Юрий Брайдер, Николай Чадович. Щепки плахи, осколки секиры
страница №13
...пошутила. Нучего ты надулся, как мышь на крупу?
- Нет ничего такого на языке, чего раньше не было в мыслях! - ответил он
высокопарно.
- Это у вас, мужиков. А у нас ум девичий, короткий, - возразила Лилечка. -
Сначала ляпнешь, не подумав, а потом мучаешься.
- Ничего себе! И это ты называешь - ляпнула? Да я же в твоем понимании и
не мужчина вовсе!
- Это в местном понимании. А у нас, в Отчине, львы не водятся, там и
понимание другое. Мужчиной даже тот считается, кто только таракана убил, -
расхохоталась Лилечка.
Цыпф глухо застонал от этого нового оскорбления.
Он еле шел, с трудом переставляя ноги (накануне его все же принудили
сплясать с воинами несколько неистовых танцев), а вот Лилечка буквально порхала
по саванне, обуреваемая сумасбродной идеей собрать для бабушки букет. Однако
кроме высокой, сухой травы и колючих кустов, никакой другой растительности
вокруг не было.
Вдали паслись стада антилоп, а в небе кружились огромные черные птицы.
- Послушай, Лева, у меня такое впечатление, что эти птички летят за нами,
- Лилечку интересовало все, что происходило на земле и в воздухе. - Как ты
думаешь, что им от нас надо?
- Это грифы. Летающие гиены. Их интересует только падаль или то, что в
скором времени ею станет. Арапы верят, что появление этих птиц предвещает
чью-то смерть, - со зловещей серьезностью объяснил Цыпф, стараясь хоть как-то
уязвить свою легкомысленную подругу.
- Разве? - сразу поскучнела Лилечка. - А я думала, это аисты, символ любви
и верности...
- Ошибаешься, - злорадно продолжал Цыпф. - Отыскав ослабевшую жертву, эти
милые пташки первым делом выклевывают ей глаза, а потом, еще живую, пожирают.
Причем начинают с анального отверстия и постепенно выклевывают все
внутренности. Если грифов собирается много, то от жертвы даже костей и шкуры не
остается.
- Ты что, нарочно меня пугаешь? - насупилась Лилечка.
- Вовсе нет. Как будущая королева саванны, ты просто обязана знать все
особенности ее жизни. О чем тебе еще рассказать? О повадках гиен? О ядовитых
гадах? Между прочим, в этих краях обитает мамба, одна из самых опасных змей на
свете.
- Нет, спасибо. - Лилечка уставилась себе под ноги. - С меня предостаточно
и такой змеи, как ты.
- Вот и поговорили, - вздохнул Цыпф.
А между тем стервятники сопровождали Цыпфа и Лилечку неспроста. Их зоркие
глаза прекрасно различали, что параллельно тропе, по которой движется парочка
двуногих, осторожно пробирается хорошо им знакомый лев-людоед, а значит, в
самом скором времени предвидится угощение.
В свое время этот лев, тогда еще молодой и сильный, охотясь на антилоп у
водопоев Лимпопо, наскочил на противопехотную мину. Взрыв сильно изувечил его
правую переднюю лапу и выбил глаз. Лев выжил, питаясь лягушками, дохлой рыбой и
человеческими останками, гнившими в прибрежных камышах (только что закончилась
очередная война с Отчиной), но охотиться на привычную дичь уже не мог.
Родной прайд, в котором верховодили его братья, отверг калеку. Гиены и
шакалы, на законную добычу которых он попытался претендовать, сразу поняли, с
кем имеют дело, и устроили несчастному зверю такую веселую жизнь, что он стал
за версту обходить самую незавидную падаль.
Единственной доступной пищей для льва-парии стали теперь дети, беспечно
игравшие вдали от своих хижин, да женщины, ходившие за водой к источнику.
Мужчин - пастухов и воинов, - резко отличавшихся запахом от женщин и детей, он
боялся не меньше, чем гиен, и встреч с ними старательно избегал.
Свою физическую немощь лев научился компенсировать хитростью и терпением.
Вот и сейчас, почуяв людей, пахнувших как-то совершенно особенно, но совсем не
так, как скорые на расправу чернокожие воины (хотя и присутствовал в этом
нездешнем букете один почти неуловимый запах, напоминавший о чем-то весьма
неприятном), он упорно и осторожно преследовал их, чтобы в удобном месте
напасть наверняка.
Гривастый инвалид знал окружающую местность не хуже, чем нищий все
закоулки своих карманов. Охоту на людей он собирался завершить в простиравшейся
впереди глубокой лощине, обильные травы которой почти смыкались над тропой.
Сейчас лев страдал не только от боли в искалеченной лапе, давно ставшей
для него привычной, но и от острого чувства голода. Сезон окота, когда можно
было легко поживиться беспомощным молодняком, закончился. Последнее время детей
перестали выпускать за ограду деревушек, а женщины ходили за водой только в
сопровождении воинов. Птенцы, давно вылупившиеся из яиц, уже встали на крыло.
Даже змеи и ящерицы куда-то исчезли.
Убить обоих двуногих сразу лев не рассчитывал, но даже одного вполне
хватило бы ему на первое время. Как назло, потенциальные жертвы вели себя
весьма странно - вместо того чтобы целеустремленно следовать туда, куда их вела
тропа, они то и дело останавливались, топтались на одном месте, петляли и все
время издавали громкие звуки, чем-то похожие на крики грифов, ссорящихся над
добычей.
Причиной этому была трещина, возникшая в отношениях Цыпфа и Лилечки.
- Ты мне только на нервы действуешь! - кричала она. - Зачем за мной
увязался?
- Это я за тобой увязался? - возмущался Цыпф. - А кто говорил, что и шага
без меня ступить не может?
- Неправда! Не говорила я этого! Тебе приснилось, наверное! Ты мне все
время только мешаешь! Специально с пути сбиваешь! Если бы не ты, я бы уже давно
бабушку нашла!
- Конечно! Бабушка тебя ждет-дожидается! Наверняка целую бочку самогона по
такому случаю сварила. Вторым номером программы намечается многократное
ублажение женского естества! - Цыпф понимал, что говорит лишнее, но удержаться
уже не мог.
- Ах ты хам! Ах ты подонок! - взорвалась Лилечка. - Да как ты смеешь
говорить такое! Как у тебя только язык поворачивается! Чтоб тебя змея укусила!
Чтоб тебя хищники растерзали!
- Так ты, значит, смерти моей хочешь! - Леву обуяла мазохистская радость.
- Не зря, стало быть, стервятники над нами кружат! Ну что же, ликуй! Придется
оказать тебе такую услугу! Нельзя отказывать любимой девушке в маленьком
удовольствии!
