Дмитрий Биленкин. Десант на Меркурий
сторінка №2
...спокаивала, нет. Он знал об этой особенностичеловеческой психики, знал давно. И уже много лет назад разработал для
себя безотказный, как он до сих пор считал, рефлекс страховки - целую
серию умственных упражнений, которые обязаны были подготовить его к любым
потрясениям. Но испытанная система не помогла - почему? Две ошибки подряд,
совершенно непростительные для психолога! Только ли потому, что переход
был слишком резким и обстановка чересчур новой?
Докопаться до истины никак не удавалось - вот это злило и раздражало.
Оставалось загнать эти размышления в подсознание и заняться совсем другим
делом. Тогда, быть может, ответ рано или поздно постучится сам. В старину
такой случай назывался озарением.
Но отвлечься чем-то совсем посторонним времени не было. Что ж, полумера
так полумера.
Полынов прошел в аппаратурную и, не зажигая света, щелкнул кнопкой. В
темноте призрачно засиял желтый шар психомодели. Полынов склонился над
ним. Для непосвященного объем шара представал головоломкой сотканных из
света римановых плоскостей, цветных узоров, усеянных голубоватыми
звездочками; все лежало внутри пульсирующих сфер. Видимого порядка в этом
сплетении не было, но для Полынова модель душевного состояния его друзей и
его самого была открытой книгой. Не глядя, на ощупь, он набрал на диске
нужное сочетание сигналов, и в желтоватой прозрачности шара шевельнулись
три тонкие, как нерв, кривые. Он подвел их ближе к сетчатой, изогнутой
парусом поверхности.
- Галлюционаторные кривые в норме, - пробормотал он, регулируя яркость.
- У Бааде она вообще вне всякой критики. Попробуем внести аретрин.
Как и ожидалось, после посылки нового сигнала кривые опали и почти
погасли.
- Попробуем так...
И он обрушил на модель ливень потрясений. Опасности, неожиданности, в
которых было все - блеск молнии, порыв урагана, прыжок тигра из зарослей,
зловещий бег цунами, - сотрясали шар. В нем закружилась метель голубых
звезд, подстегиваемая прыжками кривых; столкновение двух звездочек рождало
фонтанирующую вспышку; там же, где друг с другом соприкасались кривые, по
ним, как по нити электрической лампочки, пробегал ослепительный разряд.
Отчаяние, смелость, растерянность - весь спектр чувств в доли секунды
пробегал перед глазами психолога, вызывая в модели лавинные сдвиги
состояния, сотрясая самые основы духовного мира тех, чьи мысли, чувства,
воля, желания были запрограммированы в этом хаосе огоньков. Покорная
приказу Полынова, там разыгрывалась страшная игра: все беды, какими только
богата природа Земли, обрушивались на голову людей, от душевной стойкости
которых зависело сейчас покорение Меркурия.
Полынов не раз думал, каким жестоким оружием могла бы стать эта, пусть
не вполне совершенная и точная модель в руках интригана, завистника,
демагога или фанатика. Она наделила бы его безмерной властью, знанием
того, как поведет себя жертва в той или иной ситуации. Он сам пользовался
психомоделью лишь тогда, когда не оставалось другого выхода. Не из-за
ложной скромности, чуждой врачу, а из-за простой человеческой неловкости,
которую он испытывал всякий раз, следя за поведением шара. Той неловкости
и деликатности, которая категоричней любых запретов не позволяет честному
человеку подглядывать в замочную скважину. И еще всякий раз Полынова
охватывала робость: его пугала возможность вот так издали, свысока
наблюдать тайное тайн чужой жизни, расчлененное и препарированное по всем
правилам математики. Было в этом что-то нескромное и кощунственное.
Полынов остановил сумятицу сигналов. Все замерло в шаре, лишь некоторые
звездочки еще трепетали, как биение взволнованного сердца. Полынов
приблизил лицо. Свет, льющийся из шара, грубо подчеркнул хмурые морщины
лба, плотно сжатые губы. В расширенных зрачках дрожали огоньки.
- Уф! - Морщины на лбу разгладились. Полынов с облегчением вздохнул.
Нет, если верить шару, самые свирепые бури по-прежнему не властны над ним
и его друзьями. Но почему же тогда...
