Виталий Бугров. О фантастике всерьез и с улыбкой
сторінка №3
...х кратеров внутрь Луны попадаютсолнечные лучи и, отражаясь от густых облаков, ровным сумеречным
светом озаряют холмы и долины подлунного мира. И там, в этом не
знающем яркого земного дня (но и земных ночей тоже!) мире, среди
растительности розоватого цвета, помимо всевозможных рептилий, герои
Берроуза встречают... кентавров! "Лица у них были необычайно широкими,
гораздо шире любого человеческого лица... Тело этих существ было
покрыто одеянием с короткими штанинами, доходившими до колен. Грудь
каждого опоясывала подпруга; сзади к ней было присоединено ремнем
нечто, напоминавшее упряжь земных лошадей..." Эти воинственные
существа, пребывающие в полупервобытном состоянии, отлично владеют
своим оружием - короткими мечами-кинжалами и необычного вида копьями -
и доставляют землянам немало неприятных минут. Впрочем, как всегда у
Берроуза, на иной планете очень скоро обнаруживают себя и
стопроцентные гуманоиды - прекрасные и ликом, и сложением тела...
Обозревая сегодня путь, пройденный мировой фантастикой, мы
отчетливо видим в ней два потока. Один из них - фантастика
развлекательная, "несерьезная". К сожалению, именно эта ветвь
фантастики прежде всего бросается в глаза стороннему наблюдателю, по
ней еще и сегодня нередко судят о фантастике в целом. К этой-то ветви
фантастики и тяготеют произведения, рассмотренные в данном разделе.
Влияние в изобилии переводившейся у нас западной беллетристики
остро чувствовалось в двадцатые годы в только-только зарождавшейся
советской фантастике. Вот каких селенитов увидим мы, к примеру, в
романе Виктора Гончарова "Психо-машина" (1924):
"В машину влезли два странных широкоплечих существа - два
слоненка на задних лапах... Верхние конечности, мускулистые и
прикрытые пергаментной кожей с мелкими черными волосиками,
заканчивались двумя длинными пальцами..."
Это - небезы. Представители эксплуатируемого большинства лунного
общества. А вот и сами эксплуататоры, везы:
"Тут я заметил сидящее в кресле в носу аппарата... еще более
странное существо... Если небезы были на две головы ниже человека
среднего роста, то это существо не доходило бы и до пояса. Большая
голова, совсем не по туловищу, с таким же хоботом, только более
нежным, тонкие ручки с двумя длинными пальчиками и совсем крохотные
ножки..."
Мыслящие слонята... Это было так изысканно, так необычно! Для
определенной категории читателей, разумеется.
Качественно иной поток фантастики составляют произведения,
фантастический допуск в которых не самоцель, а средство. Средство
показать безграничные возможности науки и приблизить их реализацию - в
фантастике научно-технического плана. Средство привлечь общественное
внимание к острым проблемам современной писателю жизни - в фантастике
социальной. К этой последней принадлежит еще одна группа лунных
монстров - специализированные селениты Герберта Уэллса.
В 1901 году знаменитый фантаст опубликовал свой новый роман -
"Первые люди на Луне". Что же увидели на Луне уэллсовские Кейвор и
Бедфорд?
Первым из представителей лунного мира встретилась им странная
громадина, рыхлая и почти бесформенная. Не без труда угадывалась в
этом чудовище заурядная лунная "корова" - специально
усовершенствованная порода, дающая максимум продукции.
А затем... Затем они попадают в подземный мир селенитов. В целом
селениты Уэллса напоминают муравьев. Но только в целом!
"Казалось, что в этой суетящейся толпе нельзя найти двух сходных
меж собой существ. Они различались по форме, по размерам и
представляли самые устрашающие вариации общего типа селенитов.
Некоторые были как громадные пузыри, другие сновали под ногами у своих
братьев. Все они казались каким-то гротеском, уродливой карикатурой на
людей..."
Селениты Уэллса не только лунных коров приспособили для
максимальнейшего производства продукции - они и самих себя так же
исчерпывающе усовершенствовали. "На Луне каждый гражданин знает свое
место. Он рожден для этого места и, благодаря искусной тренировке,
воспитанию и соответствующим операциям, в конце концов так хорошо
приспосабливается к нему, что у него нет ни мыслей, ни органов для
чего-нибудь другого". Если это пастух, то он снабжен длинными
ремнеобразными щупальцами. Если это носильщик, то он представляет
собою кривобокое существо с огромными плечами. Художник здесь -
субъект с очень подвижной рукой и строгим взглядом, рисующий с
невероятной быстротой. Ювелир - крохотное существо, могущее уместиться
на ладони. У машинистов, благодаря особым прививкам, отрастают длинные
"руки", стеклодуву увеличивают легкие, превращая его попросту в
легочный мех...
Эта же приспособленность царит и среди селенитов-"интеллигентов":
администраторы обладают здесь большой инициативой и гибкостью ума,
ученые хранят в своей памяти невообразимую массу сведений по
узкоотраслевым вопросам, эксперты приучены распутывать самые сложные
аналогии. И все они, представляя собою карликовые существа с уродливо
гипертрофированным мозгом, разительно отличаются от
селенитов-ремесленников или селенитов-воинов.
Возглавляет это удивительное общество Великий Лунарий. Вот как
описывает Кейвор его внешность:
"Сначала этот лунный мозг показался мне похожим на опаловый
расплывчатый пузырь с неясными, пульсирующими, призрачными прожилками
внутри. Затем я вдруг заметил под этим колоссальным мозгом над краем
трона крошечные глазки. Никакого лица не было видно - только глаза,
точно пустые отверстия. Потом я различил внизу маленькое карликовое
тело с белесыми скорченными, суставчатыми, как у насекомых, членами...
Слабенькие ручки-щупальца поддерживали на троне эту фигуру..."
Буржуазные экономисты сравнивали общество с человеческим
организмом: рабочие - это руки общества, правящие классы - его мозг...
Герберт Уэллс с предельной яркостью овеществил эту метафору. Его
лунное общество - действительно карикатура. Карикатура на
специализированное, донельзя разобщенное капиталистическое общество,
где человек - лишь винтик общественного механизма, превосходно
притертый и максимально обезличенный.
В лице селенитов Уэллса мы имели дело с фантастикой социальной.