Цыпф непослушной рукой выхватил пистолет и приставил к своему виску.
- Как же, застрелишься ты! - скептически прокомментировала этот поступок
Лилечка. - Кишка тонка!
- А это мы сейчас проверим! - зловеще пообещал Цыпф и большим пальцем
оттянул курок (по примеру Зяблика патрон в ствол он досылал заранее). - Сейчас,
сейчас...
Выражение лица при этом у него было такое, что даже разбушевавшаяся
Лилечка поняла, что перегнула палку.
- Левушка, милый, не смей! - взвыла она дурным голосом. - Прости меня,
глупую! Я только тебя одного люблю!
Звук ее голоса так явственно напомнил льву тот визг, который издает
настигнутый погоней поросенок-бородавочник, что он не выдержал искушения и
рванулся вперед, дабы разом покончить с этой чересчур затянувшейся канителью.
В лучшие свои времена лев покрыл бы расстояние, отделяющее его от цели, за
два-три длинных и стремительных прыжка, но сейчас ему приходилось неуклюже
ковылять сквозь заросли, словно беременной самке носорога.
Лева Цыпф, взвинтивший себя до такого состояния, что его палец сам собой
дергался на спусковом крючке, сначала услыхал быстро приближающийся шелест,
словно бы из глубины саванны налетел горячий вихрь, а затем увидел, как из
зеленого травяного моря вздымается огромная рыжая морда, окаймленная бурой,
косматой гривой. С рыком, сотрясающим небеса и землю, распахнулась глубокая
пасть. В обрамлении черных губ сверкнули четыре убийственных клыка и много
других зубов поменьше. Левый глаз хищника горел голодной яростью, на месте
правого была гноящаяся яма.
За время своих скитаний по Хохме, Гиблой Дыре и Будетляндии Лева Цыпф
встречал зверюшек и покруче (один только Барсик чего стоил), но внезапное
появление рыкающего льва было зрелищем настолько впечатляющим, что любой
зритель не был застрахован от медвежьей болезни.
Неизвестно, как бы повел себя Лева, находясь в одиночестве (возможно,
бросился бы очертя голову наутек), однако сейчас он видел перед собой не только
могучего хищника, с предельным откровением обозначавшего свои намерения, но и
Лилечку, еще не понявшую, что происходит, но уже успевшую перепугаться.
Поэтому он не сдвинулся с места, а выбросил руку с пистолетом вперед
(расстояние от среза ствола до кончика львиного носа было не больше семи-восьми
метров и с каждым мгновением сокращалось), как ориентир поймал на мушку
единственный глаз зверя и открыл огонь, нажимая на спусковой крючок
часто-часто, но в то же время деликатно, словно бы не стрелял, а мастурбировал
клитором любимой женщины.
Зверь окончательно ослеп еще в начальной фазе прыжка. Получив затем по
морде несколько жесточайших ударов (как известно, выпущенная в упор пистолетная
пуля свободно пробивает дюймовую доску), он потерял ориентацию и, пролетев мимо
Лилечки, грудью сбил Цыпфа.
Удар был так силен, что Лева кувырком улетел в ближайшие кусты, что и
избавило его от контакта с зубами и когтями беснующегося в агонии зверя.
Только теперь смертельно раненный лев понял, какой именно запах, пусть
почти неуловимый, но тревожный, беспокоил его все последнее время. Так пахла
когда-то огненная вспышка, опалившая его морду и раздробившая лапу. Так пахло
сейчас все вокруг. Это был запах пороха...
Лев еще хрипел и подергивал кисточкой хвоста, когда Цыпф выбрался из
зарослей на тропу. С крайне ошалелым видом он ощупал свою голову, словно хотел
убедиться, что та находится на прежнем месте, а затем осторожно пошевелил
пальцами нижнюю челюсть - сначала влево-вправо, а затем сверху вниз. Все вроде
находилось в целости и сохранности, кроме дара речи - никаких других звуков,
кроме змеиного шипения, Цыпф произвести не мог.
У Лилечки было все наоборот - ноги отказали, зато голос прорезался. Осев
на траву рядом с затихшим львом, на кровоточащие раны которого уже слетелись
мухи, она громко зарыдала. Ее слезы, как всегда, были похожи на жемчуг.
Впрочем, долго плачут от обиды, а вовсе не от испуга. Утеревшись
платочком, Лилечка, чуть-чуть растягивая слова, произнесла:
- Ну вот, теперь ты безо всяких сомнений можешь считаться настоящим
мужчиной... Даже по понятиям арапов... Ведь победить льва это не таракана
задавить.
Благодаря этому искреннему и прочувственному комплименту Цыпф окончательно
оправился от пережитого ужаса. Более того, вследствие стресса, хорошенько
встряхнувшего весь Левкин организм, в нем внезапно пробудился интерес к вещам,
даже мысли о которых до этого находились под строгим запретом.
Переведя взгляд с тугих бедер подруги на вырез ее рубашки, он
многозначительно произнес:
- Уж если ты признала меня настоящим мужчиной, что из этого следует?
- Только то, что настоящий мужчина никогда не обидит девушку, - охотно
объяснила Лилечка. - Даже словами, даже мысленно. Поэтому первым делом ты
должен извиниться.
- Прости, пожалуйста, - Левка не стал кочевряжиться. - Надеюсь, и твоя
бабушка меня простит.
- А относительно того, о чем ты сейчас размечтался, я тебе однажды уже все
объяснила. Помнишь ту черную нору в Будетляндии?
- Еще бы, - вздохнул Цыпф.
- Но я могу и еще раз повторить. Всякому овощу свое время. Будем
надеяться, что наше время скоро придет. Ведь мы люди, а не самцы и самки. Если
ты меня действительно любишь, то подождешь сколько надо.
- Что мне еще остается делать?..
Чем дальше они углублялись в саванну, тем громче гремела слава о деяниях
мудрой и справедливой Анаун, при помощи своих женских чар и своей бормотухи
правившей целым краем.
В одной из деревушек, давшей им приют, Лилечка неосмотрительно призналась,
что как раз и является той самой долгожданной внучкой Лизой, которой завещан
бабушкин трон, и теперь эта весть летела по саванне, далеко опережая наших
путников.
Хвост убитого льва - доказательство своего геройства - Цыпф использовал
для того, чтобы отгонять мух. Вожди арапов теперь разговаривали с ним как с
равным. Особенно вырос Левкин авторитет после того, как от нечего делать он
сочинил балладу о собственном подвиге - на местном языке, конечно.
Ради красного словца некоторые факты пришлось, естественно, приукрасить.
