Олег Дивов. Ночной смотрящий
страница №6
... с Михаиломпоговорить.
— А-а... — Катя встала и уперла руки в бока. — Вот как... — в
голосе ее звякнули льдышки. — А я думала, ты мужик, Долинский. Ну что ж,
если тебе с этим... ничтожеством интереснее, чем со мной — ради Бога.
Михаил, не забудь тут прибрать. Найдешь меня потом. Если сможешь!
С этими словами она канула в темноту. Единственным из мужчин, кто
проводил ее заинтересованным взглядом, оказался Грэй.
Миша наконец-то закурил. Увы, сигарета уже не показалась ему такой
вкусной, как могла бы.
— Зачем ты это, Игорь? — спросил он.
Долинский, кряхтя, поднялся с корточек, шагнул к бревну, критически его
оглядел и уселся. Грэй с видимым облегчением отошел в сторонку и там прилег.
Без Кати у костра — уже совсем погасшего — стало как-то уютнее.
— Ты не подумай, будто я хочу вас поссорить, — сказал Долинский,
приглаживая рукой свои растрепанные светлые волосы. — Просто с тобой еще
можно договориться, а с ней уже нет.
— Договориться? — Миша хмыкнул. — Почему бы тебе не прийти дней
через пять? Отлично договоримся о чем угодно.
— Я уже пробовал. Но в прошлый раз ты ничего не помнил, Миша. А что
будет в следующий, не представляю. Это очень индивидуальная штука, друг мой.
— В прошлый раз?!
— Да. Я приходил месяц назад, дня за два до того, как у тебя должен
был начаться очередной кризис. Но ты оказался совершенно нормален и просто
не понял моих намеков. А в этом цикле не получилось
— были дела. Извини.
— Бред какой-то.
— Не без этого, — согласился Долинский. — Но ты поверь моему опыту,
сегодня ночью время для разговора — лучше не придумаешь. Я вижу, до тебя
наконец-то дошло, в какую ситуацию ты влип. Дошло в полном объеме. И теперь
важно, чтобы ты решил, как жить дальше. Решил именно на нынешнем этапе.
Потому что, боюсь, через месяц-другой разговаривать с тобой будет не о чем.
Сегодня ты в состоянии все изменить. А за потом я не поручусь.
— Погоди. Но Катя? Она как же? — спросил Миша слабым голосом. Он
вдруг сообразил: его склоняют к чему-то, очень похожему на предательство. "С
тобой еще можно договориться, с ней уже нет". Постановка вопроса Мишу просто
напугала. Он ждал нормального "мужского разговора", а вместо этого Долинский
принялся чуть ли не вербовать старого приятеля. Друзья так не поступают.
— Нет. Я не буду ни о чем договариваться без нее! — почти выкрикнул
Миша. — Мы ведь...
— Тебя отпустило уже? — перебил Долинский. — От первой крови?
— Что? А... Вроде да.
— Добавки хочется?
— Н-нет. Кажется... Точно нет.
— Ну, давай еще пару минут тихо посидим, — предложил Долинский,
доставая сигареты. — Покурим. Ночь послушаем. Ночка-то какая интересная,
вкусная... Многогранная. Редкая ночь. Видишь эти структурки полупрозрачные в
воздухе? Голубенькие? Ничего, еще увидишь. Если захочешь. Отдыхай пока. А
когда совсем в норму придешь, тогда и побеседуем всерьез.
— Как скажешь, — кивнул Миша. — И чего я тебе верю так...
— Может потому, что я — живой пример? — спросил Долинский вкрадчиво.
— Знаешь, ты... Живой пример! — окрысился Миша. — У меня сейчас
жена... Угадай, что делает?!
— Тебе правду сказать?
Миша прислушался и принюхался. Катя ушла далеко. Куда-то к
автомобильной трассе. От нехорошего предчувствия у него засосало под
ложечкой.
— Не надо правду, — отрезал он. — Я знаю, что через два-три дня это
закончится. И Катерина снова будет такой, какой... Какой я ее встретил пять
лет назад. Молодой, красивой, ласковой.
— Доброй, — подсказал Долинский. — К тебе доброй.
— Доброй... Я люблю ее, понимаешь? Дурак ты, Игорь. Если ты что-то
предлагаешь мне одному... А она? Ведь так нельзя!
— Я делаю как можно, — Долинский закурил. — Как я знаю как можно.
Сразу говорю, радикального выхода нет. Но облегчить свою участь, переменить
роль, ты пока еще в состоянии. А насчет Кати... Извини, дружище, боюсь,
поздно. Насколько у нее раздвоено сознание? Ты сейчас помнишь себя
нормального, обычного, верно? А что помнит она? И какая она в середине
цикла, когда луны не видно?
— Я же сказал — добрая...
— Это я сказал, — сварливо заметил Долинский.
У Миши от напряжения заныли виски. Он не был готов к разговору о своем
будущем. Ударившая в голову кровь настраивала его совсем на другое. Видеть
ночь, гулять всю ночь до утра...
— Их двое, — хмуро сообщил он. — В смысле, ее две. Совершенно
разных. И какая настоящая, я уже не понимаю. Знаешь, мне, наверное, себе
признаться страшно.... Но кажется, будто она от полнолуния до полнолуния
живет будто во сне.
— Хреново, — то ли посочувствовал, то ли поставил диагноз Долинский.
— Ладно, давай, рассказывай. Зачем пришел?
— Жить хочешь? — спросил Долинский просто. — Долго и, может быть,
относительно счастливо?
— По твоему образу и подобию? Не хочу. Игорь, я понятия не имею, что
ты над собой учудил, как превратился в... Это. Но, извини за прямоту, ты,
по-моему, сильно обокрал себя. А знаешь, почему? Из трусости. Из
элементарной трусости. Структурки он голубенькие видит... А чем свобода
пахнет, так и не узнал.
— Возможно. Возможно.
— У тебя ведь папа начальник, мама начальник — а ты же мог стать
неплохим художником! Но не стал. Намеренно. Внял голосу разума. Решил, что
талант рисовальщика штука ненадежная, а вот умение контролировать других --
очень востребованная профессия. Ну, и вырос начальником. Думаешь, я забыл,
как ты еще в школе лидерские качества вырабатывал? Ха-ха. О, да, начал ты,
как порядочный человек, с себя. Собственное творческое начало затоптал. Но
других-то зачем топчешь? Вот что ты делаешь со мной, например? То пробуешь
давить и подходы ко мне ищешь, то ласково говоришь! А на самом деле купить
пытаешься, чтобы потом запродать подороже! Менеджер хренов. Отцепись от
меня, Игорь. Я художник. И останусь им, чего бы мне это не стоило. Разница
ясна?
Долинский молчал, опустив глаза.