Заглянем теперь в фантастику научно-техническую. Ведь были же у
фантастов попытки реально представить возможные - не отрицаемые
наукой! - формы разумной жизни на Луне?
Не может быть, чтобы не было...
В двадцатых годах во Франции была учреждена премия Жюль Верна.
Присуждалась она, естественно, за лучшее научно-фантастическое
произведение года. В 1929 году эта премия была вручена Альберту Байи
за роман "Эфир-Альфа".
Изобретатель Монкальм и его невеста Минни летят на Луну. И этот
лишенный атмосферы, холодный и неуютный мир оказывается-таки
обитаемым! "...Перед ним плясали маленькие огоньки. Они взлетали,
опускались, смешивались, прыгали по скалам. Синие, красные, зеленые и
фиолетовые... Они имели форму звезды о шести лучах".
Земляне находят общий язык с этими удивительными звездами - им
оказывается... азбука Морзе. "Мы дети Радия, и наша жизнь
электромагнетическая, - сообщают селениты-звезды. - Мы вечны..."
Сгустки электрической энергии, они лишены всякой материальной
оболочки, живут только колебаниями, через колебания воспринимают
окружающее. Они могущественны, их разум безграничен, они способны даже
оживить погибшую Минни. ("Мы захотели узнать причину смерти Минни, и
мы нашли...")
Но это холодный, бесчувственный разум. Из опасения, что земляне
захотят овладеть Луной ("Разве мы знаем, где остановятся ваши
открытия?"), радии стремятся уничтожить всякую жизнь на Земле.
Космическое пространство открыто для них, и вот уже катятся по Земле
электромагнитные бури, пожары, землетрясения, ужасные наводнения...
В художественном отношении роман Байи бесконечно устарел сегодня.
Но мысль об энергетических сгустках как возможной форме инопланетной
жизни не кажется абсурдной и в наши дни.
За прошедшие столетия человечество многому научилось, повзрослело
и посерьезнело. На смену отроческим мечтам в большинстве отраслей
науки пришло точное знание. И это не могло не сказаться на научной
фантастике. Фантастика тоже посерьезнела. Лишь в юмористической ветви
ее еще сохранились селениты человекообразные. Хотя, конечно, нет
правил без исключений...
В 1958 году, например, появилась в русском переводе отнюдь не
юмористическая повесть украинского фантаста В. Бережного "В звездные
миры". Искушенный читатель уже не мог без юмора воспринимать такие
"находки" автора, как, скажем, человеческий скелет, обнаруженный на
Луне: длина его, сообщает фантаст, достигала семи-восьми метров...
Нет, современный читатель не склонен довольствоваться
бесконечными вариациями на темы Андрэ Лори или Г. Жулавского!
Однако что же нынешние фантасты? Ищут ли они новые формы жизни,
более приемлемые в наш эрудированный и потому неизбежно скептический
век для Луны Обитаемой?
В повести А. Шалимова "Пленник кратера Арзахель", опубликованной
в 1964 году, космонавт, исследуя лунную поверхность, встречает Гроздь.
"Гроздь медленно приближалась. Когда расстояние сократилось до
нескольких метров, ее движение замедлилось. Теперь я мог хорошо
рассмотреть ее. Вблизи она напоминала кисть гигантских виноградин,
каждая размером с большой арбуз. Зеленые полупрозрачные виноградины,
круглые и удлиненные, плотно прилегали друг к другу и, казалось, чуть
пульсировали".
Космонавту не удается вступить в реальный контакт с
"виноградинами". Но автор прозрачно намекает, что принадлежат они
все-таки к категории мыслящих...
Повесть Шалимова - едва ли не единственное произведение
фантастики последних десяти - пятнадцати лет, где нам удалось
обнаружить разумную лунную жизнь. Современные авторы в изобилии
встречают на Луне грибы, мхи, плесень. Изредка натыкаются на медуз или
хотя бы многократно увеличенных, "лунных" микробов. Но в наличии
высших форм жизни Луне сегодня, как правило, отказывают и фантасты.
Самое большое, на что они решаются сегодня, - это многозначительно
обронить по ходу дела:
"Примерно в километре от него отчетливо виднелись голубоватые
светящиеся пятна. Неровный, призрачный свет смешивался с алыми
красками затмения, непрерывно менял оттенки. Пятна медленно, но все же
отчетливо перемещались..." (Рассказ Ю. Шпакова "Вымпел" в его сборнике
"Один процент риска", 1965).
Нетрудно понять, почему столь резко оскудел лунный мир в книгах
фантастов.
Луна сегодня слишком близка для нас. Мы знаем обратную сторону
Луны, видели на экранах телевизоров лунную почву. Реальный земной
человек уже ступил на поверхность вековечной нашей небесной соседки...
Вспомните, что мы говорили, рассуждая о сочинениях Лукиана и
Годвина. Очередное тридевятое царство перестало быть тридевятым
царством... - и фантасты устремились дальше. А вместе с ними
отправились к дальним планетам и звездам и бывшие лунные великаны и
монстры. Приглядитесь внимательно к новинкам научной фантастики: вы
легко обнаружите в них не только человекообразных (гигантов и
карликов, "прекрасных лицом и телом" и "морально и внешне уродливых"),
но и наделенных разумом "летучих мышей", и - в изобилии - всевозможных
кенгуру-, медузо-, спруто-, змее-, жуко-, пауко- и муравьеподобных.
Что же касается Луны...
Нынешние фантасты все чаще находят на ее поверхности следы
пришельцев из иных миров. Развалины их баз. Поставленные ими памятники
и обелиски. Покинутые ими корабли. Оброненные пуговицы и зажигалки.
Наконец, специально приготовленные для землян контейнеры с подарками и
сувенирами.
А тем временем в земных лабораториях наши современники-ученые
рассматривают под микроскопом кусочки лунного грунта...
Солярис и... Кo
"...Второй том Хьюджеса и Эгла, который я перелистывал совершенно
машинально, начинался с систематики, столь же оригинальной, сколь и
забавной. Классификационная таблица представляла в порядке очереди:
тип - Политерия, класс - Метаморфа, отряд - Синциталия. Будто мы знали
бог весть сколько экземпляров этого вида, тогда как на самом деле
существовал лишь один, правда весом в семнадцать миллионов тонн..."
Вы уже догадались, конечно, что речь идет о знаменитом Солярисе.
Но действительно ли он так одинок, неповторим и уникален, как это
утверждает Крис Кельвин в романе Станислава Лема?