Теперь он попытался смоделировать ситуацию, в которой они оказались все
трое, когда появился вал, и ситуацию, в которой очутились Шумерин и Бааде.
Состояние психики вначале он задал самое что ни на есть благоприятное.
Затем он повторил опыт, немного расстроив систему.
Результаты удивили его своей противоречивостью. В общих чертах все
совпадало - то, что было в действительности, и то, что моделировал шар. Но
только в общих чертах. И в первом и во втором случаях модель отказалась
повторить некоторые поступки, которые на самом деле люди совершали. Так,
она упрямо не хотела воспроизводить его, Полынова, ошибки. Она не давала
слепящему безмолвию равнины загипнотизировать людей так, как это было с
Шумериным и Бааде. Вообще смещениями модели гораздо больше управляла
логика, в них сильней, чем это было в действительности, проступал момент
критического анализа совершаемых поступков.
Этому могло быть два объяснения. Первое - несовершенство модели. Второе
- ей заданы были не все внешние раздражители. Последнее, впрочем,
требовало уточнения: абсолютно все воздействия нельзя было задать никакими
способами. Но благодаря компенсатору отсутствие некоторых второстепенных
факторов не могло существенно отразиться на поведении модели. Лишь бы
учитывались главные.
- Неужели я забыл что-то... - пробормотал Полынов.
Он вновь повторил опыт, на этот раз очень тщательно проверяя вводимые
данные. Тот же результат!
Тупик. Если что-то существенное было опущено, то оно могло скрываться
лишь в особенностях меркурианской обстановки. Значит, найти его мог только
человек.
Полынов выключил установку.
"Может быть, - подумал он, - все дело в неучтенном воздействии на мозг
электромагнитных полей Меркурия?"
Он уже было потянулся задать этот вопрос машине, но вовремя
остановился. Бесполезно. Все, что можно было просчитать, уже просчитано.
На Земле. Вся экранировка скафандров, вездеходов основана на этих
расчетах. Нет, нет, дорогой друг, ты уже начинаешь метаться. Нельзя так.
Прежде всего постепенность. Мираж или галлюцинации - вот что нужно
установить. А вдруг не то и не другое? Тогда как? Тогда трудно, очень
трудно.
Но хватит размышлений. Спать, спать - и побыстрей.
Через десять минут Полынов уже спал.
Ему приснился странный сон, который, однако, при всей своей внешней
нелепости как-то перекликался с явью.
Он очутился посреди равнины, поросшей белой травой. Один.
Над горизонтом висело солнце, такое же огромное, как на Меркурии, но
негреющее. Воздух тоже светился белесым фосфорическим светом; и Полынов
как будто знал, что трава потому и бела, что ее обесцветил воздух. Все же
он ни на секунду не сомневался, что он на Земле, а не на Меркурии. Он знал
также, что его ждет встреча с кем-то или с чем-то и встреча неприятная. Он
не знал, где она произойдет и когда, и хотел уйти, чтобы ее избежать. Ему
почему-то казалось, что для этого надо избегать теней, непроницаемых
черных теней, которые ширились, хотя предметов, которые могли бы их
отбрасывать, не было. Впрочем, и это его не удивляло, так оно и должно
было быть - крадущиеся тени на голой земле.
Он ускорил шаг (бежать не позволяла гордость), но как ни быстро он шел,
ноги несли его не прочь от теней, а наоборот, к теням, которые вырастали
на глазах и вставали по бокам гладкими стенами. И это напоминало бег по
лабиринту, по суживающемуся лабиринту, по лабиринту, готовому замкнуться,
если бы не солнце, которое не давало теням сойтись и с отчетливой
резкостью высвечивало каждую травинку. Он шел вперед, шел с мрачной
решимостью, и светящийся воздух вокруг понемногу собирался в складки над
головой, прозрачные вуалевые складки, которые опадали все ниже и ниже,
словно кто-то набрасывал сети. За пологом складок исчезло солнце, и только
тени стояли по бокам; их изгиб указывал, что сейчас будет поворот.