Теперь он сражался уже не с колченогим и полуслепым калекой, а с царем всех
львов, у которого на каждой лапе было не четыре когтя, а четыре раза по четыре.
Да и убит чудовищный зверь был не из пистолета, а голыми руками в честном
поединке. Сначала Левка пальцем выдавил ему глаз, способный видеть все, что
происходит в дальней дали, под землей и за небесным сводом, а затем разорвал
пасть, в которой могла свободно поместиться антилопа-ориби. После того как лев
издох, из его чрева целыми и невредимыми вышли двенадцать прекрасных девушек,
проглоченных накануне.
Певцом Левка был не ахти каким, но арапы слушали его раскрыв рты и затаив
дыхание. К сожалению, местное население еще не доросло до понимания юмора, а
тем более самоиронии, поэтому неудивительно было, что непосредственно после
окончания баллады женщины начинали расхватывать своих детишек и разбегались кто
куда.
Цыпф и Лилечка находились еще на дальних подступах к деревне, в которой
правила Анаун, когда их встретил почетный эскорт, состоявший из полусотни
воинов с копьями, щитами и барабанами.
После того как гостям воздали почести, от которых у них заложило уши и
зарябило в глазах, были поданы роскошные носилки, обычно употребляемые только в
погребальных процессиях. Таким образом наши путешественники избавились от
постылой необходимости по десять-двенадцать часов в сутки переставлять
натруженные ноги, зато на них навалилось тяжкое бремя всеобщего раболепия.
Отныне Цыпф и Лилечка не могли ни поесть спокойно, ни подурачиться, ни отойти
по нужде в сторонку - за каждым их движением следили десятки пар восхищенных
глаз.
Правительница Анаун встретила их на пороге своей хижины, имевшей в отличие
от остальных деревенских построек не одну, а сразу четыре островерхие крыши.
Лева Цыпф, уже давно раздираемый любопытством, даже привстал на носилках,
чтобы получше рассмотреть легендарную женщину.
Честно говоря, считать Лилечкину бабушку красавицей могли только по-детски
наивные и невзыскательные туземцы. Это была пожилая женщина богатырского
телосложения с топорным лицом лешего, но с добрыми глазами Бабы-Яги. На ее
седой макушке косо сидел головной убор вождя, представлявший собой пышную
композицию из птичьих перьев, звериных хвостов и раковин каури. Судя по тому,
что Анаун все время поправляла это великолепие, носить его слишком часто было
не в ее привычках.
Одета правительница была просто: в серенький халатик больничного типа,
перепоясанный неброской кастильской шалью, да в плюшевую кофту примерно
шестидесятого размера, вышедшую из моды еще до рождения Лилечки. Наряд
завершали стоптанные комнатные тапочки.
Вслед за Анаун шла свита, состоявшая преимущественно из тучных, в пух и
прах разодетых чернокожих красавиц, кожа которых лоснилась от хорошей жизни.
Когда правительница заговорила, все они рухнули ниц и сразу стали похожи на
стадо сытых тюленей, отдыхающих на лежбище где-нибудь в районе Камчатки.
- Где же ты, рыбка моя, пропадала? - произнесла Анаун мягким певучим
голосом, словно предназначенным для исполнения русских народных песен. - Я ведь
за тобой гонцов раз десять, наверное, посылала. Говорят все в один голос, что
ты как в воду канула. Золотые горы за свою внученьку сулила, да все напрасно.
Видать, далече тебя от родного дома носило?
- Долго рассказывать, бабушка, - ответила Лилечка, соскакивая с носилок.
- Ну иди, я тебя, милая, расцелую! - раскрыла объятия Анаун.
Когда долгие взаимные лобзания окончились (бабушка целовала внучку главным
образом в лобик и макушку, а та ее во все три подбородка поочередно), старшая
представительница рода Тихоновых умильно спросила:
- Небось, скучала по мне?
- Ясное дело, скучала.
- Каждый день?
- Ну не каждый, - призналась Лилечка, - но часто.
- Штаны, значит, теперь носишь? - Бабушка критически осмотрела внучку.
- И штаны ношу, и пистолет. А посмотри, какое белье на мне. - Она
расстегнула рубашку, демонстрируя лифчик будетляндского происхождения.
- Не иначе как заграничный, - бабушка покачала головой не то с завистью,
не то с осуждением. - Я таких кружевов отродясь не видывала,
- И не увидишь, - рассмеялась Лилечка. - Их только лет через двести
научатся делать.
- Что же ты музыкальный инструмент не захватила? - поинтересовалась
бабушка. - Мы бы с тобой частушки спели. А не то тут скука кромешная... Аль
нести тяжело было?
- Инструмент наш, бабуся, за тридевять земель отсюда остался. Ничего, мы и
под барабан споем,
- А это кто с тобой? - Анаун перевела, наконец, взгляд на Леву Цыпфа,
сидевшего на высоких носилках, как петух на жердочке. - Важный такой, в
очках... На счетовода похож.
- Это мой друг, - ответила Лилечка несколько уклончиво.
- Хахаль, что ли? - не унималась бабушка.
- Ну как тебе сказать... - замялась внучка. - Между нами ничего нет, но он
мне нравится. Может, и обвенчаемся, если все нормально будет.
- А сейчас, стало быть, ненормально? - Бабушка поджала бесцветные губы.
- Ой, бабуся, ты просто не в курсе дела, - поморщилась Лилечка. - Живешь
тут... как медведица в берлоге. А в Отчине такое творится, что просто ужас
дикий! Ну только об этом потом. Не хочу себе настроение портить... Лева, иди
сюда! Познакомься с моей любимой бабусей.
- Анна Петровна! - необычайно широкий регистр голоса позволял королеве
саванны легко переходить с нежного сопрано на грубый бас.
Цыпф галантно чмокнул ее красную натруженную длань, протянутую для
рукопожатия и в свою очередь представился:
- Лев Борисович Цыпф.
- Ну на Борисовича, ты, положим, еще не тянешь, - сказала бабушка
несколько холодновато. - Пока в Левках походишь, а там видно будет. Сам-то из
каких будешь?
- Сирота. Родителей не помню, - смиренно объяснил Цыпф. - А родился скорее
всего в Талашевске.
- В Талашевске этом спокон веку толковых ребят не водилось, - вздохнула
бабушка. - Пьешь, небось, горькую?
- Как раз и нет! - заступилась за своего дружка Лилечка. - Он, бабуся,
знаешь какой умный! Тысячу книжек прочел. И все языки знает.
- Не может быть! - удивилась бабушка, - И тарабарщину тутошнюю тоже?
- А как же! - Лилечка ободряюще погладила Цыпфа по голове. - Испытай,
ежели не веришь.