Попробуем разобраться. И начнем, как говаривали древние, "ad ovo"
- "с яйца", с самого начала...
В многозвездном небе фантастики полным-полно самых разнообразных
планет: трудно найти фантаста, который не внес бы хоть малой лепты в
создание фантастической Вселенной!
Одинока ли в этой Вселенной планета Солярис?
Поймем этот вопрос - для начала - слишком буквально и... поищем
планеты именно с этим именем. Поищем... А поискав, наверняка обнаружим
планету со сходным названием Солярия в романе А. Азимова "Обнаженное
солнце" - мрачноватом романе о небеспечальном будущем людей,
избалованных всевозможной кибертехникой и отвыкших от
непосредственного общения с себе подобными. Если же хватит у нас для
поисков и времени, и смекалки, и терпения, мы можем обнаружить и такой
факт: не переводившийся у нас роман американского писателя Нормана
Спинрада называется - представьте себе - не как-нибудь, а... "Жители
планеты Солярис"!..
Впрочем, такое совпадение в названиях планет еще ни о чем,
разумеется, не говорит. А потому обратимся к более существенным
компонентам в характеристике Соляриса...
Солярис - планета в системе двойной звезды, он вращается вокруг
голубого и красного солнц. Ах так?! - воскликнем мы и обрушим на
читателя каскад подобных же - в системах двойных звезд - планет. Это и
населенный вполне симпатичными кентаврами-ссвисами Теллус в
"Робинзонах космоса" Ф. Карсака, и планета малоприятных своей
призрачностью Видящих Суть Вещей в "Балладе о звездах" Г. Альтова и В.
Журавлевой, и удивительное небесное тело в рассказе Ф. Брауна
"Планетат - безумная планета", и не менее загадочная Малышка в
"Ловушке для простаков" А. Азимова, и, наконец, Интеропия у самого С.
Лема (именно на ней, между прочим, обитают в "Звездных дневниках"
горообразные добродушные гиганты "курдли"). И массу других планет,
опекаемых двойным светилом, встретим мы в книгах фантастов...
Но - далее. Солярис - планета, покрытая океаном? А Аквация в
"Советниках короля Гидропса" неистощимого на выдумку С. Лема и Пинта в
его же "Тринадцатом путешествии Ийона Тихого"? А "Инфра Дракона" Г.
Гуревича с ее подводными "куполами, шарами, плавающими башнями" и
"какими-то странными существами"? А, скажем, злополучный - с
единственным крохотным островком, если не считать ледяных шапок у
полюсов, - Трайдент в "Мятеже шлюпки" Р. Шекли или населенная
полуразумными дельфоидами Венера в "Сестре Земли" П. Андерсона?!
Планета, покрытая Океаном с большой буквы? Живым и, более того,
мыслящим Океаном? Вот мы и добрались до самой сути нашего вопроса. Что
ж...
Оставим в стороне мимолетные упоминания фантастов о "живом океане
загадочной планеты 926-Б-719" ("Земля зовет" В. Рыбина), о "Говорящем
Океане Проциона-четыре" ("Обмен Разумов" Р. Шекли).
Лишь вкратце упомянем и таких "микрородственников" Соляриса, как
зловещее озеро протоплазмы, порождающее квазилюдей, - в схватке с ними
едва не гибнут герои шумно знаменитых "Звездных королей" Э.
Гамильтона. Или "Отец-Аккумулятор" планеты Арания - озеро, служащее
своеобразным механизмом для выработки электроэнергии и питающее ею
паукообразных обитателей того странного мира, который выведен в
третьей книге романа-эпопеи С. Снегова "Люди как боги". Или, к
примеру, живое Оранжевое море, которое обнаруживают на Оранжевой
планете персонажи повести В. Михановского "Оранжевое сердце"...
Но вот на рассказе одного из старейшин американской фантастики -
Мюррея Лейнстера - стоит и задержаться.
Героиня этого рассказа - живое существо Эйликс, бесформенная
студенистая масса, распростершаяся от одного полюса открытой людьми
новой планеты до другого. "Она заполняла собой то, что могло быть
океанскими безднами, и тонким слоем покрывала высочайшие вершины
планеты..." Земляне быстро узнают об удивительных ее свойствах:
телепатически воспринимая пожелания людей, она создает из своего
изменчивого тела любые мыслимые вещи - от простенького рычага до
сложнейшего, в сущности, земного деревца! И...
И начинается обычная для западной фантастики история -
многовековая эксплуатация недр планеты. Необычно лишь то, что
ведется-то она... с помощью самой Эйликс, послушно загружающей трюмы
грузовых звездолетов ценнейшим минералом. Однако же сотни лет общения
с людьми дали ей нечто большее, чем простое умение выполнять приказы:
под влиянием впитываемых ею человеческих знаний и опыта разбуженное ее
сознание преобразуется в разум.
Этот суперинтеллект бесконечно доверчив к людям. Единственное,
чего он прямо-таки жаждет в обмен на тысячетонные сгустки сокровищ
своей планеты, - это общение. "Я привыкла к обществу людей. Без них я
очень одинока..."
А люди, коварные и недалекие люди отдаленнейшего будущего, - они
зачастую предстают таковыми в прогрессивной западной фантастике, - уже
заподозрили в бедной одинокой Эйликс... кого бы вы думали?.. своего
Врага Номер Один! Еще бы, ведь она - это порождение ада - поистине
всемогуща по сравнению с землянами! Всемогуща - несмотря на все их
хитроумнейшие машины! Им страшно подумать, даже представить страшно,
что может произойти, сменись вдруг ее расположение к людям пусть всего
только на недоброжелательство. Невдомек им, коварным и недалеким, что
Эйликс просто незачем враждовать с людьми, ей просто нечего делить с
ними! Невдомек... и они уже затевают бессмысленные - заведомо
обреченные на неуспех - акции по уничтожению сверхопасной планеты. И
Эйликс вынуждена защищаться от этих ставших слишком уж агрессивными
землян, и она "изобретает" все новые и новые способы экранировки и в
конце концов совсем исчезает из поля их зрения - перемещает свою
планету в другую галактику...
А жажда общения с ними - людьми - остается, и Эйликс неподдельно
счастлива, когда часть заблудившейся экспедиции землян (которую,
кстати, она без всякой корысти выручает из весьма бедственного
положения) добровольно поселяется среди истинно райских лесов и озер,
предупредительно возникших на этой милой, доброй одинокой планете.
