не забудет ту, которая его спасла.
И очень жаль, что он не может спасти ту, которая его погубила. А еще
оторвать яйца ее благоверному, притащившему в дом вампирскую заразу... Где
ты, несчастье мое, как ты? Скорее всего уже угодила под облаву, в Москве
зачистка идет перманентно. А квота для новых "мастеров" закрыта на годы
вперед. Жену Долинского взяли потому, что очень нуждались в его услугах
здесь.
Ладно, так и быть, он заплатит по всем счетам.
В конце концов, остается еще родной город, у которого назревают большие
неприятности. "Старшие" уже не могут каждое теплое полнолуние высылать сюда
группу ликвидаторов. Помощь обещана на самый крайний случай, и еще когда
удастся локализовать ненормального "мастера". Текущую работу придется делать
людям. А если ситуация выйдет из-под контроля, "старшие" пойдут на
радикальное, последнее решение. Какое именно, Долинскому не объяснили. Между
прочим, и облика "старших" он не запомнил.
Его привезли в роскошный частный медцентр, всесторонне обследовали,
задали ряд вопросов, потом отвели куда-то — хлоп, в глазах потемнело, — и
когда Долинский очнулся, он уже понимал и знал все. Или сколько ему сочли
нужным дать понять.
Следующее лето обещало быть невероятным, заполненным странной и
наверняка опасной деятельностью. В городе предстояло выстроить почти с нуля
компактную, но совершенно фантастическую тайную структуру. Обеспечить ее
взаимодействие с легальными службами. Договориться, чтобы криминал не
трепыхался, если вдруг его бойцов пожрут упыри. Рассуждая здраво, лучшего
"офицера связи" чем Долинский, для этой работы не было.
Так Долинский выдумал себе новый смысл жизни.
*****
...Зыков тогда основательно перебрал и не сразу заметил, что его
"пасет" один странный типчик. Скорее всего, сел на хвост у пивнушки, где
сержант расслаблялся после смены. Непрошенный провожатый держался поодаль,
но так сверлил затылок жадным взглядом — и спьяну забеспокоишься.
Зыкову стало интересно. Он не планировал на ночь каких-то особых
развлечений — вот, они его сами нашли. Сержант заставил себя немного
протрезветь и вышел на хорошо освещенную торговую улицу, где хватало больших
витрин. Пару раз ему удалось разглядеть отражение преследователя. Стройная
фигура и танцующая походка вызвали у Зыкова вполне определенные ассоциации.
Сержанта нельзя было назвать гомофобом. То есть, он гомов не боялся
совершенно.
Зыков убавил шаг и пошел темными дворами, вроде бы удаляясь от центра
города. На самом деле он выводил преследователя к родному отделению, только
с тыла. Сержант был одет в "гражданку" и уже предвкушал, какой сюрприз
устроит незадачливому педику. Собственно, никаких экстремальных унижений.
Надавать тумаков легонько, паспортные данные снять, потом, может, ребята
попугают чуток и утром выпустят. Геев здесь водилось пока еще немного,
держались они скромно. Но милиция знала за этой группой риска свойство
быстро размножаться, наглеть и попадать в дурные истории. Потенциальную
клиентуру старались заранее "фиксировать". Парня, увязавшегося за ним, Зыков
раньше не видел. Ну, сейчас разглядит. И коллегам представит.
До отделения уже было недалеко. Зыков начал шататься и волочить ноги.
Преследователь сокращал дистанцию. Неприятное ощущение в затылке нарастало.
"Что за чертовщина?!". Сержант понял, что не разыгрывает пьяного. Он
почему-то стремительно косел.
Зыков свернул за угол, в темный проходной дворик. Оперся плечом о
стену, привычно сунул два пальца в глотку и, тяжко страдая от жадности,
выблевал на землю пиво и креветки. Против ожидания, стало еще хуже. Сержант
едва не падал. Все, на что его хватило — отлепиться от стены, уткнувшись в
нее лбом. А преследователь был уже тут как тут. Ласково положил на шею
Зыкову скользкую холодную ладонь.
Не разгибаясь, сержант засветил парню в челюсть. До хруста.
Полегчало невыразимо, сразу. Пелена сошла с глаз, расправились плечи.
Зыков огляделся. Удар шел снизу вверх, поэтому жертва отлетела недалеко.
Парень лежал на спине, обеими руками держась за подбородок.