Мише стало немного стыдно — он высказал приятелю в лицо то, что давно,
много лет, рвалось наружу. Храбрости только этой ночью хватило, на кровяном
драйве.
— Хорошо. Кто я такой, чтобы осуждать выбор художника? — сказал
Долинский. — Но учти. Будете и дальше упиваться кровью — значит, вам с
Катериной осталось всего ничего.
— Нам что-то угрожает? — бросил Миша небрежно. — Ты говорил --
поймают, убьют... Прости, Игорь, я в этом очень сомневаюсь. Ты хоть
представляешь, как тяжело меня убить сейчас?
— Зачем сейчас? Можно и подождать.
У Миши отвисла челюсть. Он и думать забыл о том, насколько беспомощен
— по сравнению с нынешним состоянием — окажется в середине цикла. А ведь
он будет просто человеком, обычным человеком, плоть которого податлива, а
мышцы слабы.
Бери, и ешь.
— И кто же?.. — с трудом выдавил он.
— Не одни, значит другие.
— Объясни! — потребовал Миша, садясь к Долинскому лицом.
— Ты что сделаешь с этим?.. — Долинский мотнул головой в сторону
бомжа, валявшегося без сознания.
— Хм... Как обычно. Спрячу тут в кустах. Катя ему шею зарастила,
пролежит до завтра в коме, придем, доедим. Потом в болото отнесу и заброшу
подальше. А что?
— А правильно, — похвалил Долинский. — Ты стараешься не привлекать
внимания. Ловишь тех, кого никто не хватится, и заметаешь следы. Не трогаешь
соседей. Но ты не единственный вампир в городе.
— Догадываюсь.
— Вряд ли. С тобой редкий случай, Михаил. Тебя инициировала жена,
когда у нее самой этот механизм едва запустился. Катя не слишком обгоняет
тебя по развитию — и поэтому вы сумели образовать маленькую стаю из вас
двоих. Если не перегрызетесь, сможете продержаться в паре несколько лет. Но
потом вас непременно поглотит стая побольше.
— Стая? — переспросил Миша.
— Естественно. Вампиры тупеют, друг мой. А глупому и ограниченному
непременно требуется стая.
— И... И что?
— Да то, что стаю гораздо проще вычислить, чем одинокого упыря.
Особенно если уметь охотиться на цпырей. К поиску одиночек, случается,
привлекают э-э... "мастеров". Бывают, знаешь ли, осторожные экземпляры,
которых нюхом приходится искать. А вот стаю всегда нейтрализуют специалисты
из простых людей. Быстро и эффективно. Сугубо полицейскими методами.
Отслеживают, локализуют, потом бац — и нет тебя.
— Кто-то из... обычных людей этим занимается? Здесь, у нас? Фу, Игорь.
Сказки.
Долинский насмешливо щурился. Миша изо всех сил делал вид, что ни
капельки не испуган. В действительности он сильно нервничал. Долинский
заставил-таки его задуматься, и мысли в голову пришли неутешительные. Люди
могли охотиться на вампиров. Не в том смысле, что горели желанием
— а имели шансы на успех. Выследить, поймать, убить. Трудно, но
выполнимо.
— Ты, конечно, не обязан мне верить, Миша. Но я знаю, что говорю.
— Откуда знаешь-то?
— Ну, я вроде бы в городе не последний человек, правда?
— Понимаешь, как это важно для меня? Игорь, ты ведь рассказываешь о
моем будущем. Если...
От недавнего Миши, с его задранным носом и обличительным пафосом, не
осталось и следа. Он сам не заметил, как улетучился весь гонор.
— Ага, — кивнул Долинский. — Понимаю. Честное слово, мне не нужно
что-то выдумывать, чтобы тебя напугать. Так вот... Зимой будет нечто вроде
спячки — ты еще сможешь шевелиться и выполнять какую-то работу, самую
примитивную. Извини за откровенность, вряд ли тебе удастся по-прежнему
рисовать.
Миша отчетливо скрипнул зубами.
— В зимние полнолуния наступят жуткие ломки, — продолжал Долинский.
— С болями по всему телу и осыпанием шифера.
— В смысле?
— В смысле, крыша начнет съезжать. Тебе ведь не очень весело было
вчера-позавчера? Ну вот, а зимой будешь впадать в такое состояние на верную
неделю каждый месяц. И к весне окажешься от пережитого малость сумасшедшим.
Миша, дорогой, это ты сейчас мыслишь как человек. Но когда переживешь то,
что тебе предназначено... Вас же с Катериной страшное ждет. В промежутках
между полнолуниями вы будете вести себя как сонные мухи, но это не главное.
Вам потребуется все меньше еды. Значит, начнет усыхать, а потом и отмирать
кишечник — это сопровождается жуткими болями. И именно в моменты самых
острых мучений вы будете ненадолго приходить в сознание. Неминуемо сдвинется
психика. А дальше... Пойми, вампир на пике формы — это два, три года
максимум. Короткий период упоения ночью и своим неземным совершенством. Но
вот подлость какая — ночная жизнь сжигает интеллект... Прямо мечта
художника — ярко вспыхнуть и быстро сгореть. Да? Нет?
Миша озадаченно молчал.
— Со временем ты отупеешь. Найдешь стаю, впишешься в нее. После чего
тебя отыщет специальная команда и уничтожит. Как перспектива?
— А если не уничтожит? — поинтересовался Миша довольно уныло.
— Сам помрешь. От старости. Которая наступит лет через пять-шесть, не
больше. А ты думал?.. Кстати, отвратительное зрелище — старый упырь.
Впрочем, и молодой не подарок. Сначала иссохнешь весь, потом зубы коренные
выпадут за ненадобностью, кожа станет как пергамент... Фу. Ну, а с возрастом
станет трудно двигаться, и однажды ты не сможешь ни догнать жертву, ни
подманить ее. Вот и загнешься полегоньку. Это если будешь вести себя тихо.
— А если громко...
— За громкими сразу приходят. Не люди. Люди и понять ничего не
успевают — а проблему уже решили твои же... соплеменники. Чтобы ты их не
засветил. Поверь, им этого совсем не надо.
— А эти, соплеменники, которые за мной придут, значит, не упыри?
Что-то вы, батенька, загнули.
— Они не упыри, — сказал Долинский твердо. — Они просто другие.
— И как же стать таким э-э... другим простому русскому вампиру? --
саркастически вопросил Миша.
— Для этого вампиром должны заниматься опытные специалисты. "Мастера"
и "старшие". Долго и упорно. Из тебя будут растить новое существо, уже не
человеческое, но все-таки родственное людям по разуму. К сожалению, процесс
занимает годы и очень дорого стоит. Ну, и здесь его, конечно, не
организуешь. А я уже спрашивал — что ты можешь предложить, чтобы тобой
заинтересовались в Москве?
Миша отвернулся.