Рассказ М. Лейнстера так и называется: "Одинокая планета". Что ж,
она-то, Эйликс, и была уникальным в фантастической Вселенной разумным
Океаном-планетой... пока не появился у нее "младший брат" - мыслящий
Океан Соляриса: роман С. Лема был написан значительно позже этого
рассказа. Естественно, между "родственниками", даже и близкими, нет
никакого иного сходства, кроме чисто внешнего; да и в этом плане
близнецами их никак не назовешь. Пожалуй, именно вот этой открытостью
людям, неуемной своей общительностью, бесхитростной любознательностью
Эйликс, бесконечно терпеливая к мелкомасштабному нашему племени, и
отличается прежде всего от мрачноватого, замкнутого в себе, трудного
на контакт (а может быть, и вовсе неконтактного!) мудреца с планеты
Станислава Лема.
Чтобы исчерпать до конца заданный себе вопрос, не удержимся -
если не перечислим (слишком их много), то хотя бы разобьем на группы
другие планеты, чем-либо близкие Солярису.
Это, во-первых, планеты, покрытые, вместо Океана, иной мыслящей -
или хотя бы чувствующей - однородной субстанцией: цветами ("Вы,
вероятно, назвали бы нас единым организмом. Наши корни сплетены в
единую сеть, она охватывает всю планету - возможно, вы скажете, что
это наша нервная система. На равных расстояниях расположены большие
массы того же вещества... должно быть, вы назовете это мозгом. Не один
мозг, а многое множество, и все они связаны общей нервной системой..."
Мы процитировали роман К. Саймака "Все живое..."), "сиреневыми
песками" ("Аналогия" М. Емцева и Е. Парнова), "первичным илом"
("Последняя великая охота" А. Якубовского)...
Это, во-вторых, планеты, заселенные сообществами с жестко
сбалансированной экологией, - все живое составляет в подобном мире
единое целое. Таков, к примеру, "страшный" Пирр в романе Г. Гаррисона
"Неукротимая планета". То же и в романе Р. Маккены "Охотник, вернись
домой", и, скажем, в рассказе Д. Шмица, который так и называется:
"Сбалансированная экология".
В-третьих, это планеты, на которых, как и на Солярисе, землян
подстерегают псевдореальные образы, извлеченные из памяти людей,
двойники или всевозможные иные, вполне ощутимые "фантомы"; на поверку
такие планеты могут оказаться "искусственницами" - чудесным творением
высокоразвитых братьев по Разуму ("Третья экспедиция" Р. Брэдбери,
"Вечный эрзац" Э. Ван Фогта, "Цветы Альбароссы" М. Грешнова, "Планета
для контакта" Е. Гуляковского, "Запрещенная планета" В. Стюарта,
"Звездные берега" С. Слепынина и многие другие произведения).
В-четвертых, это... живые планеты, список которых, будем считать,
открыл еще А. Конан Доил в своей повести "Когда Земля вскрикнула".
Планету, которая "хотела, чтобы ее любили ради нее самой, а не ради
богатства", мы найдем, к примеру, у того же Р. Брэдбери ("Здесь могут
водиться тигры"); с живыми же планетами встретимся мы в "Малыше" А. и
Б. Стругацких, в "Девочке с Земли" К. Булычева.
И наконец, каким-то боком примыкают сюда - в силу собственной
необычности - разнообразные планеты-механизмы ("Фактор ограничения" К.
Саймака, "Запретная зона" Р. Шекли, "Порт Каменных Бурь" Г. Альтова).
Они действительно необычны, эти планеты, особенно же, пожалуй, та,
которую придумал Р. Шекли. Обнаружив ее, земляне поначалу теряются в
догадках, никак не могут понять назначение увенчивающего ее огромного
столба с кольцом на конце. Этот столб оказывается... ключом, которым
заводят "планету-игрушку"; попробуйте-ка представить себе размеры
детишек, этой игрушкой забавляющихся!..
Подытожим. Не так уж, как видим, и одинок Солярис: в бескрайних
просторах фантастической Вселенной есть у него и дальние, и близкие
"родственники", есть даже и "старшая сестра"... Так, впрочем, очень
часто случается в фантастике: у самой заманчиво оригинальной идеи
"вдруг" обнаруживаются разнообразнейшие соответствия и параллели!
А свидетельствует это лишний раз вот о чем.
Фантастика - это прежде всего литература. Художественная
литература. И сколь бы важную роль ни играли в ней научно-технические
идеи, главный секрет обаяния лучших ее произведений в другом. В их
художественной полнокровности.
Ведь и "Солярис" Лема завораживает нас отнюдь не подробнейшими
обоснованиями самой возможности существования разумного океана, хотя и
они, эти обоснования, безусловно для нас интересны. Роман Лема "берет"
другим. Трудные пути человечества к звездам, встреча с Неизвестным на
этих путях, проблематичность взаимопознаваемости участников Контакта,
наконец, поведение и судьбы людей, уносящих к звездам весь свой земной
"багаж", - ведь именно это привлекает нас в первую очередь в
"Солярисе", не так ли?
О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
В преддверии "грядущей борьбы"
Когда разговор заходит об истории фантастики как жанра или вида
литературы, зачастую слышишь: жанр этот (или вид) создан в последней
трети прошлого века Жюль Верном и Гербертом Уэллсом. В дореволюционной
России не существовал.
С первым из этих положений трудно не согласиться: у колыбели
научной фантастики, какою мы ее знаем, действительно стояли Жюль Верн
и Герберт Уэллс. Но вот со вторым...
Мы плохо осведомлены о нашей дореволюционной фантастике.
Знатоки фантастики, говоря о русских ее истоках, непременно
вспомнят и знаменитые в свое время романы А. Богданова "Красная
звезда" и "Инженер Мэнни", и "случайную" вроде бы (однако же не
единственную) фантастическую повесть А. Куприна "Жидкое солнце", и
повести К. Циолковского, тоже написанные до революции, и фантастику В.
Брюсова, и повести и романы П. Инфантьева, С. Соломина, М. Первухина,
П. Бахметьева, В. Семенова, В. Чиколева, Б. Красногорского, С.
Минцлова, Н. Шелонского... Кое-кто не без иронии припомнит и
многочисленные романы В. Крыжановской-Рочестер - ее пенталогию "Маги",
к примеру.