Зыков от души побил его ногами, потом гордо представился, объявил
дурака задержанным, взял за шкирку и поволок в отделение. Парень был словно
ватный, его пришлось тащить на себе, но могучий сержант и не таких
доставлял. Единственное, что беспокоило Зыкова — голову снова туманило. А в
бессознательном состоянии он мог какую-нибудь глупость сотворить. Например,
запинать парня уже всерьез, до больничной койки. Зыкова безумно раздражал
этот скользкий тип. Что-то было в его прикосновении... Воистину отвратное.
Сержант и задержанный миновали еще пару дворов и оказались в глухом
переулке, освещенном полной луной. Отсюда до отделения было минут пять не
спеша. Зыков все пьянел, а парень, напротив, ожил и даже начал сносно
перебирать ногами. Впереди показалась фигура, вроде бы человеческая. И она
двигалась навстречу.
— Здорово, Робокоп! — воскликнул знакомый насмешливый голос. --
Какими судьбами?
Зыков кое-как свел к переносице разъезжающиеся глаза. Перед ним стоял
капитан Котов. Отощавший, бледный, страшный — наверное лунный свет неудачно
падал на его лицо.
Ночь была теплая, но Котов зачем-то надел длинный плащ нараспашку.
— Да вот, — сказал Зыков, с трудом ворочая языком. — Пидараса
задержал.
И предъявил добычу.
Парень что-то промычал. Котов внимательно к нему присмотрелся, и
физиономия капитана вытянулась еще больше.
— Сержант Зыков!
— Я!
— Пидараса — раком!!!
— Есть, тарщ ктан! — отрапортовал Зыков.
Про Котова разное болтали. Что-то с ним случилось нехорошее, он прошлой
осенью надолго исчез, поговаривали, будто лежал в психушке. На оперативную
работу не вернулся. Но из милиции уволен не был, это точно. Однажды Зыков
его видел издали, запросто беседующим с самим генералом.
Зыков согнул добычу пополам. Та заартачилась, тогда сержант дал ей в
ухо, отчего она повалилась на четвереньки.
Котов сунул руку под плащ, за спину, и извлек предмет, в реальность
которого Зыков с первого взгяда не поверил.
Громадный мясницкий топор.
— Ы-ы... — сказал Зыков.
— Смерть пидарасам... — прошипел Котов.
Схватив топор двумя руками, он занес его аж к небесам и на выдохе, с
громким "х-х-ха!", звезданул парня по шее.
Зыков протрезвел.
Сначала он наблевал парню на спину.
Потом блевал, глядя, как в переулке бегает обезглавленное тело,
фонтанируя кровью из обрубка шеи и пытаясь схватить кувыркающуюся по
асфальту башку. Руки тела не слушались, и оно все время промахивалось.
— Какой однако пидарас живучий пошел... — раздался сзади голос
Котова. — Ничего, минутку попрыгает, скопытится. Поздравляю, сержант. Ты
хоть понимаешь, кого поймал? Это вампир. Настоящий. А ты его за шиворот
тащил и жив остался. Молодец. Истинный Робокоп. Будешь теперь со мной
служить. Завтра тебя переводом оформим.
— Ы-ы... — оценил перспективы Зыков.
— Жаль, конечно, что пришлось рубить пидараса, — вздохнул Котов,
наблюдая за телом, которое утомилось бегать и решило поползать. — Хрен
теперь подсунешь останки родственникам. Голову с плеч это тебе не обухом по
черепу! Шухер поднимется страшный — ну, сам понимаешь.
— Ага... — согласился Зыков и сел на теплый асфальт.
— Выхода другого не было. Он, сука, уже нацеливался тебя убивать.
В общем, удачно мы встретились. Не рассиживайся, вставай. Ты не думай,
будто все так просто, бац — и нету дряни. Основная работа только
начинается. Инструмент надо продезинфицировать, личность клиента установить.
А если документов нет, полагается и рожу его сфоткать и пальчики откатать.
Потом еще тело в старую промзону вывезти, там на кирпичном заводе хорошая
печка есть... Эх, наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как
будто не видна...
Зыков упал в обморок.
ГЛАВА 3.
— Скопытился, — поставил диагноз Долинский, заглядывая под кровать.
— Эй, там, под нарами! Михуил, а Михуил! Ужас, летящий на крыльях ночи!