- Пусть тогда скажет этим сучкам черномазым, чтобы не валялись задницей
кверху, а бежали в горницу угощение гостям дорогим подавать.
Задача была несложная, и Лева Цыпф постарался лицом в грязь не ударить, но
его энергичная команда возымела действие только после того, как по совету Анны
Петровны он добавил, что обращается к коленопреклоненной челяди от лица их
милостивой и милосердной госпожи.
Вновь ударили барабаны, празднично разодетая публика, окружавшая дом
королевы, пустилась в пляску, а прислуга поволокла в трапезную глиняные кувшины
с бормотухой и кислым молоком, деревянные подносы с горячими закусками, корзины
с фруктами и стопки свежих лепешек.
Бабушка, обняв Лилечку и Цыпфа за плечи, провела их под своды своего
сумрачного и прохладного жилища, где трогательные салфеточки, фарфоровые
слоники и ширпотребовский хрусталь соседствовали с парадными щитами,
ритуальными масками и звериными шкурами.
Глинобитный пол был сплошь устлан коврами - и кастильскими, тонкой
мавританской работы, и местными, грубыми, зато необычайно пестрыми, и
войлочными татарскими паласами. Но жемчужиной этой коллекции было жаккардовое
изделие Талашевской текстильной фабрики. Этот ковер, некогда украшавший
тамошний Дом культуры, носил название "Дружба народов". На нем были изображены
три женщины разного цвета кожи - белая, черная и желтая. Соединив руки, они
вздымали над собой голубя мира, больше похожего на рахитичную курицу.
Самые почетные места располагались вокруг этого самого сомнительного,
голубя. Анна Петровна, кряхтя, присела первой и похлопала рукой по ковру,
приглашая гостей последовать ее примеру.
- Уж не обессудьте, - сказала она при этом. - Стульев не держим.
Привыкайте.
- Бабуся, ты меня за кого-то другого принимаешь, - сказала Лилечка не без
бахвальства. - Ты про неудобства говоришь, а я к кошмарным бедам давно
привыкла. Меня, между прочим, и на кол сажали, и на горячей сковороде плясать
заставляли, и в райской речке топили, и в ад кромешный затаскивали.
- Бедненькая ты моя, кровинушка ты моя единственная, дите неразумное! -
запричитала бабушка. - Да кто же это посмел так над тобой изгаляться? Ты мне
только словечко шепни, я на него своих сатаноидов черных напущу! И дня не
пройдет, как его поганая шкура на нашем заборе сушиться будет!
- Верю, бабуся, - кивнула Лилечка, косясь на приготовленное угощение. - Но
об этом чуть позже. Зачем аппетит портить?
- А ведь и верно, - спохватилась бабушка и взмахнула костяной дубинкой,
которую украшал пышный султан из человеческих волос. - Вы, чай, голодные. Как
говорится, начнем, благословясь.
Все участники пира, до сих пор находящиеся на ногах, присели и стали
хватать первое, что подворачивалось им под руки. Предпочтение отдавалось
сосудам для хранения жидкости. Сразу запахло худо сваренной и плохо очищенной
сивухой.
- Ешьте, детки, - Анна Петровна стала подтягивать к себе подносы и
корзины. - Сил набирайтесь. Мяска хотите?
- Не отказался бы. - Лева сглотнул слюну и раскрыл свой перочинный нож. -
Это свинина или говядина?
- Еще лучше! - похвалилась гостеприимная хозяйка. - Молодая мартышка. Тебе
ребрышко или лапку?
Лилечка, заметив, что Лева впал в некоторое замешательство, немедленно
пришла ему на помощь.
- Мы этого мяса так недавно наелись, что даже глядеть на него не можем.
Вот рыбки бы с удовольствием попробовали. Вон там что, рыбка?
- Почти. А на самом деле молодые крокодильчики. Минтаю не уступят. Филе
нежное и костей почти нет.
- С тобой, бабуся, все ясно, - констатировала Лилечка. - Мартышки,
крокодильчики... А змей или скорпионов сегодня в меню нет?
- Вот чего нет, того нет, - призналась бабушка. - Из насекомых одна
саранча имеется. Сама, между прочим, вялила.
- Саранчой нас не удивишь. В Отчине саранчой собак кормят. Ты бы нас,
бабуся, чем-нибудь людским угостила. Вспомни, какой ты борщ умела готовить. А
кашу гречневую! А пироги с капустой!
- Я бы сготовила. Если бы вы капусту, свеклу и гречку с собой принесли, -
обиделась Анна Петровна. - Не угодишь на вас... Тут, между прочим, огородов
нет. И никакого скота домашнего, кроме коров. А их есть не полагается. Вот и
приходится всякими гадами питаться. Хорошо еще, если корешок какой-нибудь
откопаешь... Нечего вам здесь кочевряжиться. Ешьте, что дают.
В конце концов порядочно проголодавшаяся Лилечка остановила свой выбор на
лепешках с диким медом, печенных в золе бананах и черепаховом мясе, тушенном
прямо в панцире. Цыпф кроме этого отдал должное сырам, круглым и твердым, как
булыжник, и какому-то странному кушанью, с вида похожему на манную крупу. По
его словам, это была та самая "манна небесная", которой в Синайской пустыне
питались сыны Израилевы.
- Запивать чем будете? - поинтересовалась заботливая бабушка. - Только
сразу предупреждаю, бормотухи я вам не дам, и не просите даже. Я в нее для
забористости помет летучих мышей добавляю и ягоды дурника. Арапам от этого одна
только польза, а деликатный человек и здоровья может лишиться. Вы лучше молочка
попейте.
- Ой, бабуся, обрыдло уже это молоко, - скривилась Лилечка.
- Тогда я вас чем-то другим угощу, - оживилась Анна Петровна. - Специально
для этого случая берегла.
Из отдельного кувшинчика она разлила по глиняным плошкам что-то черное и
густое, как нефть.
- Что это такое? - Лилечка с подозрением глянула на странный напиток.
- Попробуй, сама догадаешься, - лукаво усмехнулась бабушка.
- А не отравлюсь?
- Ты что, милая, бабушке своей не доверяешь? Пей, пей, потом спасибо
скажешь!
- Тьфу, ну и гадость! - Лилечка с трудом удержалась, чтобы не выплеснуть
содержимое плошки прямо на ковер. - Ты что, полынь пополам с навозом заварила?
- Дурочка, это же кофе! - принялась успокаивать ее Анна Петровна. - Причем
натуральный. Уж я-то его в свое время вдоволь попила. Килограмм зерен шесть
рублей стоил. Да и то по большому блату. Я эти зерна сама жарила, а потом
молола. А недавно гляжу, кустик растет и точно такие же зерна на нем, только
чуть помельче. Понюхала - запах вроде бы похожий. Вот и пью сейчас каждый день
кофе за завтраком, как барыня какая-нибудь.