Словом, окажется, что не столь уж редким гостем была фантастика в
старой русской литературе.
Найдутся, конечно, люди, которым вот такое копание в архивах
фантастики покажется ненужным: ведь там же, в старой фантастике,
ничего хорошего.
Но... Точно так же находились в прошлом люди, начисто отрицавшие
"антинаучные" книги Александра Беляева. Да и "Аэлиту" Алексея Толстого
- признанную жемчужину советской фантастики! - тоже не жаловали.
Нет, "копаться" надо. Надо, чтобы понять, на какой почве
вызревала современная советская фантастика, заявившая о себе в
последние десятилетия и уверенно вышедшая на мировую арену. Надо,
чтобы убедиться: фантастика - отнюдь не инородное тело в русской
литературе, отнюдь не искусственно привитые традиции западных
фантастов. Надо, наконец, чтобы подтвердить: народ, осуществивший
грандиознейшую мечту всех народов и поколений, - этот народ умел и
любил мечтать!..
В старой, пятнадцатилетней давности, статье Жака Бержье,
прослеживавшей истоки советской фантастики, я когда-то наткнулся на
имя Антона Мартыновича Оссендовского - имя, прочно забытое, ни разу не
упоминавшееся в отечественной нашей критике. А критик французский
относил повесть этого фантаста "Ужасы на бригантине" к разряду
"истинных шедевров".
Нужно ли говорить, как взволновало меня, давнего поклонника
научной фантастики, это краткое упоминание! Долгое время я пытался
найти "истинный шедевр" Оссендовского - и не мог. Не мог, потому что
не знал, где искать.
Но вот один мой товарищ, столь же фанатично преданный фантастике,
вдруг сообщил мне: он - разыскал!.. И вот у меня в руках "ЕжемЪсячный
литературныя и популярно-научныя приложеiя къ журналу "НИВА" на 1913
годъ". И в них - повесть А. М. Оссендовского "Бриг "Ужас" (французский
критик, библиотека которого погибла в годы второй мировой войны, о
дореволюционной русской фантастике писал по памяти и непреднамеренно
исказил название произведения).
Заранее предвкушая удовольствие и одновременно тревожась -
действительно ли повесть так хороша? - начинаю переворачивать
пожелтевшие от времени страницы.
...Группа русских ученых работает над выведением "гигантского
плазмодия" - плесневого гриба, с необычайной быстротой
размножающегося, согревающего и удобряющего почву. Вот и первые
успехи. На дворе декабрьские морозы, а на опытных грядках зеленеют
молодые побеги. Открытие обещает стать грандиозным: применение
"плазмодия" продвинет далеко на север такие типично южные культуры,
как, скажем, цитрусовые, позволит даже в северных широтах снимать по
три урожая в год...
Что ж, для 1913 года мечта о продвижении цитрусовых на север, о
трехстах пятидесяти зернах в одном колосе, о трех урожаях в год -
довольно-таки смелая мечта! Особенно если вспомнить, что фантасты
тридцатых - пятидесятых годов мечтали у нас порой о куда меньшем: о
том, чтобы хоть два-то урожая снять, и не на шестидесятой параллели,
как у Оссендовского, а значительно южнее, в средней полосе России... И
все-таки: не маловато ли одной только этой - в конце концов, чисто
технической - идеи для "истинного шедевра"?
Читаю дальше.
...На огромном пространстве между Шпицбергеном и Беринговым морем
начинают гибнуть деревянные рыбачьи суда, занимающиеся ловлей сельди,
трески и китобойным промыслом. Они не тонут, нет - много страшнее:
непонятная плесень съедает их обшивку, палубы, мачты и даже паруса.
Одновременно рыбаки сообщают, что в северных морях ими обнаружены
целые косяки рыбы, всплывшей на поверхность, - десятки миль покрыты
гниющей треской и сельдью...
(Сегодня, с высоты наших семидесятых, всякому, кто хотя бы
чуть-чуть приник к фантастике, совсем несложно предположить: ага, это,
наверное, таинственный "плазмодий" вырвался на свободу?! Но не будем
забывать, речь-то идет о произведении, написанном шестьдесят с лишним
лет назад.)
На изучение загадочного явления отправляется научная экспедиция.
И выясняется постепенно, что неожиданное бедствие - действительно дело
рук человеческих. Это Яков Силин - маньяк, в обиде на близких ему
прежде людей возненавидевший все человечество, - заразил океан
плесневым грибом, быстро и жадно поедающим свои жертвы.
Опасность между тем грозит уже не только океану: попав на берег с
выброшенной волнами рыбой, "плазмодий" распространяется и по суше,
мгновенно убивая все живое на своем пути.
И ученые - герои повести - вступают в прямую борьбу с бывшим
своим коллегой. Одна мысль движет ими, одно стремление - загнать
джинна в бутылку, из которой он, использовав удобный момент, вырвался.
Да-а... Повесть Оссендовского - вовсе не из числа сладеньких
научно-технических утопий. Жак Бержье (кстати сказать, известный
ученый-атомщик, а в годы войны - активный участник французского
Сопротивления) имел все основания для того, чтобы вспомнить об этой
повести в наши дни.
Удивительно современно звучит сегодня фантастическая история
"гигантского плазмодия", который ведь создавался в лаборатории, и
создавался из самых гуманных побуждений, но вдруг превратился в
причину грандиозного бедствия. Не слишком ли часто даже на памяти
нынешнего поколения повторяется это "вдруг"? Вспомните:
общечеловеческое дело борьбы с гитлеризмом - и чудовищный гриб над
Хиросимой; все более крупные успехи медицины - и поистине грязное
бактериологическое оружие; полет человека на Луну - и палец, лежащий
на кнопке запуска смертоносных баллистических ракет. И наконец,
нейтронная бомба...
"Замерзший камень я могу превратить в цветущий сад и полную
кипучей жизни пучину океана - в огромное кладбище!" - с упоением
восклицает в повести Оссендовского Яков Силин, обуреваемый жаждой
безграничной власти - власти над всем миром.
Но разве не может сказать о себе этими же самыми словами
современная нам наука?
Люди, кто бы вы ни были, и в первую очередь те из вас, кто стоит
в непосредственной близости от испытательных стендов и полигонов,
будьте осторожны, будьте предельно бдительны в своих научных
экспериментах, помните о джинне, могущем снова (в который раз!)