Ефимов! Не слышит. Ну и ладно. Андрей, ты когда-нибудь с бетоном работал?
— Кто с ним не работал... — буркнул недовольно Лузгин, подозревая,
что его опять сейчас припашут.
— Отлично. Понимаешь, у меня с улицы в подвал стальная дверь. На
крышку люка можно шкаф поставить. Но там еще окошко есть. Оно заколочено
давно, только когда в подвале сразу два вампира, это несерьезно. Вдруг
развяжутся и вылезут. Надо бы бетонную пробку в то окно запузырить. Я сейчас
позвоню, скажу, чтобы привезли мешок цемента. А песочка чистого за домом
целая куча. Корыто, лопата, доски для опалубки — все найдется. Сделаешь?
Очень тебя прошу.
— Почему два вампира? — вместо ответа спросил Лузгин.
— Не бросать же Катерину.
— Ты говорил, она не переломается.
— Ей все равно конец, — веско сказал Долинский. — Рискнем, вдруг
получится. И в любом случае, если мы ее спеленаем, будет минус один кровосос
на улице.
Так Лузгин стал еще и бетонщиком.
Когда стемнело, приехал на своей развалюхе Котов, трезвый и оживленный.
Он приветствовал Лузгина учтивым полупоклоном, зашагал по тропинке к дому и
тут увидел Мишу. Вампир-художник разлегся на газоне и созерцал звездное
небо.
Котов хищно подобрался, сунул руку под плащ и сделал на Мишу стойку,
как хорошо вышколенная легавая.
— Это что за говно тут валяется? — прошипел капитан.
Миша чуть приподнялся и смерил Котова презрительным взглядом.
— Выбирайте, пожалуйста, выражения, — сказал он и снова лег.
Котов, не вынимая руки из-под плаща, обошел художника кругом и
вопросительно посмотрел на Лузгина.
— Миша к Игорю пришел, — объяснил Лузгин.
— Милиция, капитан Котов. Предъявите документы.
— Отвали, мусор, — лениво бросил Миша.
Ничего в нем сейчас не было общего с раздавленной особью, которая
умоляла впустить ее утром. Лузгин поймал себя на том, что немного
побаивается Миши. Впрочем, поблизости были Вовка и Грэй, которым этот новый
Миша нравился все меньше с каждой минутой. Оборотень снова прятался в
кустах, страхуя друга, а пес совсем по-человечески убрался от греха подальше
на задний двор.
— Я повторять не буду. Документы.
— Слушайте, капитан, это Михаил Ефимов, наш с Игорем старый знакомый.
Мы в одной школе учились. Он к Игорю по делу.
— Я тоже к Игорю по делу, — сообщил Котов. Пошарил в кармане, вытащил
пистолетную обойму и небрежно уронил ее Мише на грудь. — Понюхай, чем
пахнет, красавец.
Миша брезгливо поднял обойму двумя пальцами.
— Неужто серебряные пули? А вы эстет, товарищ мент, — сказал он.
— И что?
— А то, что у тебя на морде написано отвращение. Ты возьми ее
нормально, в кулак. Слабо?
— Как вы их вычисляете? — спросил Лузгин, надеясь хоть немного
отвлечь Котова и сбить напряжение.
— Опыт, — сухо ответил Котов.
— Поймите, не стал бы Игорь терпеть его здесь просто так.
Я же говорю — Миша по делу. Оставьте человека в покое.
— Это не человек.
"Тут у всех, кто этим занимается — личные счеты", — пронеслась в
голове фраза, услышанная от Долинского. Лузгин видел: капитан не дурачится,
он на полном серьезе готов бить врага.
А может, и убивать.
Миша подбросил обойму вверх, Котов ловко поймал ее левой.
— Одно неверное движение, тварь, — сказал он, пряча обойму в карман,
— и тебе конец.
— Напугал! Мне давно уже конец. Поэтому я здесь. Я пришел к Игорю за
помощью. Он обещал, что поможет выздороветь.
— Выздороветь? Да ты весь пропитан чужой кровью. Тебе не переломаться
ни в жизнь. Вставай, пойдем, выйдем, поговорим по-мужски. Неужели тебе не
хочется убить меня?
— Я бы с радостью, но сейчас не могу. Не имею права.
— А я — имею!
— Капитан, да не валяйте же дурака! — взмолился Лузгин.