- Бабуся, да его же пить просто невозможно! Прямо желчь змеиная!
- Что ты понимаешь, дите неразумное! Его турецкие султаны и английские
лорды пили! А если тебе горько, так с медом попробуй.
- С медом уже более-менее, - согласилась Лилечка, заев малюсенький глоток
кофе черпаком меда. - Но я лучше так меда поем, без ничего.
Цыпф, к кофе тоже непривычный, но много слышавший о полезных свойствах
этого напитка, мужественно выдул свою плошку, даже не прибегнув к помощи меда,
чем сразу укрепил свой авторитет в бабушкиных глазах.
- А из каких ты, интересно, Цыпфов будешь? - поинтересовалась она
доброжелательно. - Один, помню, на базаре заготовительным ларьком заведовал. Но
у того, кажись, одни дочери были. Другой в больнице насчет внутренних болезней
принимал. Он мне однажды посоветовал запор календулой лечить. И знаете -
помогло. Но тот не Борисом звался, а Иосифом.
- Ничего не могу сказать определенного, - смутился Лева. - Родню свою не
помню абсолютно.
- Бедняга... - посочувствовала Анна Петровна и кивнула затем на Лилечку,
деликатно копавшуюся ножиком в мешанине из мяса, потрохов и недозрелых яиц,
наполнявших панцирь черепахи. - Она ведь тоже без отца и матери росла. Сама я
ее воспитывала. Самой, видно, и замуж отдавать придется.
- Ой, бабуся, с этим делом я как-нибудь и без тебя справлюсь, - Лилечка
принялась облизывать свои пальчики. - Мы к тебе совсем по-другому вопросу. И,
между нами говоря, очень важному...
- Жизненно важному! - добавил Цыпф со значением.
- Для меня, внученька, все твои вопросы жизненно важные. Уж рассказывай,
не стесняйся.
- Бабуся, пойми, это не мой вопрос. То есть, конечно, и мой тоже, но
вообще-то он касается всего человечества. И кастильцев, и степняков, и арапов,
и даже киркопов, которых осталось совсем немного. Спасать надо человечество,
пока не поздно.
- Страсти-то какие ты говоришь, - сказала бабушка, макая в мед лепешку. -
Оно, как я заметила, завсегда так бывает. Кто свои собственные дела обделать не
может, тот спасением человечества занимается. Вы оба сначала сопли утрите,
семью создайте, детей заведите, добро наживите, а уж потом спасайте, кого вам
заблагорассудится. Хоть киркопов, хоть бегемотов, хоть мартышек лесных.
- Бабушка, ты ничего не поняла, - Лилечка решительно отодвинула от себя
все блюда, подносы и плошки. - Мы сюда не по своей прихоти явились, а по
распоряжению серьезных людей. Сами они в другие страны точно по такому же делу
отправились. Кто в Степь, кто в Кастилию... Выслушай нас и не перебивай,
пожалуйста. Мы на твою помощь сильно надеемся. Но если с тобой вдруг не
получится, то к другим вождям обратимся. От деревни к деревне пойдем, как
нищие. Пусть тебе стыдно будет.
- Молодец, внучка, - аппетит пропал уже и у бабушки. - Уела старуху. Я
ведь в этой глуши и забыла, какие времена нынче настали... Может, так оно и
нужно, чтобы яйца курицу учили. Особенно если у курицы мозги высохли... Так и
быть, послушаю я вас. Начинайте свой сказ... Вы сумасшедшие, - сказала бабушка
после того, как Цыпф не без помощи Лилечки изложил ей план эвакуации
человечества в Эдем. - Не знаю, как другие, а арапы с вами не пойдут. Не тот
это народец. Я не говорю, что они круглые дураки. Но они совсем другие. И
живут, и мыслят иначе, чем мы. День прошел, и слава Богу. А что завтра будет
или вообще неизвестно через какой срок, их как бы совсем не касается. Знаете,
как про русского мужика говорили? Пока гром не грянет, он не перекрестится. А
арапы и подавно. Да они и понятия никакого про Эдем не имеют. У арапов боги
такие же пастухи, как они сами, только коровами владеют не простыми, а
небесными. Вы про это на всякий случай запомните, может, и пригодится. Дуться
на меня не надо. Если уж вы так хотите, я всех более или менее авторитетных
вождей здесь соберу. Пусть они вас послушают и сами ответ дадут. Но только для
этого предлог нужен. Очень убедительный. Вы не против, если я объявлю, что ищу
для внучки жениха? Уж на такую-то приманку все блудодеи черномазые сбегутся, у
которых больше сотни коров имеется.
- Скажу прямо, что меня такой вариант не совсем устраивает, - произнес
Лева таким тоном, словно не манны небесной только что откушал, а по ошибке
собачьей шерстью закусил.
- Да ты, милок, не беспокойся, - заверила его Анна Петровна. - Мы женихам
такой конкурс устроим, какой и в духовной семинарии не бывает. Ни один не
справится.
- Ну про это мы уже слыхали, - процедил Лева. - Выпить кувшин бормотухи,
обыграть невесту в шашки, а затем трижды подряд ублажить ее женское естество.
Как правило, все претенденты пасуют на последнем испытании.
- Где это ты такую глупость услышал? - Анна Петровна нахмурилась. -
Небось, в мой огород камушек? Я хоть гостей и уважаю, да охальников не терплю.
Ты думай, прежде чем говорить.
- Извините, - выдавил из себя Цыпф. - Лично вас я не хотел обидеть.
- То-то же! А сватовство мы по местным законам устроим. Чтоб потом
претензий не было. Невеста достанется самому сильному, смелому и выносливому.
Ты сам-то участие принять желаешь?
- Где уж мне... - Он покосился на возлежащего по соседству чернокожего
молодца, могучие руки и ноги которого были раза в два длиннее соответствующих
конечностей Цыпфа.
- А это, милок, уже другая забота, - сказала Анна Петровна
многозначительно. - Сам ведь хвалился, что тысячи книг прочитал... Ну ладно,
допустим, это не ты хвалился, а внучка моя. А от кого она про то узнала, как не
от тебя? Так вот, если ты действительно человек ученый, должен знать, что
мозговитый да ушлый слабак одолеет любого придурковатого силача. Только робеть
заранее не надо. Про Давида и Голиафа слыхал? А про Одиссея и чудище
одноглазое? В крайнем случае про Кота в сапогах и великана-людоеда?