вырваться из бутылки... - вот к чему сводится сегодня содержание
повести Оссендовского "Бриг "Ужас".
Находка, увенчавшая поиск, оказалась действительно находкой.
Романы А. Богданова, повести А. Куприна и А. Оссендовского - уже одни
лишь эти произведения, вместе взятые, всерьез позволяли утверждать:
нет, отнюдь не только слабыми подражаниями жюльверновским романам о
путешествиях к Северному полюсу и в иные малодоступные места, не
только сугубо техническими утопиями и слащавыми грезами о будущем
представлена фантастика в предреволюционной русской литературе! Была у
нас, как видим, и фантастика остро социального звучания.
Этот вывод, сложившийся у меня по прочтении повести "Бриг "Ужас",
нашел неожиданное подкрепление, когда в тех же приложениях к "Ниве" -
но уже за 1914 год - я прочитал... еще одну "завтрашнюю повесть" А. М.
Оссендовского! "Грядущая борьба" - так называлась она.
...Над Землей пролетели века и века.
Земля будущего во многом отлична от планеты, современной автору
повести. Изменился транспорт: железные дороги используются теперь лишь
для перевозки грузов, людей же с куда большей скоростью переносят во
всех направлениях воздушные "яхты" и "лодки". Ученые Земли научились
добывать золото из морской воды, без помощи проводов передавать на
расстояние энергию, на расстоянии же (притом на любом) видеть - и тоже
без проводов... Но самое главное - коренным образом изменился облик
жизни человечества. Земная кора охладилась настолько, что на
поверхности ее могут созревать лишь злаки. Значительная часть
сельскохозяйственного производства уведена в подземные галереи. Зато
там, с помощью искусственного освещения, снимается до десяти урожаев
овощей и фруктов в год! Под землю же ушла и большая часть
человечества: на глубинах до семи верст расселилась она, избавившись
от жары и духоты посредством охлаждающих труб и отлично налаженной
вентиляции...
Все это, так сказать, чисто внешний облик грядущего мира. А в
социальном отношении? О, тут также достигнут несомненный "прогресс"!
На смену многочисленным правительствам пришли гиганты-монополии,
горстка всесильных промышленных королей правит миром. А возглавляет
эту горстку выдающийся изобретатель Джемс Брайтон. Формально - это не
диктатура, нет, боже упаси! - Брайтон и не помышляет о личном диктате!
Но по существу...
"Так думаю я! - достаточно откровенно заявляет он. - Что же
касается других, то ими тайно руководят другие, например... я".
Конечная цель режима, изображенного Оссендовским, - "создать
счастливое человечество". Какими же путями это "всеобщее счастье"
создается?
Первоэлемент "всеобщего счастья" - "всеобщая сытость". Но
обеспечить материально всех и каждого, увы, не под силу Брайтону и его
компании. Естественно, они ищут иных путей. И находят их в том,
чтобы... всемерно сократить количество своих "подопечных". Уже
уничтожены, стерты с лица земли с помощью гигантского плесневого гриба
(вспомним первую повесть Оссендовского!) азиатские народы.
"Действенной и эффективной" мерой искусственного регулирования
численности человечества оказывается и система "рациональной работы".
Страшная потогонная система, при которой рабочий, не выдержавший
заданного темпа, не просто отстраняется от работы - нет, он физически
уничтожается... Вот как иллюстрируется эта система в повести:
"...Около массивных железных печей копошились люди. Они, как
черные тени, мелькали в разных местах, подвозя тачки с углем и рудой,
забрасывая их в печи, прочищая решетки топок, с лязгом и грохотом
опуская тяжелые двери и выливая ослепительно белый металл в каналы,
ведущие к фабрикам стали.
Через ровные промежутки времени из отверстий в печах брызгал
расплавленный металл или прорывалась тонкая струя пара, почти касаясь
обнаженных тел рабочих. Иногда из стен печей, как жала огромных змей,
быстро и беззвучно выскальзывали острые ножи и мелькали в воздухе,
проходя рядом с грудью только что шагнувшего вперед кочегара или
литейщика.
- Что это такое? - в ужасе крикнул Русанов.
- Это система рациональной работы, - с легкой усмешкой произнес
Брайтон. - Рабочие, благодаря этой системе, привыкают лишь к
необходимым движениям и совершают их с точностью и быстротой машин..."
"Разумное" общество Брайтона оказывается столь же далеким от
всеобщего счастья, как и все другие формации, основанные на слепом
подчинении одного человека другому. И вовсе, получается, не "ушло под
землю" человечество в эпоху Брайтона: оно в принудительном порядке
загнано туда. Лишь ничтожная "лучшая" часть человечества имеет право
наслаждаться всеми удобствами и прелестями наземного существования. И
оно закреплено за нею, это право; и никому не дозволяется нарушать
заведенный порядок. Тех же, кто все-таки осмелится протестовать,
ожидает мучительная смерть в "стеклянных ящиках"...
В "Грядущей борьбе" Оссендовский показал уже не частные отношения
между отдельными представителями рода людского, как это еще было во
многом в предыдущей его повести. Здесь схвачено главное противоречие
капитализма - противоречие между трудом и капиталом. Схвачено - и
доведено до абсурда, помогающего понять: это противоречие неизбежно
должно привести общество, на нем основанное, к распаду, к гибели.
Так оно и происходит в повести. Русские инженеры Гремин и Русанов
первыми организуют внутреннее сопротивление режиму технократии. Это
сопротивление растет, и настолько неотразимы и сильны его идеи, что
уже и лучшие представители вчерашней "элиты" включаются в борьбу за
уничтожение несправедливого строя. В том числе и Джемс Брайтон, резко
порывающий в конце концов со своим окружением.
И вот на обломках изжившей себя технократии вырастает Земля
Побеждающей Мысли...
Выше я говорил о современном звучании первой повести
Оссендовского. Очень злободневной представляется мне и мысль,
проведенная во второй его повести. С помощью дубинки рай на земле не
построить - вот что утверждает писатель. Это та самая мысль, которую в
1935 году вложил в свою киноповесть "Облик грядущего" поздний Уэллс,
та самая мысль, которая и сегодня очень остро звучит в произведениях
фантастов. Да и только ли в произведениях фантастов?!
Через несколько лет после первого знакомства с повестями
Оссендовского мне вновь встретилось это имя - в очередном томе
"Литературной энциклопедии".