— Я хочу, чтобы ты уяснил одну простую истину, — сказал
Долинский. — Послушай, это важно, жизненно важно для тебя. Вампиризм
не болезнь. Не вирус, не паразит в организме, а что-то вообще другое. Иначе
вампиры не умирали бы так быстро. И заражали бы всех подряд. Нет, дружище,
вампирами становятся лишь те... Как бы сказать — лишь те, кто может. Тот
примитивный вампиризм, о котором люди знают из книжек, и которым,
собственно, ты страдаешь — всего лишь ошибка развития некой скрытой
возможности, спящей в отдельных людях. Повторяю, Катя тебя не заразила. Она
тебя инициировала. А ее инициация произошла случайно, как я понимаю...
Миша опять скрипнул зубами.
Сразу подумал, что если верить в обрисованные Долинским перспективы,
скоро зубы выпадут, и мучительно скривился.
— В идеале мы все должны быть другими. А в реальности человечество
делится на громадное большинство и крошечное меньшинство. Причем меньшинство
это постоянно гробит себе подобных. Обидно, правда? Случайные инициации --
знаешь, от чего? А тянет друг к другу товарищей меньшевиков! Непреодолимо
тянет... И всем плевать, изменится после тесного контакта партнер, или нет!
Потому что отслеживать это все равно нет ни сил, ни средств. Да и как
отследить, если потрахались и разбежались? Или куснул симпатичного человека
в темном переулке, крови наглотался, и отпустил. А кого именно укусил-то?
Почему выбрал его, а не другого?
— Не верю, — в полном замешательстве Миша помотал головой.
— Да? Вот ты, например, час назад за девчонку заступился, рискуя себя
выдать — отчего? Кто она тебе, а?
— Отстань! Тебя не было там!
— Было, — сказал Долинский. — Только очень издали. Я бы не успел. А
ты вмешался. Зачем?
— Захотел! — ответил Миша с вызовом.
*****
...Через двор они тогда прошли, беззвучно переговариваясь, болтая о
какой-то ерунде. Миша тренировался в ночной речи, а Катя вроде бы рада была
его, оголодавшего, немного отвлечь, чтобы не напачкал у собственных дверей.
Но все-таки Миша еще и обнюхивал пространство. Хотя открывающееся ему --
травмировало. Увы, заслониться от вселенского уродства и безобразия у Миши
не получалось, он был в режиме поиска еды и ничего не мог с собой поделать.
Мир вонял, издавал гадкие звуки и всячески раздражал нечеловеческие органы
чувств, которые Миша не смог бы описать словами. Единственную более-менее
отрадную эмоцию приносило шевеление на выходе со двора — потому что там
возились живые налитые кровью люди. Больше ничего в них хорошего, кроме
живости и крови, не было. То ли люди там, в кустах, делали что-то
отвратительное, то ли отвратительно это делали.
Ох, зря они затеяли свою возню именно здесь. Темная арка, сквозь
которую вышли на них Миша и Катя, для ночного зрения сработала как бленда на
фотообъектив. Отсекла боковую засветку. Миша и так бы все разглядел, но тут
он увидел это слишком ярко. Вплоть до чувств и мыслей копошащихся людишек. И
Мишу заклинило.
"Вот гады, — подумал он. — Ты видишь? Ну, молитесь...".
Катя пригляделась, и ее переменило с ног до головы. То есть, как это
воспринял Миша — будто по жене прокатилась наведенная извне волна,
разительно поменявшая ее облик. В свою очередь, Катю заклинило тоже. Слишком
легко было догадаться, что сейчас предпримет Миша.
"Не вздумай здесь! Не смей!".
Несколько секунд они препирались, затем сцепились. Миша рвался на волю,
отталкивал жену и почти уже готов был ей врезать. Потом разум возобладал, и
Миша демонстративно расслабился.
"Катя, отпусти, — подумал он. — Я еще не настолько сошел с ума, чтобы
упиваться кровью в сотне шагов от своего подъезда. Клянусь. Но я просто
обязан прекратить то, что они творят. Да оставь ты в покое мои карманы, нож
— вот. Забирай".
"Ну, дурак! — подумала Катя ему вслед. — Рыцарь х...ев. Сопли розовые
подбери!".
Миша вломился в кусты с грацией медведя, идущего по малину. Нарочно.
"Рыцарь, говоришь? Ну, вот он я, с открытым забралом".
За кустами обнаружился вкопанный в землю стол — конечно же, стол, как
он мог забыть. Раньше тут "забивали козла" и пили водку, хохоча и матерясь.
А теперь — насиловали, шумно пыхтя.
Парня, сидевшего у девчонки на голове, Миша просто тюкнул по затылку --
тот упал на бок. Второго, отиравшегося рядом в ожидании своей очереди,
коротко ткнул кулаком в живот. А вот третьего, который был слишком занят,
чтобы почуять опасность, он снял с девчонки очень аккуратно — одной рукой
за глотку, другой за яйца.
Какие-то незнакомые, видимо, из другого района, молодые козлы. Успели
уже, как это у них говорится, "пройтись по разу", и теперь хотели еще.
"Тебе помочь кончить, дорогой?", — ласково подумал Миша. Сообразил,
что его не слышат, нужно не думать, а говорить, но повторять фразу вслух
было лень. Не отпуская горла парня, он поставил насильника перед собой и
крепко взял его за осклизлый член. И сжал.
"Что ты делаешь, он же сдохнет...", — брезгливо подумала Катя.
Она уже была рядом.
Миша сжал еще сильнее. Парень сначала извивался и хрипел, а потом
как-то резко обмяк. "Не до крови, — подумал Миша. — Почую запах — с собой
не справлюсь".
Он выбросил — именно выбросил — парня, и поднял с земли следующего.
Запустил руку ему в ширинку.
"Кать, а у тебя носовой платок есть?".
"Хрен тебе, а не платок. Там дальше по улице колонка, отмоешься".
"Хм... Большое спасибо. Девчонку узнаешь? Кажется, из шестого дома".
Миша изуродовал второго парня и перешел к третьему. Тот вяло
сопротивлялся и за это получил для начала в лоб. Потом его стали избивать.
Сладострастно и изобретательно. А потом так защемили гениталии, чтобы не
смог ими пользоваться очень долго.
Или вообще больше не смог. Неважно.
Катя склонилась над девчонкой, перевернула ее на столе лицом вверх и
теперь неодобрительно разглядывала.
...Они на выходе с дискотеки подстерегли того, который им задолжал. Тот
был с какой-то соской. Сказал, денег нет. Они сказали — а так? Тот подумал
и сказал — ладно, но тогда прощаете все, и проценты тоже. Они сказали:
нормально.