Цыпф, сраженный не только близкой перспективой потерять возлюбленную, но и
внезапно прорезавшейся бабушкиной эрудицией, подавленно молчал, и Лилечка
поспешила успокоить его.
- Не переживай, - прошептала она в Левкино ухо. - Уж если дело до
шашечного турнира дойдет, меня здесь никто не обыграет. Я хоть бабусе и уступаю
немного, но в дамки с пятого хода попадаю...
Как вскоре выяснилось, уже изрядно поднадоевшие уроженцам Отчины местные
барабаны были предназначены не только для того, чтобы задавать ритм танцорам,
но и для передачи на дальние расстояния вполне конкретных сообщений.
Не прошло и нескольких часов после окончания пира (бабушка измеряла время
при помощи огромных водяных часов, вмещавших не меньше десяти ведер), как
барабаны загудели, рассылая по всем соседним деревушкам весть, что мудрая и
грозная Анаун согласна отдать свою внучку в жены любому вождю или сыну вождя,
который в честной борьбе одолеет всех других претендентов. Приманкой для
женихов была не только, невеста сама по себе (слава о ее писаной красоте,
белокожести и пышных формах уже успела широко распространиться в саванне), но и
обещанное за ней богатейшее приданое: две сотни голов скота, двенадцать
сундуков с носильными вещами, столько же чугунных котлов, сотня серебряных
реалов и пятьсот советских рублей мелкой монетой.
Едва только барабаны, сообщившие эту новость, так сказать, из первых уст,
умолкли, как вдали послышалась еле слышная виртуозная дробь, в точности
копировавшая подлинник. Такой вид связи, конечно, уступал телеграфу и телефону,
но превосходил все то, что имелось нынче в этой области у соседей.
Вскоре со всех концов саванны потянулись знатные гости. Они ставили свои
походные шатры там, где считали удобным, и в конце концов заняли изрядную часть
общинного пастбища да вдобавок еще распугали стада полудиких коров, славившихся
в основном размерами своих рогов, а отнюдь не удоями.
По этой причине состязания женихов решено было начать незамедлительно, не
дожидаясь явки самых дальних или самых медлительных претендентов.
Маленькая винокурня, устроенная Анной Петровной в потайном месте (хотя и
была она здесь почти что неограниченной самодержицей, но глубинный,
подсознательный страх перед карающими органами изжить в себе так и не смогла),
все это время действовала безостановочно.
В котлы, под которыми горело жаркое пламя, наливали брагу, заранее
приготовленную из размолотого зерна диких злаков. Каждый котел вместо крышки
накрывался тазом, полным холодной воды. Этиловый спирт, куда более летучий, чем
вода, конденсировался на днище этого таза и горячим дождиком стекал в другой
таз, меньшего размера, установленный на специальном треножнике выше уровня
кипящей браги. Над мутным, дурно пахнущим полуфабрикатом колдовала сама Анна
Петровна - сначала при помощи угольного фильтра очищала его от сивушных масел,
а затем облагораживала одной ей известными добавками.
Перед началом работы каждому винокуру вставляли в рот кляп, намертво
зафиксированный сыромятными ремнями, похожими на конскую сбрую. Делалось это
отнюдь не по причине крохоборства, а исключительно ради поддержания
работоспособности персонала и недопущения несчастных случаев на производстве.
Арапы, вне зависимости от пола и возраста, были падки на алкоголь, как мухи на
патоку, а захмелев, все время норовили упасть в котел с кипящей брагой или
причинить себе какое-нибудь иное увечье.
В назначенный час претенденты на руку, сердце, тело и богатство Лилечки
собрались на специально отведенном для этого мероприятия плацу, расположенном
вне пределов частокола, окружавшего деревню. Анна Петровна заранее
позаботилась, чтобы здесь были представлены все наиболее влиятельные кланы
Лимпопо.
Дабы до предела разжечь честолюбие претендентов, им предварительно
позволили полюбоваться Лилечкой (так сказать, продемонстрировали товар лицом),
восседавшей в роскошных носилках из эбенового дерева. Ради такого случая
бабушка обрядила внучку в свои лучшие вещи. Несколько эклектичный, хотя и не
лишенный шарма наряд невесты состоял из шитого золотом и мелкими жемчугами
платья кастильской придворной дамы, чересчур тесного и в груди, и в заду;
шляпки с огромными искусственными цветами, купленной юной Анечкой Тихоновой в
сорок пятом году на привокзальной толкучке; слегка тронутого африканской молью
норкового манто и туфлей-лодочек, таких просторных, что Лилечка боялась
пошевелить ногой.
Суровые воины саванны, привыкшие в любой обстановке сдерживать свои
чувства, встретили появление невесты гробовым молчанием. (Точно так же они
отреагировали бы на внезапное нападение взбешенного буйвола или на долгожданный
восход неизвестно куда пропавшего солнышка, до сих пор числившегося в ранге
великого божества.) Однако то, как трепетали их широкие ноздри, как высоко
вздымались мускулистые груди и как сверкали глаза, лучше любых слов говорило,
что ради обладания таким роскошным призом любой из претендентов не пожалеет ни
сил, ни здоровья, ни самой жизни.
Лева Цыпф, затерявшийся в общей шеренге женихов, сразу заскучал. За
полчаса до этого его раздели догола, позволив оставить только башмаки, обрядили
в головной убор из перьев и дурацкий передник, едва скрывавший мужское
достоинство, но оставлявший открытыми ягодицы, и с ног до головы разрисовали
замысловатыми узорами. Затем он получил тяжелое копье, не менее тяжелый щит и
был вынужден присоединиться к толпе людей, абсолютно чуждых ему по физическим
кондициям, мировоззрению и образу жизни.
Цыпф до сих пор абсолютно не представлял себе, каким манером он сможет
превзойти в смелости, выносливости и силе этих прирожденных воинов, для которых
поединок со львом был обычным делом. Если Анна Петровна и имела какие-то планы,
обеспечивающие победу, то с Левой она этими планами не делилась. Более того, в
последнее время туземная королева будто бы стала избегать земляка, предпочитая
находиться в обществе арапских вождей.
Да и Лилечка, неприступная и величественная, как Клеопатра во время своего
римского триумфа, что-то не баловала сегодня Леву своим вниманием. По крайней
мере, она даже ни разу не взглянула в его сторону.
Короче, Цыпф ощущал себя обманутым и брошенным, а путешествие в Лимпопо,
на которое возлагалось столько надежд, представлялось ему сейчас как роковая
авантюра.
Перед началом состязания претенденты долго ублажали духов, ответственных
за удачу и воинскую доблесть. Действо это заключалось в нестройных, но истовых
песнопениях, диких прыжках и подбрасывании кверху пригоршней птичьего пуха.