Собственно, уже я знал к этому моменту, что химик (кандидат
естественных наук), беллетрист и журналист А. М. Оссендовский родился
в 1876 году в древнем русском городе Опочке Псковской губернии, в
семье врача. Знал я, что в годы великой революции - бурные годы
"грядущей борьбы", оказавшейся совсем не за горами, - судьба писателя
не была безоблачной и прямолинейной: одно время (правда, в неясном для
меня качестве) гостил А. М. Оссендовский даже в лагере белого барона
Унгерна, от которого узнал якобы секрет зарытых бароном награбленных
сокровищ (они, кстати, не найдены и до сих пор).
Из "Литературной энциклопедии" узнал я и о том, что в 1922 году
Оссендовский попал в Польшу, где и осел, целиком, по-видимому,
отдавшись литературной деятельности. В энциклопедию-то он и включен
как польский писатель, ибо написал - уже на польском (и английском)
языке - большое количество ("несколько десятков" - утверждает
энциклопедия) приключенческих повестей, исторических романов и книг о
путешествиях. Некоторые его книги (писатель умер в 1945 году)
переиздаются и в народной Польше.
Что ж, пусть Антон Мартынович Оссендовский числится в
энциклопедии польским писателем. Пусть в традиционных квадратных
скобках, раскрывающих псевдонимы, уточняющих имена, проходит он как
Оссендовский Фердинанд Антони.
Для меня-то несомненно, что первые его повести написаны
человеком, со дня рождения жившим в России. Свидетелем и, по всей
вероятности, активным участником грозных событий 1905 года (ибо был
осужден и находился в заключении по 1907 год). Человеком, который и
после поражения первой русской революции сохранил, судя по повестям,
оптимистический взгляд на будущее.
И небольшие повести эти, на мой взгляд, нельзя списывать со
счета, упускать их, говоря об истоках русской советской фантастики.
До Барнарда был... Доуэль
"Даже если умрет последний пациент Барнарда - значение этой
операции огромно. Дан толчок науке. Зажглась новая надежда для многих
больных..."
Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь? Сенсационные
сообщения об эксперименте доктора Барнарда обошли в конце 1967 года
всю мировую прессу. Ученые оживленно комментировали на страницах газет
дерзкую попытку хирурга из Кейптауна пересадить неизлечимо больному
человеку чужое сердце. Читатели с волнением ждали новых сообщений.
Успех? Или опять горькая неудача?..
В те дни мне невольно приходили на ум прочитанные когда-то
строки:
"Голова внимательно и скорбно смотрела на Лоран, мигая веками. Не
могло быть сомнения: голова жила, отделенная от тела, самостоятельной
и сознательной жизнью..."
В волнующую, неправдоподобно волшебную историю уводили эти
строчки - в историю, где была тайна, было преступление, была борьба
простых и честных людей за торжество правды, за разоблачение жестокого
преступника. Было все, что так завораживает нас в детстве...
И вот эта давняя уже теперь статья в февральском номере
"Литературной газеты" 1968 года.
"Еще не улеглись страсти с пересадкой сердца, а уже говорят об
изолированном мозге...
Нет, не следует думать, что проблема изолированной головы может
быть решена в течение нескольких месяцев. Нужна очень большая работа,
но мне не представляется это более трудным, чем анабиоз или
преодоление индивидуальной несовместимости тканей..."
Известный советский хирург Н. М. Амосов, член-корреспондент
Академии медицинских наук СССР, лауреат Ленинской премии, детально
обосновывал в этой статье все "за" и "против" огромной научной
проблемы... Мог ли я не вспомнить снова об Александре Беляеве?
Мне захотелось перечитать его книгу об удивительной жизни головы,
отделенной от тела. Перевернув последнюю страницу этого увлекательного
романа, я так же неудержимо захотел познакомиться с самим фантастом. А
после этого я уже просто не мог не поделиться всем, что испытал во
время этого знакомства...
В 1925 году во "Всемирном следопыте" был напечатан первый его
рассказ - "Голова профессора Доуэля". Первоначальный вариант едва ли
не самого знаменитого ныне его романа. А в 1941 году - перед самой
войной - в издательстве "Советский писатель" вышла последняя при жизни
писателя книга - роман "Ариэль".
Между этими двумя датами уместилось шестнадцать лет. Шестнадцать
лет поисков, надежд, разочарований. Больших творческих удач. Горьких
(потому что вынужденных) перерывов в работе. Шестнадцать лет - и
десятки рассказов, повести, пьесы, сценарии, наконец, семнадцать
романов!..
В предвоенной советской литературе я не нашел больше примеров
такой удивительной верности научной фантастике.
Кто же он - Александр Беляев? Каким путем пришел он в литературу,
где покамест, вроде бы очень четко отграничившись один от другого,
безраздельно властвовали Жюль Верн и Герберт Уэллс? И какая сила
помогла ему не только выдержать мелочную, часто незаслуженную
придирчивость современников - не читателей, нет, критиков! - но и
утвердить в заповедной Стране Фантазии свой, истинно беляевский,
неповторимо разнообразный уголок: монстров доктора Сальватора,
мужественного мыслителя Доуэля, жизнерадостного Тонио Престо и
изобретательного Вагнера, парящего в небе Ариэля и восторженно
трубящего на спине дельфина в свой рог Ихтиандра?..
К моменту появления первого рассказа фантасту было уже сорок лет.
Семь лет под строгим надзором духовных отцов - Беляев-старший,
сам будучи священником, и сыну своему прочил духовную карьеру. А
порядки в смоленской семинарии были действительно суровые: без "особых
письменных разрешений ректора" семинаристам запрещалось даже чтение
газет и журналов в библиотеках!
Безудержное увлечение театром. "Если вы решитесь посвятить себя
искусству, я вижу, что вы сделаете это с большим успехом" - это
замечание К. С. Станиславского, право же, имело под собой почву. "Г-н
Беляев был недурен... г-н Беляев выдавался из среды играющих по
тонкому исполнению своей роли..." - так оценивала местная газета роли,
сыгранные Беляевым в театре смоленского Народного дома. "Г-ну Беляеву"
в те дни шел восемнадцатый год...
Демидовский юридический лицей в Ярославле и снова - Смоленск.
Теперь "г-н Беляев" выступает в роли помощника присяжного поверенного.
И одновременно подрабатывает в газете театральными рецензиями.