И тут будто с неба обрушилось мягкое, но тяжелое. Обволокло, сковало по
рукам и ногам. Это проснулся Долинский и сразу взял быка за рога. Лузгин сел
на траву.
Котов остался стоять, более того, он достал пистолет.
— Капитан, вы маньяк, — невнятно пробормотал Лузгин.
Миша лежал неподвижно, глядя в дуло. Он не собирался драться с Котовым,
во всяком случае, этой ночью.
Котов, пошатываясь, целился Мише в лоб.
Подошел Долинский, шлепая тапочками и запахивая халат.
— Всем доброй ночи, — сказал он. — Евгений, не будете ли вы так
любезны убрать оружие? Спешите вы, честное слово.
Котов очень медленно повел стволом в сторону.
— Да у него патрон не дослан, — буркнул Миша. — Знаем мы эти
ментовские штучки.
Бах!!!
Рядом с Мишиной головой взлетел фонтан земли. Долинский подпрыгнул,
Лузгин повалился навзничь. В соседних дворах залаяли собаки. Громко топоча,
прибежал Грэй и тут же сунулся обнюхивать хозяина. За кустами удовлетворенно
рыкнул Вовка. Ему нравилось, что вампира обижают.
Миша открыл рот.
— Молчать, дур-р-рак! — рявкнул Долинский.
Котов снял курок с боевого взвода и спрятал оружие под плащ.
— Приношу вам свои извинения, любезный Игорь, — сказал он. — Мне
было трудно контролировать себя. Вероятно, я пережил легкий моральный
кризис. Но, согласитесь, я все же справился. А не найдется ли у вас
стаканчика виски?
— Найдется, любезный Евгений. Но в обмен на обещание вести себя более
цивилизованно.
— Насколько более?
— Без стрельбы. Пойдемте, выпьем.
— Видите ли, друг мой, я был вынужден обнажить этот пошлый и
вульгарный ствол от Макарова, поскольку оставил свой верный меч в багажнике!
— разглагольствовал Котов, удаляясь.
— А между прочим, где ваш верный оруженосец?
— На процедуре. В последнее время Робокоп страдал некоторой утратой
мотиваций, и я прописал ему свидание с невестой. Он скоро кончит. То есть,
закончит. Ну, вы понимаете?
— О, да. Андрей! Не отставай. Там на самом донышке, тебе может не
хватить.
Лузгин смотрел на Мишу. Тот глядел на звезды. Дыра в земле возле самого
его уха была размером с кулак.
— Извини, — сказал Лузгин тихонько. — Но ты сам виноват. Зачем
дразнил его?
— Он меня ненавидит. Вы все меня ненавидите.
— Неправда. Мне тебя жалко. И... немного страшно рядом.
— Не ври, я же чувствую. Я тебе отвратителен.
— Каково это — быть...
— Таким? Прекрасно. И ужасно. Понимаешь, я сейчас на полпути между
человеком и ночным. Очень непростое состояние души. Не знаю, с чем сравнить.
Ты никогда не хотел переспать с мужиком?
— Н-нет. Кажется. Точно нет.
— А я хотел. Только не смог решиться. Мне было очень интересно, но сил
не хватило перебороть себя. Нечто похожее теперь. С одной стороны, умом я
понимаю — за моим превращением в ночного последует смерть. Но то, что
осталось в памяти от тех ночей, когда я был иным, лучшим, высшим... Да не
найти подходящего слова! Совсем другим я был. Это надо пережить. Тебе никто
не расскажет, даже Игорь, он же совершенно ничего не знает! Новое видение
мира. Наконец-то полное. То, о чем я мечтал с детства. Видеть всю палитру.
Когда-нибудь я нарисую, как оно есть на самом деле. Это будет настоящий
шедевр.
— А краски-то найдутся подходящие?
Миша чуть повернул голову и смерил Лузгина недобрым взглядом.
— Если понадобится, я разведу их на крови... — процедил он. И, увидев
замешательство собеседника, обидно рассмеялся. — Не бойся, не трону... Ты
угадал, красок подхожящих нет. Но я мог бы их придумать. Эх, Андрей, Андрей,
знал бы ты, как мне тяжело! Все силы уходят на то, чтобы держаться. Один шаг
— и я окончательно стану ночным. Уйду в прекрасный волшебный мир.
— И будешь убивать людей.