Он покорно свернул, и воздух над ним стал материей, парусиновым тентом
шатровой палатки. Тени исчезли. Сквозь парусину пробивались лучи солнца,
образуя на покатости радужный круг. Посреди палатки - она находилась в
ущелье, он этого не видел, но ощущал - стоял складной походный столик,
заваленный рулонами кальки и ватмана. За столом сидел человек в выгоревшей
старомодной ковбойке, с темным, круглым, морщинистым лицом, держал в руке
пиалу, дымящуюся чаем, и пощипывал редкую бородку.
- Вот вы и пришли, Полынов, - сказал человек. И Полынов узнал в нем
своего старого учителя биологии, но радости не испытал, скорее наоборот,
потому что в немигающих глазах старика не было зрачков. Полынов послушно
повиновался движению, которым тот показал ему на складной стул, сел
напротив учителя и стал ждать.
- Вы долго избегали экзамена, - сказал старик.
- Я был очень занят...
- Знаю. Люди все больше и больше становятся занятыми, и у них совсем не
остается времени думать. Тем более нужен экзамен. Ну, ничего, Меркурий
привел вас. Итак, первый вопрос: что есть небо?
- Небо? Это, это... масса воздуха, которая окружает...
- Думайте, Полынов, думайте. Самые сложные вещи - самые простые вещи.
Меркурий тоже окружает воздух, но есть ли там небо?
Полынов вдруг почувствовал себя студентом, который забыл шпаргалку.
- Другой бы билетик, - попросил он.
Учитель нахмурился и с состраданием взглянул на Полынова. Рулон
миллиметровки зашуршал, из него выползла змея, черная как уголь,
изогнулась вопросительным знаком. Ее агатовые, вбирающие свет глаза,
смотрели мимо Полынова. Учитель погладил змею. И только тут Полынов
заметил на змеиной коже рисунок - непонятные математические символы
образовывали формулы, странно знакомые, однако он не мог вспомнить, что
они обозначают.
- Вот другой билет.
Старик протянул листок бумаги. Полынов взял его. Листок был пуст.
- Здесь ничего не написано...
В ответ он услышал клекочущий старческий смех.
- Ха, ха, ха... Это будущее, Полынов, будущее! Его надо уметь прочесть,
надо уметь... Ладно, я вам помогу.
Он ткнул пальцем в листок. "Чем отличается земля от не земли?" - с
ужасом увидел Полынов.
- Земля от не земли... отличается тем, что... Но это же вопрос не по
специальности! Из высшей математики бы что-нибудь.
- Специалистов нет, - строго поправил экзаменатор. - Есть люди и есть
машины, понятно? - Змея согласно покачала головой. - К какому классу
разума вы принадлежите?
- Не знаю...
- Плохо, очень плохо. А все гипноз математики. Хорошо, пусть будет
вопрос по специальности: где возник человек?
- Согласно последним теориям, - радостно воскликнул Полынов, - центров
возникновения человека несколько! В Африке...
Змея тихо зашипела. Строй математических символов на ее коже изменился.
- Ах, Полынов, Полынов, лучший мой ученик! - горестно всплеснул руками
экзаменатор, покачивая головой, как маятник. - Вы совсем не думаете,
совсем. И вы забыли дома шпаргалку! ("Откуда он знает?" - спросил себя
Полынов.) Человек возник на Земле, понимаете? На Земле! Теперь еще вопрос:
зачем утро? Что такое ностальгия? О чем свидетельствует мираж? Почему
обезьяны не видят инфракрасных лучей?
Он сыпал и сыпал вопросами, рот его ширился зияющим провалом, вот уже
провал занял пол-лица...
- Знаю, знаю! - закричал Полынов, только затем, чтобы остановить
ужасное превращение.
С этим криком он и проснулся.
Теперь Бааде ни на минуту не упускал из виду шкалы приборов, следящих
за внешними условиями. Это не мешало ему умело лавировать между тенями,
которые множились и ширились по мере приближения к сумеречной зоне
планеты. Полынов думал, что поступать так инженера заставляет
предательская неразличимость предметов в тенях. Но вскоре он убедился, что
не только это.