Девчонка что-то почувствовала, занервничала, порывалась уйти, не хотела
пить, но тот ей сказал — в городе ночами знаешь, как опасно стало? Не
слышала, опять предупреждение было по радио про бешеных собак, как прошлым
летом? Побудь с нами, потом я тебя провожу... Девчонка водки отпила
чуть-чуть, поперхнулась, все смеялись. Уговорили выпить еще. Слегка одурела,
улыбаться начала. Тот потихоньку смылся. А обещал ведь, держать ее будет,
если что. Удрал, слабак... Один девчонку поцеловал, она почему-то вырвалась.
И другого оттолкнула. Ей сказали — ты чего? Она: а вы чего? Ей: давай,
хорошо же будет. Она: ну-ка отстаньте, я ухожу. Ее за руки — она драться.
Ей говорят: ты глупая, не суетись, все по уговору, твой красавец с нами
тобой расплатился, давай же! Она в крик.
Тогда все чего-то озверели как-то сразу — выпили уже много, — и
платье ей разорвали в клочья. А она вместо того, чтобы все понять и
успокоиться, на помощь звать принялась. Ну, они трусы с нее сняли и в глотку
забили. А с другого конца — водочную бутылку горлышком. Чисто в шутку. Для
симметрии. Знали это слово, в школе проходили.
Очень потом расстроились, потому что бутылкой сломали целку. А целок у
них ни у кого еще не было. Да и не предвиделось. Целок всех поимели кто с
деньгами.
Могли бы вообще сообразить, чего она кочевряжится, и не устраивать
театр, а всего-то придушить малость. Хотя кому нужна баба в обмороке. Когда
дрыгается — самый кайф.
Вот такая история...
Вламываясь в кусты, Миша уже ее знал приблизительно. А роняя на землю
третьего — во всех подробностях.
Катя хлопала девчонку по щекам и что-то ей говорила. Девчонка тяжело
дышала, будто выброшенная на берег рыба, и смотрела в черное небо пустыми
глазами.
Миша оглядел пострадавшую — голую, с разбитым лицом, всю в синяках,
царапинах, крови и сперме — и ему ужасно захотелось помыть руки. Для начала
он их вытер о рубашку одного из парней. Секунду поразмыслил, оглядел
насильников, выбрал поменьше ростом, и принялся вытряхивать его из одежды.
Тот был как ватный и на раздевание не реагировал. Хотя вроде бы дышал.
"Интересно, когда они очнутся?" — подумал Миша.
"А я тебе говорила! — отозвалась Катя. — Когда-нибудь очнутся. Может
быть. Давай шмотки, и тоже сюда иди, помоги мне одеть эту... Эту".
Кое-как им удалось задрапировать девчонку — зрелище оказалось тяжкое,
но все лучше, чем ничего, — и поставить на ноги.
"Зомби", — оценил Миша.
"Тебя бы так оттрахали. Спасибо, мне хоть настолько удалось ее в
чувство привести".
— Ты сейчас пойдешь домой и ляжешь спать, — сказала Катя девчонке. --
И сразу крепко заснешь. А когда проснешься, ничего не будешь помнить. Ладно,
топай.
Что интересно, девчонка повернулась и, спотыкаясь, пошла. Действительно
к шестому дому, как Миша и предполагал.
"Вроде бы немного по-другому надо это все говорить, — подумала Катя.
— Но мне, собственно, по хер. Главное, посыл я ей дала нужный, а на
остальное уже насрать".
"Спасибо, что помогла".
"Вот девка утром обалдеет!", — и Катя засмеялась в голос.
Мише от ее веселья стало просто страшно, и он быстрым шагом направился
к колонке мыть руки.
Катя позади громко хохотала...
*****
Долинский молча смотрел на луну — белую, круглую, яркую.
— Ни одному твоему слову не верю, — заявил Миша с твердокаменной
убежденностью. — Ни одному. Вот. И что ты предлагаешь?
— Достань наручники. Это сейчас не проблема. И в следующий раз, едва
почувствуешь, что началось, пристегни себя к чему-нибудь. К батарее,
допустим. Ключ отдай надежному человеку. Хотя бы мне.
— И чего? — спросил Миша недоверчиво. Как-то все у Долинского
получалось очень примитивно.
— Когда начнешь отгрызать зубами руку — может, увидишь себя со
стороны и очнешься. Выскочишь в реальность. И за недельку переломаешься. Это
страшно, не буду скрывать. Других слов нет — просто страшно. Но зато дальше
легче раз от разу. Через годик станешь таким, как я.
— А если не очнусь и не переломаюсь, тогда что? — спросил Миша с
истерическим оттенком в голосе.
— Ну... Бывают однорукие бандиты, а ты у нас будешь однорукий вампир,
— ответил Долинский безмятежно.
— Да пош-шел ты!
— Пойду, — Долинский сделал вид, будто встает с бревна.
Миша дернулся было, чтобы остановить его, но словно ударился головой о
невидимую стену и негромко охнул.
Грэй вскочил и угрожающе зарычал.
Долинский уселся опять.
— Нормально? — спросил он.
— Однако... — пробормотал Миша, потирая рукой лоб. — Будто по башке
палкой. Слушай, я ничего плохого не хотел, это случайно. Не уходи. Вот,
значит, как... То-то, думаю, отчего я тебя не вижу и не слышу. Ты, выходит,
только наполовину человек теперь.
— Но мне не нужна кровь, — заметил Долинский.
— А что тебе нужно? — моментально среагировал Миша — видимо, уже
бессознательно примеряя на себя шкуру Долинского.
— Ну... По-моему, обычные люди меня теперь не особенно жалуют.
Странный я, наверное, стал.
— Да нет, я спрашиваю — что тебе нужно?
— Ничего... — сказал Долинский. Не очень уверенно сказал.
— Совсем ничего?
— Пить стал меньше. То есть больше, но почти не пьянею. Зато полюбил
гулять по ночам. Любоваться природой. Такой мир вокруг невероятно красивый
— я же его, дурак, совершенно не понимал! Кино, живопись, книги — помнишь,
как мне нравилось раньше искусство? Разочаровался полностью. Все фуфло, даже
признанные шедевры. Поверхностно очень, видение не то у авторов. Вот, может,
если ты нарисуешь...
— Значит, наручники... — пробормотал Миша задумчиво. Он посмотрел на
свою правую руку. — Оторву я батарею-то. Прямо с ней на улицу и побегу.
— Сейчас еще не оторвешь. Через полгодика — да.
— А я говорю — оторву.
— Миш, хватит торговаться. Хочешь, ко мне приходи. Есть хорошая
веревка. Надежная, проверенная. Скручу — и в подвал.
— На тебе проверенная?
— Да, — Долинский невесело кивнул.
— А тебя кто вязал?
— Жена. То ли три, то ли четыре полнолуния со мной, бедная,
промучилась. Я кричал ведь. А когда не кричал — уговаривал.
— Не знал, что ты женат. Кольцо-то не носишь.