— Наверное, — согласился Миша. — Это не проблема для того, кто
знает, как убоги люди. Им терять-то нечего. Они не живут. Они слепы, глухи,
самые яркие их эмоции даже не тень того, что ощущает ночной. Даже не
пародия. Ночной проникает мыслью в самую глубь вещей. А как он любит! Как
понимает! Как познает! Как... Думаешь, это небо черное? Я сегодня различаю
десяток его оттенков. Завтра увижу вдвое больше. И твою жалкую душонку я
читаю словно книгу. Нет, извини, не книгу, всего лишь плакат. Книга — это
душа ночного.
— Ты сам придумал термин?
— "Ночной"? Да. Ну вот, теперь попробуй очень сильно напрячь
воображение и представить, как трудно мне отказаться от этих возможностей. А
я отказываюсь. Сегодня моя последняя ночь. Утром попрошусь к Игорю в подвал.
Потому что хватит ли у меня решимости завтра — не знаю.
— Раз это так прекрасно, — не выдержал Лузгин, — тогда почему?..
Из-за жены?
— Чушь. Если она выживет после ломки, то бросит меня. Я давно ей
опостылел. Мало зарабатываю. А не бросит, значит, буду каждый день бить ей
морду и трахать во все дыры. Нет, Андрей, просто такие, как эти, — Миша
мотнул головой в сторону дома, — не дадут мне покоя. Я думал, Игорь врет,
будто ночные долго не живут. Сегодня пригляделся к нему и понял, что он
говорил правду. Я теперь отлично вижу правду. Выходит, либо я умру сам, либо
меня подловит этот сумасшедший мент. Он на самом деле трус. Не дерется с
ночными, а приходит, когда они слабы. И казнит. Он палач. Всего лишь палач.
Несчастное озлобленное существо, жалкий огрызок человека. Уж на что ничтожен
человек, а этот еще ничтожнее...
На веранде появился Котов. Без плаща. В руке он держал какой-то
зловещего вида предмет. Лузгин пригляделся и опознал свою помповуху.
— Я не ослышался? — елейным голосом спросил Котов.
Вслед за Котовым из дома вышел Грэй. И тоже посмотрел на Мишу с
вызовом.
Миша не спеша встал. Лузгин поднялся и решительно заслонил его собой.
— Уйди, — негромко посоветовал Миша.
— Как вы мне все надоели! — крикнул в окно Долинский. — А ну,
отставить!
Котов передернул затвор.
— Сегодня в клубе будут танцы! — пропел он. — Та-та-та-танцы, танцы,
ла-ла-ла-ла!
— Капитан, вы действительно маньяк, — сказал Лузгин. — Поставьте
ружье на предохранитель.
— Эй, поберегись! Я на тропе войны, скоро гробы подорожают!
— Его убили.
— Что?
— Этого придурка, которого вы цитируете, убили. Я тоже читал
Марка Твена. Капитан, положите ружье, — говорил Лузгин, одновременно
загораживая Мише путь к веранде.
— Отвали! — Миша резко махнул рукой и смел Лузгина с дороги — тот
покатился по траве.
— Долой гражданских с линии огня! — обрадовался Котов.
И тут Долинский ударил всерьез.
Мир перевернулся. Картинка перед глазами смазалась и поплыла. Лузгин
будто в замедленной съемке увидел, как шагает вперед нечто, похожее на Мишу,
а что-то вроде Котова валится на спину, изрыгая сноп пламени и искр в небо.
Черный клубок вылетает из кустов и сшибается с Мишиным подобием. И еще серая
тень прыгает с крыльца.
Вовка был в полтора раза легче Миши и гораздо меньше. У него были
короче руки и ноги. Но он лупил ночного так, что Лузгин залюбовался. В
измененном восприятии это смотрелось как танец. Оборотень скакал вокруг
ночного и бил его кулаком по почкам, в живот пяткой, раскрытой ладонью в
переносицу. А ночной, ставший вдруг поразительно неуклюжим, опаздывал
блокировать удары. С каждым попаданием он заметно оседал на землю,
становился ниже ростом, будто Вовка вколачивал его в грунт. "Умница ты мой,
— с умилением подумал Лузгин. — Понял, что убивать не надо, но проучить
стоит. Заодно и потренируешься".