Многочисленные зрители бурно поддерживали свои креатуры и с неодобрением
косились на Леву, демонстративно игнорировавшего религиозные чувства арапов.
Затем колдун, попорченный звериными зубами и согбенный долгой жизнью,
огрел каждого из претендентов ритуальной костяной дубинкой, что означало
благословение. Для привычных к телесной боли туземцев это было равносильно
нежному шлепку, а у бедного Цыпфа едва не подкосились ноги. После такой
прелюдии его вера в победу, и до этого почти эфемерная, обратилась в абсолютный
нуль.
А между тем сигнал к началу первого тура состязаний, в ходе которого
предстояло определить наиболее сильных в физическом плане претендентов, был уже
дан.
Поперек плаца установили несколько рам, на которых были натянуты шкуры
бегемотов, выдубленные солнцем и корой валлонового дуба до твердости брони.
Воины приближались к этим мишеням почти вплотную и с короткого расстояния
метали свои ассегаи. Чувствовалось, что это упражнение хорошо им знакомо. Шкуры
гудели от могучих ударов под стать сигнальным барабанам, но только каждое пятое
или шестое копье прошивало цель насквозь. Счастливчики отходили в одну сторону,
неудачники в другую, но никто из них не смел открыто выразить свои чувства.
Уже в самом начале состязания Леву бесцеремонно оттерли в задние ряды, и
когда, наконец, наступил его черед метать копье, все шкуры превратились в
решето. Горбатый колдун, тот самый, что едва не оглушил Леву дубинкой, заметив
замешательство своего бледнолицего крестника, подмигнул ему бельмастым глазом и
знаком велел вынести свежую мишень.
В отличие от других она была какая-то пегая да вдобавок еще сильно воняла
плесенью. Леву это нисколько не удивило - он привык, что в любой лотерее
злодейка-судьба наделяет его только никуда не годными отбросами.
"Будь что будет", - подумал он и, разбежавшись, послал копье прямо в центр
мишени. Сразу после броска Лева отскочил в сторону, не без основания полагая,
что срикошетившее о шкуру копье может причинить ему тяжкие увечья.
Однако подобного конфуза не случилось, и, к вящему удивлению Цыпфа,
наконечник копья, формой и размерами похожий на римский меч-гладиус, ушел в
шкуру почти на половину своей длины. Запахло уже не плесенью, а настоящей
гнилью.
Лева еще не успел по-настоящему обрадоваться своему успеху, а горбатый
колдун уже вновь огрел его дубинкой, но на этот раз ласково, по заднему месту.
Это означало, что еще один претендент успешно прошел испытание.
Впрочем, подвиг Цыпфа никого особо не удивил - в очередной тур вышло не
менее двух десятков человек, но уж это были богатыри из богатырей.
Перед началом состязания на выносливость вперед важно выступила Анна
Петровна и объявила, что жалует каждого силача кувшином какой-то особой
бормотухи, делающей из гиены льва, из мальчика - мужчину, а из мужчины
неутомимого и неустрашимого демона.
Эта весть была встречена хоть и сдержанным, но ликованием. Ко всем без
исключения участникам второго тура приблизились девушки с объемистыми глиняными
кувшинами, которые немедленно были опорожнены до дна.
Лева понял, что это конец, но отказаться не посмел. Обычно он становился
бухим уже после трехсот-четырехсот грамм любого алкогольного напитка, крепостью
превышавшего тридцать градусов, а в кувшине, судя по всему, плескалось не
меньше литра.
- Пей, - на ломаном русском языке произнесла девушка. - Госпожа велела.
Иначе холостым будешь.
Заранее ожидая, что омерзительное пойло обожжет ему рот. Лева сделал
первый глоток и от неожиданности едва не поперхнулся - в кувшине была вода! Со
странным привкусом и еще более странным запахом, но, несомненно, вода. Леву
давно уже мучила жажда, вызванная суетой и треволнениями этого дня, поэтому
прохладный напиток пришелся как нельзя кстати.
Напившись, Лева сразу ощутил прилив сил, а главное - уверенность в этих
силах. Ситуация уже не казалась ему такой безысходной. Надо было только
выдержать соревнование на выносливость, а уж в своей смелости он сейчас
почему-то не сомневался.
И вот вновь застучали барабаны. На этот раз их сопровождали какие-то
неизвестные Цыпфу музыкальные инструменты, издававшие высокие, тревожные звуки.
Воины без промедления начали свой танец, представлявший нечто среднее между
конвульсиями буйно помешанных и упражнениями каратистов.
Ритм, вначале медленный и как бы вкрадчивый, постепенно ускорялся. Многие
зрители не выдержали искушения и тоже пустились в пляс. Даже горбатый колдун
неуклюже вертелся на одном месте, похожий на краба, которому отдавили клешню.
В отличие от соперников Лева не испытывал от танца никакого удовольствия.
Для него это была неприятная и тяжелая повинность. От ритма он старался не
отставать, но силы попусту не транжирил. Его танец скорее напоминал бег на
месте, чем прыжки. И тем не менее в очередной раз отрываясь от земли, он считал
про себя: "Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два..." На трехсот десятом
прыжке Лева внезапно заметил, что у него осталось не больше семи-восьми
соперников. Остальные претенденты уже успели принять лежачее или сидячее
положение, хотя их тела продолжали дергаться в такт зажигательной музыке. Пяля
в пространство осоловелые глаза, они бормотали что-то невразумительное, короче
говоря, представляли собой типичных клиентов медвытрезвителя. (К сожалению, до
такого вида коммунальных услуг в далеком от цивилизации Лимпопо еще не
додумались.)
"Вот кому хорошо, - с завистью подумал Лева. - И невеста им уже не нужна,
и предстоящее состязание на смелость не волнует".
До пятисотого прыжка Цыпфу осталось совсем немного, но тут барабаны
оборвали свою дробь. Умолкли и маримбы, эти ксилофоны Черной Африки.
Лева дышал, как запаленная долгой скачкой лошадь, хорошо еще, что пену изо
рта не пускал. У него дрожали не только ноги, но и руки, голова и вообще все
нутро. Раз и навсегда он возненавидел все на свете танцы, как народные, так и
классические.
Испытание на выносливость выдержали пять человек - один белый и четверо
черных. Лева, конечно, проскочил дуриком, но этих четверых можно было смело
посылать в космос, спускать в жерло действующего вулкана и безо всякой
тренировки выставлять на двенадцатираундовый бой против чемпиона мира по боксу
Кассиуса Клея. Еще оставалось неизвестным, в чем именно состоит заключительное
испытание, но можно было не сомневаться, что эти четверо в нем не сробеют. Лева
вновь тихо запаниковал.