— Может, еще серьгу в ухо? Потом, на мои сосиски, — Долинский
неуклюже потряс в воздухе растопыренными пальцами, — не всякое налезет. Да
и незачем теперь.
— Что-то случилось? — спросил Миша участливо.
— Купил ей квартиру в Москве, вот что случилось. Думаешь, я просто
так, от природной жадности расценки на полиграфию задрал? Или бумага сильно
подорожала? Ха! Я, Миш, все рассчитал тогда. Кроме одного — что у жены тоже
нервы есть. Она меня вытянула, спасла. А я теперь думаю иногда — зачем?
Чтобы я ее потерял? Может, лучше уж в подвале собственного дома подохнуть.
— М-да... Ладно, хоть ты ее не заразил. То есть, не инициировал.
— Еще как инициировал.
Миша захлопал глазами.
— Подобное тянется к подобному, — сказал Долинский горько. — Жили не
тужили, и вот. Совершили открытие.
— И... И что же?! Она не смогла переломаться, как ты?
— Она и не пробовала, Миш. Ее просто некому было держать. Сначала
возилась со мной, потом стало уже поздно. Если человеку комфортно в
вампирской шкуре, ему переломаться вряд ли удастся. Я-то не ходил по ночам
на улицу, мне вкус крови вообще неизвестен. Хотя уже был на грани, но
повезло, луна убывала. Как только понял, что в полнолуние безумцем
становлюсь, испугался, и тут же в подвал. Каждый месяц — туда, обратно,
туда, обратно. Когда отпускало, подолгу валялся трупом, ничего не мог
делать. А жена ведь осталась, по сути, одна совсем. Поддалась этому
проклятому зову и успела пару раз прогуляться ночью. Ей понравилось. Вот,
как твоей Катерине. Посмотрю на Катю — и плакать хочется, до того знакомо.
Может, мы неправильно с ними обращаемся, а? Прости. Ну, и все, что я смог
для нее сделать в благодарность — отправить в Москву к нужным...
специалистам.
— Значит, ты смог что-то им предложить, да? Что?! Скажи, что?!
— Значит, смог, — вздохнул Долинский. — Но тебя это не касается.
— Да почему?!
— Потому что на ближайшие годы квота закрыта. У них хлопот полно с
теми кандидатами, что уже есть.
— Ох, проклятье! — Миша упал спиной в траву и закрыл глаза. — Зачем,
ну зачем же они тогда допускают вот это... Вот как с Катей.
— Вот именно потому, что их мало, и они не в состоянии все
контролировать. Недаром столько работы делается руками людей, или таких, как
я.
— И много их? Таких, как ты?
— Пока что немного. Хочешь, станет больше? — не спросил, а вроде бы
попросил Долинский.
— Сколько?
— Миш, какая разница?
— Я хочу знать. Я имею право знать. Неужели ты не понимаешь, Игорь,
зачем мне это нужно? Да я бы с собой покончил еще месяц назад, если б не тот
урод, который Катьку... — Миша совсем по-человечески всхлипнул. — Вон, в
болоте утопился бы.
— Это вряд ли, — покачал головой Долинский. — В твоем нынешнем
состоянии не особенно утопишься. И не повесишься. И в окно не прыгнешь.
Разве из моего кабинета, с десятого этажа, и обязательно об асфальт
головой... Значит, ты надеешься достать его?
— Я не надеюсь, Игорь. Просто найду и убью. А потом, может, попрошусь
к тебе в подвал. Не раньше.
— Ох-хо-хонюшки... — Долинский низко опустил голову. — Миш, подумай,
сколько твои поиски могут продлиться, и как сильно ты изменишься за это
время. В подвал уже не захочется.
— Плевать, — сказал Миша убежденно.
— Миш, я предлагаю тебе реальный шанс. Остаться более или менее
человеком. Приобрести кое-какие очень интересные новые качества. И с их
помощью сделать то же самое — поймать гада. Когда ты переломаешься, он не
сможет на тебя воздействовать ментально, ему придется драться, просто
драться. А они терпеть не могут драки, и очень боятся тех, кто не боится их
— да, да, поверь. Мы отловим его вместе, я помогу.
— Отловим — и что? — спросил Миша саркастически. — Ты, Долинский,
конечно, несъедобный тип, подтверждаю. Но по сравнению со мной слабый. И я
буду слабый. Загоним мы ублюдка в тесный угол. А дальше? Осиновый кол ему в
жопу? Что-то я осины совсем не опасаюсь. Или, может, вилкой серебряной в нем
поковыряться?
— Экий ты... Художник, — усмехнулся Долинский. — Есть методы.
— Какие? — тут же встрепенулся Миша.
— Ну, пока ты на другой стороне, тебе о них знать не следует, извини.
А если простыми народными средствами обойтись — выгнать его под открытое
солнце хотя бы. Не дать спрятаться. Чем опытнее вампир, тем хуже ему на
свету.
— А искать как? — судя по всему, Миша не хотел лезть к Долинскому в
подвал. Да и на потенциального самоубийцу он не был похож. А походил он на
человека, старающегося добыть как можно больше информации и с ней уйти
восвояси. Реализовывать собственный план и жить своей жизнью. Долинский
глядел на Мишу сквозь ночь бесцветными прозрачными глазами, и взгляд у него
был тоскливый.
— Нюх у меня не хуже, чем у тебя. Ночное зрение тоже, — сказал он. --
Ладно, Мишка, я вижу, тебе все это не интересно. Пойду-ка домой. Грэй! Пошли
баиньки.
— Я все обдумаю, — пообещал Миша.
— Хорошо бы, — безразличным тоном отозвался Долинский.
— Я, может быть, приду.
— Ага... Приходи.
— Ты не ответил, сколько вас. Таких, как ты.
— Мало, — бросил через плечо Долинский, уходя в ночь.
— Я так и думал, — пробормотал Миша себе под нос. — Эй! Игорь!
— Ну, чего еще?
— Я тут визитку себе нарисовал красивую, полноцветную. Забацаешь
тиражик по старой дружбе? За деньги, естественно.
— А там написано: "Михаил Ефимов, художник-кровосос"? — донеслось
из-за кустов.
— Шутить изволите...
— Тогда пошел на х...й со своими визитками, — заключил Долинский
совсем уже издали.
И сколько Миша ни кричал ему вслед: "Ну же, Игорь! Не валяй дурака! У
нас ведь нет другой типографии!", больше не отозвался.
*****
Катя, возбужденно притопывая, стояла у дороги и высматривала подходящую
машину. Хотелось большую, с широким и удобным задним сиденьем. Глаза Катя
закрыла, чтобы не слепило фарами. Ей и так было отлично видно, кто едет,
куда и зачем. А вот Катю водители разглядеть не могли. Безразлично скользили
взглядом по гибкой фигурке, пританцовывающей на обочине трассы, и пылили
себе дальше.