Возле драки возбужденно крутился Грэй, но ему просто некуда было сунуть
клык. Темп мордобоя ускорялся с каждой секундой — это Долинский плавно
ослаблял давление на психику людей. Наконец отпустило совсем, и Лузгин
порадовался, что лежит. А то бы сейчас упал.
Тут-то он и понял, насколько быстр оборотень.
Миша тоже валялся на земле. Свернулся в клубок и закрыл лицо руками.
Вовка изобразил почти балетное па, высоко подпрыгнул — Лузгин испугался,
что заигравшийся вервольф проломит ночному висок ногой, — но не завершил
движения. Лапа оборотня встала на землю рядом с ухом ночного. Вовка присел и
коротко ткнул Мишу кулаком в голову.
Ночной охнул и растекся по газону как коровья лепешка.
Оказывается, Лузгин мог уже и слышать.
— Юноша! — позвал с веранды Котов. Он сидел, опираясь на ружье. — Я
приношу вам извинения за бестактность, допущенную сегодня утром. Владимир!
Не сердитесь на меня! Честное слово, это было исключительно по дурости.
— Да ты вообще, я смотрю, по жизни какой-то мудак, капитан, --
недовольно сказал Долинский.
Грэй понюхал бесчувственного Мишу и пришел обследовать Лузгина. Тот не
без труда перевел тело в сидячее положение. Грэй обдал его жарким дыханием,
счел транспортабельным и направился к Вовке. Слегка запыхавшийся оборотень
стоял, опустив глаза и, кажется, подумывал, не спрятаться ли опять в кусты.
— Этот кровосос меня бесит, — оправдывался Котов. — Ты же знаешь,
что они со мной сделали.
— Со мной они тоже... Сделали. Но я ведь держусь как-то? Женя, ты
неуправляем. Мы знакомы всего один день, а ты меня просто запугал своими
выкрутасами.
— Ты привыкнешь, честное слово.
— К психиатру тебе надо.
— Я ходил. А он говорит, у меня белки нет. Может, он некомпетентный?
— При чем тут белка, мать твою?!
Грэй подошел к оборотню и потерся о него боком. Вовка несмело провел
рукой по загривку пса. Тот задрал морду и — Лузгин поклясться был готов,
что увидел это — улыбнулся вервольфу.
*****
На выстрелы приехала милиция. За калитку вышел Котов, раздались веселые
голоса, хлопнула крышка багажника "Волги", и проблема решилась. Слабо
шевелящегося Мишу затащили волоком в подвал, уронили на старый матрас и
прикрыли дырявым одеялом. Миша жаловался, что у него все болит, плакал и
умолял спасти Катю. Похоже, Вовкины удары вышибли из вампира специфический
ночной гонор. "Это нормально, — объяснил Котов, поймав удивленный взгляд
Лузгина. — У них, пидарасов, завод короткий. Пока крови не нажрутся. Вот
как нажрутся, тогда бронепоезд не остановить, бьются до упора. Есть,
конечно, исключения — допустим, вожаки голодные только злее... Слушай, а ты
правда думаешь, что я маньяк?"
Вовка на кухне жевал колбасу и украдкой совал куски Грэю, хрумкавшему
сухой корм. Долинский расхаживал вокруг дома и оживленно чего-то добивался
по мобильнику сразу от двух абонентов. Причем, судя по лексике, с одним он
беседовал, а с другим "чисто конкретно перетирал". Долинский оставался в
халате и шлепанцах, хотя на улице похолодало.
Котов угощал Лузгина хозяйским виски и делился тонкостями охоты на
вампиров. По его выходило, что все упирается в малочисленность "ночной
команды", нехватку фондов, постоянную многоуровневую секретность, а главное,
недостаточность информации. Котов был серьезно зол на свое начальство. Ему
не сообщали элементарных вещей. Он не знал, откуда приходят ампулы с
раствором солей серебра (то, что это именно серебро, капитан давно установил
в лаборатории химзавода). Лишь этим летом он выяснил, насколько плотно
завязаны все нити на ведущего городского психиатра — того самого "доктора".
Как анекдот, Котов вполголоса поведал Лузгину, что Долинский стоял "в
разработке", и на конец лета с полиграфическим боссом планировался серьезный
разговор. "Я думал, это он у них смотрящий! И собирался его раскрутить. Вот
был бы номер!". Историю про вервольфа в Зашишевье Котов выслушал очень
внимательно, действия Лузгина одобрил и поклялся сделать что возможно для
Вовки. "Хотя, — вдруг сказал он, — ну, найду я ему папку с мамкой. И что?