Но вот скоплены деньги - и преуспевающий молодой юрист
отправляется в заграничное путешествие. Венеция, Рим, Марсель, Тулон,
Париж... В Россию Беляев возвращается с массою ярких впечатлений и
мечтою о новых путешествиях: в Америку, в Японию, в Африку. Он еще не
знает, что путешествовать ему больше не придется. Разве что переезжать
с места на место в поисках целительного сухого воздуха...
В 1915 году Беляев заболевает. Туберкулез позвоночника.
"Обречен..." - считают врачи, друзья, близкие. Мать увозит его в Ялту.
Постельный режим, с 1917 года - в гипсе.
В 1919 году умирает его мать, и Александр Романович, тяжело
больной, не может даже проводить ее на кладбище...
В 1921-м Беляев все-таки встает на ноги. Работает в уголовном
розыске, в детском доме, позднее, в Москве, - в Наркомпочтеле,
юрисконсультом в Наркомпросе. Вечерами пишет, пробуя силы в
литературе, - и вот в 1925 году, в третьем номере только-только
возникшего "Всемирного следопыта", появляется неведомый дотоле фантаст
- А. Беляев.
А болезнь не ушла, побеждена она лишь временно и еще часто будет
возвращаться к фантасту, на долгие месяцы приковывая его к постели.
Но не только муки чисто физические докучали ему.
Советская литература делала свои первые шаги, и не все было
гладко на ее пути. В литературной критике, в частности, господствовала
резкая субъективность суждений. Находились люди, в корне отрицавшие
фантастику. "Бессмысленные мечтания" видели они в ней, "пустое
развлекательство" - и только. Ненаучную, вредную, реакционную
маниловщину.
Те же, кто все-таки признавал за фантастикой право на
существование, слишком крепко привязывали ее к "сегодняшнему дню".
Безобидной была поначалу формула, гласившая, что "советская фантастика
- изображение возможного будущего, обоснованного настоящим". Но у
критиков эта формула превратилась во всемогущее заклинание, с помощью
которого мечте подрезались крылья и горизонты ее ограничивались
ближайшими пятью - десятью годами.
"Фантастика должна только развивать фантастические достижения
науки", - писал в журнале "Сибирские огни" критик А. Михалковский.
Подобные заявления ничего, кроме вреда, советской фантастике не
принесли.
Я добросовестнейшим образом пролистал множество комплектов газет
и журнальных подшивок двадцатых - тридцатых годов и почти не обнаружил
статей, проникнутых хоть малой долей симпатии к А. Р. Беляеву, едва ли
не единственному, повторяю, писателю в предвоенной нашей литературе,
посвятившему себя разработке трудного жанра.
Критики были на редкость единодушны.
"Шила в мешке не утаишь, и в каком бы "взрослом" издательстве ни
вышел новый роман А. Беляева, он прежде всего попадет в руки детей", -
с откровенным беспокойством начинает критик М. Мейерович рецензию на
"Человека, нашедшего свое лицо". И естественно: отказывает этому
роману даже... в "минимуме убедительности".
Другой критик рецензию на этот же роман заканчивает
снисходительным похлопыванием по плечу: мол, у него (это у 56-летнего
больного писателя, автора уже шестнадцати романов!) лучшие
произведения "впереди"...
Даже и сейчас, сорок лет спустя, становится до боли обидно за
писателя, к подвижническому труду которого с таким равнодушием - более
того, с непониманием! - относилась критика при его жизни. Становится
особо ощутимой та горечь, с которой он, по воспоминаниям близких ему
людей, "чувствовал себя забытым писателем, забытым коллегами,
непонятым критиками". Становится, наконец, просто страшно, когда
узнаешь, что пожилой, скованный гуттаперчевым ортопедическим корсетом
человек этот в 1932 году поехал работать в Мурманск - плавать на
рыболовном траулере!
Но в одном критик предпоследней книги фантаста оказался прав:
впереди у Беляева был "Ариэль" - действительно превосходный роман!
Эта книга - восторженный гимн человеку. Всю свою тоску и боль,
всю свою жажду жизни вложил писатель в роман о юноше Ариэле,
взлетевшем навстречу солнцу, свету, счастью - без крыльев, без каких
бы то ни было миниатюрных моторчиков, "без ничего"! "Просто": управляя
движением молекул собственного тела...
Теперь уже не услышишь, чтобы кто-то, рассуждая об Ихтиандре,
оговаривался: "реальное решение задачи даст, несомненно, не медицина,
а техника; не люди-амфибии, а люди, вооруженные аппаратами для
подводных спусков и плаваний, освоят неизведанные глубины". Так, может
быть, и говоря об Ариэле, мы со временем перестанем подменять
великолепную беляевскую мечту о свободном парении в воздухе стыдливой
оговоркой о том, что вот, "может быть, удастся снабдить человека столь
совершенными крыльями, что он с их помощью овладеет искусством
свободного полета..."?! Ведь мечта-то была - не о крыльях, даже и
самых-самых новейших, а именно о полете "без ничего"!
Большой это дар - видеть "то, что временем сокрыто". Александр
Беляев в совершенстве владел этим даром. И он не растерял его, не
растратил на полпути: сберечь этот редкий дар помогла ему безграничная
читательская любовь к его книгам.
Критики в один голос обвиняли "Человека-амфибию" в научной и
художественной несостоятельности. А роман этот, опубликованный в 1928
году журналом "Вокруг света", в читательской анкете был признан лучшим
произведением за пять лет работы журнала. В том же 1928 году он вышел
отдельной книгой. И тут же был дважды переиздан - настолько велик был
спрос на эту книгу!
В печатных выступлениях доказывалась ненаучность "Головы
профессора Доуэля". А юная читательница из Курска писала - пусть
наивно, но очень искренне: "Прочитав такой роман, я сама решила
учиться на врача, чтобы делать открытия, которых не знают профессора
мира..."
Книги Беляева будили интерес к науке, рисовали заманчивые
перспективы, заражали всепоглощающей жаждой познания. И вот это-то их
качество и находило живейший отклик в сердцах читателей.
Впрочем, почему "находило"?
В миллионах экземпляров изданы эти книги. И все-таки их не
хватает.
"Жить же нам на Земле..."
Ивана Антоновича Ефремова едва ли нужно представлять любой -
пусть самой широкой - аудитории. Его книги хорошо известны и тем, кто
любит остросюжетн...