Местность все более походила на горное плато. Почву испещряли борозды,
словно кто-то поработал исполинскими граблями. Камни, уже не гладкие, не
лакированные "пустынным загаром", а растрескавшиеся, угловатые,
потряхивали вездеход, и путешественники покорно подпрыгивали в своей
металлической скорлупке. Даже скафандр переставал быть удобной одеждой,
ибо при сильных толчках в нем обнаруживались какие-то острые углы, о
существовании которых они раньше не подозревали. Молочные жилы кварца,
похожие на брызги белил, еще более увеличивали сходство окружающего с
каким-то вполне земным нагорьем. Если бы не близкий, круто падающий
горизонт, если бы не фосфоресцирующая, деформирующая скалы мгла вокруг,
если бы не мохнатое солнце за спиной, иллюзия была бы полной.
- Миша был бы разочарован, - заметил Бааде, - почти земля. А, черт
(вездеход сильно тряхнуло)! - не заметил ямки... Сплошное предательство
теней...
- По-моему, не только теней...
- Да, тут очень трудно соразмерить расстояние.
Вездеход приблизился к границе темного пространства, в которое
причудливо вдавались языки света. Последние лучи солнца били из-за
горизонта, как прожектора. Они упирались в ночь, самую странную ночь,
которую когда-либо видели Полынов и Бааде: она высилась стеной черного
стекла, за которой, однако, не было тьмы. Там что-то тлело, что-то
пульсировало клубами зеленоватого дыма.
- Сейчас я покажу тебе фокус, - подмигнул Бааде, притормаживая машину.
Он откинул дверцу ящичка, покопался, вынул провод с лампочкой, приладил
концы провода к клеммам. Полынов заметил, что в миниатюрной лампочке
пряталась толстая, рассчитанная на большое напряжение спираль.
- Гляди, - предупредил Бааде.
Мотор взревел, машина дернулась, и в тот миг, когда она проскакивала
рубеж света и тени, лампочка ярко вспыхнула в наступившей вдруг темноте. И
тотчас погасла.
- Это что еще такое? - Полынов старался не выдать удивления.
- О, инженерное предвидение, не более! - смехом добродушного медведя
пророкотал Бааде. - Свет есть, темнота есть - где? На границе огромного
перепада температур. Термопара, не так ли? И вблизи электромагнитный
генератор - Солнце, верно? Четыре действия арифметики в уме, и я подбираю
лампочку, подключаю ее к корпусу и машиной замыкаю контакт, чтобы
позабавить тебя видом короткого замыкания. Меркурианского замыкания!
Полынов с уважением оглядел стенки тесной кабины. Вроде бы мягкая
обшивка, только и всего, но сколько же в нее вложено труда и ухищрений,
чтобы она выдерживала и жару, и холод, и радиацию, и электризацию,
оставаясь при этом удобной, незаметной.
- Так-то, - с удовлетворением отметил Бааде, перехватывая взгляд. -
Мы-то все предусмотрели заранее. Непробиваемая броня! - Он стукнул кулаком
по обшивке.
- Дважды два - четыре и никаких гвоздей...
- Что?
- Так, к слову. Следи лучше за дорогой, а то еще врежешься во
что-нибудь... нерасчетное.
Вездеход плыл в темноте, фарами высверливая в ней тоннель. И все же
темноты как таковой не было. Скорей она походила на мрак, пронизанный
излучением мощных ультрафиолетовых ламп, свет которых не столько виден
глазу, сколько чувствуется им. Прозрачная и вместе с тем мутная чернота, в
которой взгляд напряженно ищет зримый образ, ибо чует его присутствие, но
находит лишь утомление и разочаровывается в своей способности правильно
осведомлять мозг о происходящем.
Нечто подобное Полынов и ожидал встретить. Но чем больше он вглядывался
в темноту, чем пристальней всматривался в дорожку света, бегущую перед
машиной, тем больше недоумевал. Все было похоже и, однако, совсем не так,
как если бы они ехали по земле. И скалы не совсем те, и темнота не совсем
та, и свет не совсем тот. Но разница, в чем разница? Полынов отчаянно
пытался выразить словами это различие, но безуспешно. В окружающем
определенно были черты правдоподобного неправдоподобия, видимого сходства
и ощущаемого отличия. Как во сне. "Да, да, именно во сне! - обрадовался
психолог. - Когда краски, формы, цвет будто сыплются меж пальцев и
невозможно удержаться на грани реального. Благодатная почва для
возникновения галлюцинаций, что и говорить. Ну, ничего. В любом случае у
нас есть приборы, они-то уж не подведут".