Кому станет легче? Пацану надо побольше общаться, это видно невооруженным
глазом. А с кем? Зашишевские мужики Вовке не компания. Поселить его у Игоря
на участке — тюрьма с золотыми решетками... Эх, был бы Вовчик на собаку
похож!" — "И что?" — "Я бы его к нам в ментовку пристроил!". Котов заржал,
но Лузгин так и не понял, сколько в этой шутке было от шутки.
Подошел Долинский, хотел что-то сказать, и тут у Котова зазвонил
мобильный. "Понял, оставайся на месте, я сейчас все решу и перезвоню". Котов
поднял глаза на Долинского: "Клиент вышел прогуляться. Кажется, прямо через
дверь. Очень похож на "мастера"". — "Кто следит?" — "Робокоп, кто еще. На
ближайшей доступной крыше сидит с оптикой". — "Ты же его к невесте
трахаться послал". — "Я сказал, он вот-вот кончит. И прямо с бабы — на
крышу. Он такой, Робокоп. Железный парень". — "Опять самодеятельность..."
— "Это наша работа, сударь".
Началась энергичная, но малоосмысленная дискуссия. Обе стороны жаждали
провести рекогносцировку самостоятельно. Котов ссылался на свой богатый
опыт, Долинский нажимал на личные эксклюзивные возможности. Сошлись на том,
что исследовать особняк пойдет Долинский, Котов будет страховать с улицы, а
Зыков продолжит следить за окрестностями и если заметит "мастера" — даст
сигнал.
Лузгина, естественно, назначили дежурным по штаб-квартире. "Не хотите
Вовку с собой взять?". Котов замахал руками — молод, неопытен, в деле не
проверен. "А кто вампиру морду бил?". Капитан надулся и сообщил, что Вовка
пацан, а они с Зыковым вампиров едят на завтрак, и дай Котову волю, от
бедного Миши остались бы рожки да ножки... Долинский в это время спустился с
веранды, и вслед за ним из дома, жуя на ходу, выскочили оборотень с Грэем.
Собаку Долинский отослал, а с Вовкой принялся беззвучно общаться. Потом
Долинский ушел за дом, Вовка сел на траву и навострил уши. Несколько минут
ничего не происходило. Лузгин попытался сосредоточиться и послать оборотню
мысленный вопрос, как дела, но Вовка с извинениями закрылся. Лузгин успел
понять только, что мальчик напрягает все силы.
Вернулся Долинский, растирая ладонями виски. Протянул задумчиво
"Мда-а...", потрепал Вовку по плечу. И сказал:
— Андрей, я говорил, что вас двоих нам Бог послал? То-то. Капитан,
поехали. Вова сзади на сиденье ляжет. Андрей, вы с Грэем на хозяйстве. Мишка
возникать будет — напомни, что ты не один тут. Он собак боится с детства.
По местам, господа!
Лузгин, очень довольный за Вовку, показал язык спине Котова и пошел на
кухню.
— Завтра утром, перед тем, как я пойду к "мастеру", придется съездить
за Мишкиной супругой, — донеслось с улицы. — Сделаем? А то мало ли, как
дальше обернется. Хочу знать, что эта сладкая парочка уже сидит в подвале.
Андрей за ними присмотрит, если беда какая, не дай Бог. Тьфу-тьфу-тьфу.
Адрес я у Михаила спрошу.
— Не надо. Ключи от квартиры — вот, и адрес известен, я его паспорт
забрал.
— Зачем?!
— Привычка. В России человек без паспорта как голый. Этот пидор,
конечно, не человек, но все равно приятно гадость сделать.
— Ну, капитан... Ты даешь.
Заскрежетал стартер. "Волга" сначала не хотела заводиться, а потом
взревела так, что снова залаяли собаки в округе.
Лузгин подошел к телефону, снял трубку и тут сообразил: на дворе глухая
ночь. А ему вдруг очень захотелось позвонить жене и сказать, что приключения
скоро закончатся, и он приедет домой.
Как хорошо, когда есть, куда вернуться. Из самой фантастической
ситуации, из безумного переплета, из клубка неразрешимых проблем есть
чудесный выход — поехать домой.
Конечно, если не рискуешь притащить свои проблемы на хв...