Сначала прошло несколько дальнобойщиков. Потом сразу три битком набитых
машины колонной — пьяная золотая молодежь, дети городских властей и
ментовского начальства, покатили нажираться до полной отключки в загородный
ресторан. За ними местные же бандиты, и по тому же адресу. На бандитов Катя
было облизнулась, но в последний момент решила не связываться. Она ведь еще
не знает, как поступит с ними после. Мало ли, чего ей захочется потом.
Катя уже начала испытывать раздражение, переходящее в злобу — дурное и
опасное состояние, провоцирующее на глупые выходки — когда ей повезло.
Вдалеке показался большой красивый автомобиль с двумя мужчинами в салоне.
Перегонщики. Вдвоем, поэтому не боятся ехать ночью. Перегонщики опасаются
засад, нервно реагируют на любую неожиданность — и эти не были исключением
— но Катя очень-очень захотела, чтобы машина не проехала мимо. И та
действительно сбавила ход.
Именно такая, как ей надо — здоровая длинная американская тачка.
Машина встала, опустилось стекло.
— Сколько за отсос, красавица?
Катя наклонилась, оперлась локтями на подоконник и заглянула мужчине в
глаза. Тот в ответ глупо улыбнулся. Водитель нервничал. Катя и на него
посмотрела. Он успокоился.
— Какой, в жопу, отсос... — произнесла Катя с неповторимой хищной
ленцой в голосе. — Трахаться хочу — аж зубы сводит.
Мужчина, как загипнотизированный — отчасти это и было так — полез из
машины. Катя царственно подождала, чтобы открыли заднюю дверцу, и
проскользнула внутрь. Сиденье ей понравилось очень.
— А ты рули, не оглядывайся, — небрежно бросила она водителю. --
Потом местами поменяетесь.
На Кате была кожаная юбка с "молнией" по боку. Лучше не придумаешь --
вжик, и нету юбки. Она знала, что надевать на эту ночь.
— Ух! — только и сказал мужчина, когда застежка вжикнула, и юбки не
стало.
Машина тронулась.
*****
Миша волоком затащил бродягу в кусты. Он легко взвалил бы тело на
плечо, но уж больно неудобная для переноски вещь человек без сознания.
Голод был утолен, следы заметены, пища на завтра припасена, настало
время заняться серьезным делом. Миша вышел обратно к жилому массиву, прикрыл
глаза и потянул носом воздух.
Не один воздух, и не одним носом, конечно. Просто Миша ощущал это
словно принюхивание. Человек — пока он еще человек — не может обойтись без
аналогий, чтобы поскорее уяснить для себя нечто совершенно новое. Он все
сравнивает с известным ему опытом. Да и ладно. Важен не метод, важен
результат... Миша принюхался.
И ничего не почувствовал.
Нет, на самом-то деле он узнал об окружающем мире очень
много. Только не ощутил в нем присутствия кого бы то ни было похожего
на себя. В радиусе нескольких километров оказались сплошь люди.
Некоторые из них мирно спали, другие употребляли алкоголь и наркотики,
кое-кто совокуплялся... "А где же Катя?" — промелькнуло вдруг. Кати не
было.
Миша тихонько зарычал от досады. Когда Долинский намекнул, что Катя
отнюдь не за невинными развлечениями ушла в ночь, Миша его отлично понял.
Сам мог бы догадаться, увидев на жене юбку, которую подарил несколько лет
назад специально для эротических забав, восхищенный и возбужденный тем, как
эта штука вмиг сдергивается... И догадался, собственно говоря. Но верить в
свою догадку не хотел.
Миша "принюхался" снова. Никого. Глухо. Он закурил и медленно двинулся
в глубь жилой зоны. В какой-то момент ему послышалось далеко-далеко, на
самой границе восприятия, слабое шуршание, и он, бросив сигарету, метнулся в
ту сторону. Ничего.
Из головы не шла Катя — как в своей блядской юбке, так и без нее.
Яркая, красивая, любимая женщина, ежемесячно превращающаяся волшебным
образом в смертельно опасную голодную суку.
Суку, которая его, своего избранника — столько вместе прожито и
пережито! — всего лишь терпит.
Ужасная несправедливость — именно в те дни, когда новое восприятие
мира позволяло раствориться в любимом человеке, душу его в ладони взять и
расцеловать — Катя мужа отталкивала. Месяц назад, в предыдущем своем
перевоплощении, Миша впервые остро и глубоко почувствовал, как много дает
человеку это измененное состояние. Ощущения и эмоции обострились до безумия,
к ним прибавились другие, неведомые ранее. Прежний Миша, когда ему чего-то
хотелось, не терял над собой контроль и не шел к цели напролом всего лишь
потому, что не умел по-настоящему хотеть. Миша нынешний мог убить, чтобы
отнять понравившуюся ему вещь — и получить дикое, зверское наслаждение от
обладания этой вещью...
Миша остановился, задумчиво глядя под ноги. Снова достал сигареты,
закурил. Что-то с ним происходило. "Убить? Отнять? Насладиться? Да, можно
попробовать. А можно еще попытаться убить бесцельно — и посмотреть, каково
это. А можно... Все, что раньше было запрещено. Все, что тебе запретили
другие, или ты сам — из-за того, что хотел быть как другие. Нарушение табу
наверняка доставит огромное удовольствие. Смысл не в том, что новые
возможности позволяют тебе совершать любые поступки и оставаться
безнаказанным. Нет, главное — исчез моральный запрет. Я и правда — могу.
Все могу.
И ничего не хочу. Мне нужно большее. Другое".
Наконец-то он понял, что происходило с Катей. Ощутив себя не только
способной на все, но и достаточно сильной чтобы реализовать это, она не
устояла перед соблазном. Красивая девочка из интеллигентной, но бедной
семьи, Катя выросла с ощущением, будто ей чего-то в жизни недодали. Теперь
она хотела получить все и сразу, пользуясь своими новыми возможностями. И
хватала то, что попадается под руку. В первую очередь — свободу. Волю.
Мише стало уже не так горько. Просто немножко грустно. Но теперь он,
кажется, знал, что будет дальше. Он довольно скоро в своем развитии догонит
Катю. А когда они окажутся на одном уровне, Миша наверняка снова Кате
понравится. И все у них сложится очень хорошо. Надо пока немножко потерпеть.
Все само получится.
Ждать и не сопротивляться тому, что происходит с тобой. И
ты станешь таким, какого она уже не оттолкнет. Напротив, захочет. Пока
что даже этот увалень Долинский, кастрат несчастный, ей интереснее,
чем ты...
Миша хихикнул. Сравнение Долинского с кастратом ему показалось очень
метким. Недовампир-перечеловек. Никто. Единственный представитель нового
вида, по умолчанию обреченного на вымирание. Бедняга, тяжко страдающий от
одиночества, и изо всех сил пытающийся обратить кого-нибудь в свою веру.