Тем временем колдуны в масках, изображавшие духов смерти, вынесли на
середину плаца пять плетеных конусообразных корзин. Горбун исполнил вокруг них
довольно непристойный танец, вдоволь повалялся в пыли, а затем с обезьяньими
ужимками сорвал крышки.
В наступившей тишине яственно раздалось многоголосое зловещее шипение. Из
корзин разом поднялись пять узких змеиных головок. Их пасти были широко
раскрыты, демонстрируя ядовитые клыки, а в глазах горела древняя ненависть ко
всем двуногим, четырехногим и крылатым тварям. Характерная расцветка змей -
темно-бурая спина и грязно-белое брюхо - свидетельствовала о том, что это были
так называемые черные мамбы, самые опасные гады саванны, укус которых смертелен
даже для зебры.
Замысел устроительницы состязаний стал ясен. Для того чтобы доказать свою
смелость, нужно было всего-навсего схватить змею рукой.
Откуда-то вновь появился горбатый колдун. На веревке он тащил лохматую,
неказистую собачонку, жалобно скулившую в предчувствии беды. Это была
одновременно и жертва богам, и тест на проверку агрессивности змей.
Как ни сопротивлялась бедная псина, но колдун победил - ухватил ее за
шкирку и швырнул в сторону змеиной выставки. Собачка ловко приземлилась на лапы
и только хотела дать деру, как ближайшая мамба нанесла стремительный, почти
неуловимый для человеческого взгляда удар...
Секунд через десять собачка завалилась набок, потом перестал подергиваться
кончик ее хвоста, а спустя еще пару минут окончательно стихло и тихое
повизгивание. Публика тревожно загудела - как-никак она явилась на свадьбу, а
не на поминки.
Никто из участников заключительно тура, в том числе и Лева, не двигался с
места. И если на лицах воинов читались признаки растерянности (выйти с голыми
руками на змею для арапа было то же самое, что для уроженца Отчины стать на
пути несущегося железнодорожного состава), то человек, хорошо знавший Леву,
сразу догадался бы, что в его черепной коробке происходит интенсивный
умственный процесс.
"В чем же здесь фокус? - думал он. - Не могу поверить, чтобы Анна Петровна
хотела моей смерти. Змея может стать безвредной, если израсходует весь запас
своего яда. Но опыт с собачкой свидетельствует как раз об обратном. Иногда у
змей вырывают ядовитые клыки... Посмотрим повнимательнее... Нет, у всех пяти
штук клыки на месте. Что же делать? Соревноваться со змеей в реакции
бессмысленно. Я не мангуст. Дудочки для заклинания у меня тоже нет, хотя все
это сказки, змеи почти не способны слышать... А если это просто повод
прекратить борьбу? Восстановить, так сказать, статус-кво? Хоть бы предупредила
заранее, противная старушенция!"
Цыпф оглянулся по сторонам. Анна Петровна почему-то отсутствовала. Исчезла
куда-то и Лилечка. Девушка, напоившая Леву водой, делала какие-то жесты, явно
провоцирующие его на более близкое знакомство со змеями.
Слово опять взял горбун. В одной руке он держал флягу-колебасу, а в другой
-тонкий, как шило, нож.
Из его речи, чересчур витиеватой для арапа, можно было понять, что
испытание будет продолжаться только до тех пор, пока из фляги не вытечет вода.
Если за это время ни один из претендентов не попытается доказать свою смелость,
все они будут с позором изгнаны прочь, а мудрая Анаун назначит новые
состязания, но уже с другим составом участников.
После этого он проткнул колебасу ножом, повесил ее на тотемный столб и
вновь смешался с толпой.
И тогда Цыпф заставил свои ноги стронуться с места. Побуждения, двигавшие
им, были чрезвычайно просты: если Лилечка действительно любит его, то не
допустит такой глупой смерти, а если не любит, тогда и жить не стоит. Еще
поплачет она на его могилке! Еще пожалеет о своем коварстве!
Короче говоря, предпринятые Левой отчаянные действия были вовсе не
попыткой доказать свою смелость, а актом мести по принципу: вырву себе глаз,
чтобы у моей тещи зять кривой был.
Связываться со всеми змеями сразу Лева не собирался и поэтому выбрал самую
крайнюю в ряду, да и двигался-то он к ней не по прямой, а по дуге.
Публика заревела, приветствуя Леву. Что ни говори, а смелость среди арапов
ценилась почти так же высоко, как и богатство.
Змея, к которой приближался Лева, приняла боевую стойку - передняя часть
туловища приподнялась, голова откинулась немного назад, пасть раскрылась.
"Да она меня сама боится, - подумал вдруг Лева. - Это в саванне она
хозяйка, а здесь - пленница. Как только я подойду вплотную, она спрячется в
корзине. А тогда можно смело хватать ее за основание головы".
Струйка воды, изливающаяся из продырявленной фляги, заметно слабела. Надо
было спешить. Лева погрозил змее пальцем и сделал еще один шаг вперед, даже не
шаг, а шажок.
Укус в правую руку он почувствовал прежде, чем уловил движение змеи. Все
произошло так быстро, что, если бы мамба вздумала ужалить Леву в глаз, он,
наверное, не успел бы даже моргнуть.
Он инстинктивно отпрянул назад и тем избежал новой атаки. На тыльной
стороне запястья виднелись две аккуратные ранки - одна подле другой.
Ощущая во всем теле быстро нарастающую слабость, Лева двинулся в сторону
деревни. Ему хотелось умереть на глазах бессердечной Лилечки. Ему хотелось
умереть на глазах у ее подлой бабушки. В свой смертный час ему хотелось слышать
их покаянные рыдания.
Нет, он не будет проклинать их. Не стоит предаваться мелочным страстям на
пороге вечности. Он великодушно простит их обеих - и тихо скончается. Точно так
же поступали благородные рыцари, жертвовавшие жизнью ради прославления имени
своей дамы.
Кое-как доковыляв до тотемного столба, Лева ухватился за него и подставил
рот под иссякающую струйку воды. Несколько капель попало на язык, но он даже не
смог их проглотить - горло словно одеревенело.
"Сейчас я превращусь в бревно, - подумал Лева. - Укус мамбы вызывает
паралич всех мышц... Только бы не расслабились сфинктеры... Нужно умереть
мужчиной, а не засранцем..."
Лева мешком осел на землю, опрокинулся навзничь. Выглядел он в эти минуты
уже не человеком, а тряпичным манекеном.
Последнее, что он увидел, были бегущие к нему со всех сторон люди - воины,
зрит...