Чтобы была хоть малейшая надежда. "Вот, что есть у меня, и чего нет у
Долинского — надежды". Миша представил себе оглушительную пустоту,
окружающую бывшего приятеля, и от души пожалел его. "Нужно будет с ним
как-то поласковее, что ли. Чутче. Ладно, при случае зайду, поговорю. Заодно
разузнаю побольше об этих... Охотниках на вампиров. Что за дурацкое слово --
вампир? Придумать бы русское". Миша принюхался снова, ничего интересного не
заметил, и на секунду Долинскому позавидовал — возможно, тот стоял от Миши
в сотне шагов и тоже "нюхал" пространство, но засечь его Миша не сумел бы.
Хотя невидимость не могла даже приблизительно компенсировать понесенную
Долинским утрату. "Вот ведь не повезло мужику... Всего лишь переспал с
какой-то московской бабой — и нате. Совсем один на це-елом свете! Вообще --
один! Жуть. Впрочем, он ведь сам устроил себе такую судьбу. Мог бы не
сопротивляться. А почему он сопротивлялся? Да струсил! Струсил, да. Верно.
Кстати, Долинский всегда был трусоват. Недаром "крыша" у него не ментовская
и не бандитская, а от ФСБ. Отец был из Комитета, оставил сыночку в
наследство связи. И паскудные наши кагэбэшники Долинскому ближе, чем
зверообразные братки в погонах и без. Что ж, понимаю. Только на какую гнусь
подпишут его однажды покровители в штатском, это ж невообразимо. Жилой дом
взорвать, например! Не слабо, а, Долинский?". Тут Миша сообразил, что в
нынешнем состоянии Долинский идеальный террорист — да и сам он, в общем,
тоже — и призадумался.
"Дано: есть люди, которые охотятся на вампиров — тьфу, надо
обязательно придумать нормальное слово, — и Долинский с этими людьми
связан. Плюс: Долинский внештатный сотрудник госбезопасности. Выводы?.. Да
какие угодно. Нужно смотреть в корень — не как чего делается, а кому и
зачем оно понадобилось. Тогда будет ясно, что за процессы идут в городе, и
можно ли в них поучаствовать или, напротив, отмазаться. Поэтому вывод пока
один — с Долинским придется дружить и набираться от него знаний".
Стало немножко холодно. Потому что немножко голодно. И вообще чего-то
было надо... Эдакого. Миша не предполагал, что ему этой ночью снова
захочется крови, а вдобавок еще и... и... Развлечения? Он думал провести
время до рассвета в поисках урода, который погубил Катю ("Погубил? Да,
да..."). Но во-первых, никого из ночных — вот это слово! — он не заметил.
Во-вторых, навалилось мрачно-задумчивое настроение. Может, всю злобу и
ярость он уже выплеснул там, возле дома, за кустами? Пока был до одури
голоден? "Надо запомнить: голодный
— злой — активный. Значит, планировать важные дела следует на период
до еды". А сейчас Миша от нехватки чужой крови в организме почти не страдал.
Так, не отказался бы добавить. Прямо как с выпивкой.
А тех троих насильников возле дома он просто съел бы, порвал на мясо и
сожрал, если бы не Катя и остатки разума.
Тут Миша совершил второе за ночь открытие. Он сообразил, что имел в
виду Долинский, описывая поведение ночного, прожившего в этом состоянии
несколько лет. "Большинство вампиров тупеет, Миша...".
Поднявшись над человеческим восприятием бытия, ты оторвешься от
человеческих страхов. А значит, совсем иначе будешь оценивать возможные
последствия своих решений и поступков.
"Тебе это недоступно, Игорь, — сказал Миша про себя теми же словами и
тем же тоном, которым сейчас, во всеоружии знания, мог бы бросить это
Долинскому в лицо. — Ты не знаешь, что такое по-настоящему видеть, слышать,
ощущать, понимать, хотеть, любить. Ночные вовсе не тупеют с годами. Просто
они обретают по-настоящему мощные чувства. И тебе, домашней скотинке, с
твоими обточенными когтями и обрезанными крыльями, никогда их не понять".
А Миша уже понимал. Или, как минимум, был готов к пониманию. Он ощутил,
какова сила высшего существа, и что она с этим существом вытворяет.
*****
Он немного удивился, когда обнаружил, что ноги сами привели его назад,
на свою улицу, к шестому дому. Миша бродил по затихшему, прямо вымершему
ночному городу, размышлял, время от времени "принюхивался" — скорее уже
машинально... И вот, пришел.
Здесь жила та девчонка.
"Как это Долинский спросил... Кто она мне? Да никто! Игорь, дурак,
по-прежнему делит мир на белых и черных, хороших и плохих, своих и чужих.
Остался ксенофобом, как все люди. Не верит, что можно заступиться за того,
кто тебе — никто. А я стал уже настолько другим, что могу выручить
человека, не задумываясь, почему и зачем. У меня теперь мораль другого
порядка. Я — ночной".
От осознания своего нравственного превосходства над людьми у Миши чуть
слезы на глаза не навернулись.
Главное, он не искал себе оправданий. Просто был таким, каким стал.
Наконец-то гармоничным и свободным.
Во дворе необычно пахло — именно пахло. Легонько несло медициной. И
довольно сильно — комбинированным запахом оружия, кожаных ремней и мужского
пота. Когда они уехали, "скорая" и милиция, Миша точно определить не смог,
да его это и не особенно интересовало.
Бедная девчонка крепко спала. Если даже Катин гипноз не сработал, так
наверняка ее чем-нибудь укололи. Третий этаж, окно спальни распахнуто
настежь. В соседней комнате храпит мать. С горя напилась, понять можно. А
отца нет, его у девочки отродясь не было.
Дом кирпичный, на растворе экономили, он весь осыпался, между кирпичами
глубокие удобные щели. Миша оглядел стену и мгновенно увидел путь. Поднес к
глазам руки. Ну что же, крепкие, сильные, отличные пальцы — если нужно, он
на одних руках по стене поднимется.
И Миша полез. Наслаждаясь каждым движением. Приятно открывать в себе
дремлющие таланты. Он, конечно, с непривычки осторожничал, и чтобы оказаться
в спальне, ему понадобилось минуты три.
Убогая обстановка, портреты киногероев на стенах. Девчонка лежала,
вытянувшись в струнку на узкой кровати, и лишь очень внимательный человек --
или "ночной" — заметил бы ее дыхание. Миша присел на корточки и заглянул
девчонке в лицо. Почувствовал, как от жалости заныло сердце. Он ведь ее там,
в кустах, не разглядел толком. Лет пятнадцать-шестнадцать. Хорошенькая.
Наверняка берегла себя для сказочного принца — и вот.
Миша насторожился, принюхался, внимательно оглядел комнату, и ему стало
еще горше. Он ошибся. Никто девчонку ничем не колол. Не было здесь ни
врачей, ни милиции. Это в Мише наивный романтизм взыграл, наверное.
Приезжала братия на поножовщину, что случилась этажом ниже — муж с женой
отношения выясняли. А девчонка... Кому она нужна. К ней вообще не поехали
бы. Эка невидаль — трахнули. Дай Бог разобраться с теми, кого порезали. А
потом, в небольшом провинциальном городе заявить об изнасиловании значит
лишь навлечь на себя позор.
Она тихо пришла домой, и тут перестал действовать заданный Катей посыл.
Девчонка очнулась, все вспомнила, приняла душ, переоделась в чистое, потом
немного поплакала, наглоталась таблеток из аптечки и легла умирать.
Миша прислушался к дыханию самоубийцы и понял: девушка на грани. Может
уйти, может и остаться. Как ляжет карта.
Что делать, Миша не знал. Но и спокойно проститься с девушкой почему-то
не мог. Как все началось с совершенно иррационального позыва выручить
человека, так до сих пор и не закончилось. Он чувствовал себя по отношению к
этой девушке... Не ответственным, нет. Но заинтересованным.
Миша осторожно взял девушку за руку. Закрыл глаза. Выпустил из-под
контроля себя-"ночного". Погрузился в человека, растворился в нем. Чем-то с
ним поделился, мягко, ласково, дружески.
Он просидел у кровати неподвижно около получаса. И когда вынырнул
обратно в прежнее свое получеловеческое состояние, знал твердо: девушка
выживет. Что он с ней сделал, Миша не понимал. Что-то сделал.
Миша поднялся на ноги и сдернул с девушки одеяло. "А ведь
действительно, хороша. Это не просто очарование молодости, а уже неплохо
очерченная красота. Написать бы тебя маслом... Надо же, почти забыл, что я
художник".
Он разглядывал ее как свое произведение. Отчасти так и было. Миша
только что переписал линию судьбы этой девушки. Этого... Просто человека.
Всего лишь человека.
"Почему меня тянет к тебе?"
Наверное, припомни Миша, что говорил ему Долинский пару часов назад, он
бы нашел однозначный и четкий ответ.
"Стань ты такой же, как я, тебе никто не смог бы причинить боль. А еще,
ты никого бы и ничего не боялась. Свободная от страхов, уверенная в себе,
любого человечишку видящая насквозь. Ты была бы счастлива".
Девушка лежала перед ним почти обнаженная, в одних лишь
трусиках, оттопыренных толстой прокладкой, и Мишу будто невидимая рука
схватила за горло от ненависти к подонкам, осквернившим красивое тело.
Оказалось, что ни капельки он их не наказал, не казнил. Не было на
свете подходящей казни. Да ведь он и не с ними расправлялся. Он в лице этих
уродов совсем другого урода искалечить хотел. Не получилось.
"Что же мне еще сделать, девочка? Я опоздал к тебе на выручку
этой ночью. Прости. Конечно, я вытянул тебя из смерти, к которой ты
себя приговорила, но это по сути мелочь. А может, я могу оградить тебя от
будущих несчастий?".
Миша отбросил в сторону одеяло, присел на кровать, протянул руку и
осторожно погладил девушку по волосам. Заговорил с ней на своем ночном
языке. И она — о, чудо! — почти ответила, почти улыбнулась сквозь
полусон-полусмерть. Она понимала, что Миша друг.
"Ты прелесть. Меня не обманут эти синяки, царапины и ссадины, я
прекрасно вижу, как ты хороша. Я и сейчас мог бы по памяти написать твой
портрет...". Миша склонился к девчонке и легко-легко, чтобы не побеспокоить,
символически, поцеловал ее в распухшие губы. Потом еще, чуть крепче. То ли
она совсем не чувствовала боли, то ли ей действительно было приятно внимание
Миши, но она, не просыпаясь, несмело ответила. Или Мише это показалось? Он
снова встал и оглядел девчонку с ног до головы. И понял, как портят картину
дурацкие эти трусы с прокладкой. Ломают, разбивают линию.
Миша сам был словно завороженный. Нет, он понимал, что творит, более
того, каждое движение старательно разъяснял себе — зачем, и почему именно
так. Но вздумай кто-то остановить Мишу или хотя бы попробовать отговорить --
его убили бы.
Миша раздел девушку. Запахло кровью. Пришлось стиснуть челюсти. Не надо
кусаться. Совершенно ни к чему. Катю, например, не кусали. И он не будет. Он
просто сделает для бедной девочки все, что в его силах. И самым уважительным
для нее образом.
Бесшумно скинув одежду, он лег на девушку, точнее, встал над ней на
колени и локти — так ловко, что кровать не скрипнула. Закрыл глаза, чтобы
не замечать ими синяков, царапин и ссадин — и ночному зрению приказал не
видеть этого. Девушка под Мишей слегка шевельнулась, и только. Он и правда
был друг, она доверяла ему. Миша обрадовался и ласково, нежно, осторожно
принялся целовать ее маленькие восхитительно круглые грудки. Поднялся выше
— о-о, какая нежная длинная шея, — добрался до губ. Девушка опять едва
заметно ответила на его поцелуй. И, кажется, чуть-чуть раздвинула ноги. Миша
помог ей коленом, она не сопротивлялась, и тогда он всем весом опустился на
нее, подмял под себя, почувствовал, какая она чудесно упругая и юная.
Закинул ей руки за голову, чтобы грудь еще чуточку приподнялась. Открыл
глаза, взглянул, задохнулся от восторга.
Легонько куснул. Просто так. Для удовольствия.
Когда он вошел в нее, грубо и резко, она почти очнулась. И что-то вроде
бы простонала — это Миша и ночным своим видением схватил, и почувствовал по
движению губ, в которые впивался. "Нет" или "не надо" она хотела сказать. От
непонимания. Все-таки в последний момент она передумала доверять Мише. А
потом даже попыталась, сдвигая ноги, вытолкнуть его из себя. И вообще --
оттолкнуть. Может, ей казалось, будто это кошмар. А может, и нет. В любом
случае, Миша, грубо истязавший ее тело — уже рвущееся из-под него, но такое
беспомощное перед нечеловеческой силой ночного — лучше девушки знал, что
именно ей нужно.
Ну да, она немножко заплатит за это.
ГЛАВА 3.
День рождения генерала праздновали долго и старательно. Начали операцию
в стенах Управления, развили успех в ресторане, а точку ставить отправились
в генеральский загородный дом — теплой компанией, без случайных людей. Пили
только водку, разговаривали исключительно о работе, и были счастливы.
Поэтому когда через бильярдную прошел смурной и трезвый незнакомый
мужик, один поддатый майор — как раз была его очередь б...