Он глянул через плечо Бааде на экран телелокатора. Облизал внезапно
пересохшие губы. Мир на экране тоже выглядел чуть-чуть зыбким и
нереальным!
- Не очень-то хорошее изображение, - заметил он.
- Есть грех, - кивнул Бааде. - Локатор настраивали на Луне, учитывая
данные о Меркурии, сообщенные АМС, но немножко тумана осталось. Тут ведь
проблема не только в том, чтобы устранить помехи, айв том, чтобы
изображение оставалось привычным для глаза.
- Тут есть какое-нибудь противоречие?
- Еще какое! Наш глаз, к сожалению, несовершенный инструмент. Помню, я
участвовал в разработке новой системы цветного телевидения. Нам пришлось -
чтобы цвет выглядел совершенно натуральным - применить "мигающую
передачу". В то время мы уже отказались от электронного луча, да... Цвет
получился бесподобным, но многие стали жаловаться: нерезко. Хотя никакой
нерезкости и в помине не было! Что же ты думаешь? Пришлось переделывать,
идти на компромисс. Цвет стал хуже, зато на нерезкость уже никто не
жаловался.
- Значит, найти точное соответствие действительности...
- Что значит "точное"? Для кого точное? Пожалуйста, мы могли создать
телевизор, передающий все так же, как видит пчела. И пчелы не смогли бы
отличить цветок на экране от цветка на лугу. Но человек вряд ли был бы
доволен такой передачей... Если хочешь знать, это очень серьезная
проблема: как пропустить все ширящийся океан информации через каналы
человеческого восприятия.
- Как-то не замечал здесь больших трудностей...
- Хм! Представь себе, что все "органы чувств" корабля подключены к
органам чувств человека. Все эти радиотелескопы, просто телескопы,
нейтриноаппараты, счетчики электронов, счетчики мезонов, датчики магнитных
попей, датчики гравитационных полей и так далее и тому подобное, все эти
сотни, тысячи приборов. Что бы тут было с человеком, а?
- Он бы и секунды не выдержал.
- Не сомневаюсь. Вот почему от приборов мы получаем не все сведения об
окружающем мире, а только главные.
- А кто определяет, какие сведения в тех или иных условиях главные, а
какие нет? Люди?
- Конечно.
- Так.
Впереди, в сверлящем свете фар появилось белое пятно. Затем оно
превратилось в дорожку, усыпанную снегом, дорожку, которую ограждал мрак и
которую поворот руля вслед за лучами фар бросал то влево, то вправо.
- Замерзшие газы, - сказал Бааде.
В воздухе заклубились снежинки, взбитые гусеницами. Дорога шла под
уклон.
- Кстати, Генрих... Перед тем, как увидеть там, в пустыне, концертный
рояль, ты не думал о нем?
- Конечно, нет! Может быть, Шумерин?
- Нет, я его спрашивал.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Пока ничего.
Размышляя, следя за окружающим, Полынов непрестанно искал аналогии тем
чувствам, которые возбуждал пейзаж Меркурия. Они пришли не сразу, и
поначалу он их отверг, но вскоре опять вернулся к ним. Он вспомнил, какое
первое чувство вызвал в нем вид зала термоядерной электростанции. Чувство
растерянности: он никак не мог объединить увиденное в целостную картину.
Он видел ее всю целиком и в то же время не видел. Впечатление дробилось,
потому что внимание останавливалось и закреплялось лишь на привычном. Как
бы он описал тогда зал термоэлектростанции? "Беспрерывное мигание
огоньков, фантастическое переплетение каких-то спиралей, шахматная
разлиновка пола..." И так далее, все в том же духе. Это потому, что он не
знал назначения всего того, что его окружает. И еще: инженер уверенно,
скорым шагом вел его загадочными переплетениями, по узким проходам,
каким-то мостикам, а он едва поспевал, все время стараясь держаться
середины прохода, спотыкался и при всей своей осторожности налетал на
какие-то углы. "Все точно, - подумал Полынов. - Так же вели себя и другие
новички".
И еще воспоминание: выходя из здания, он шагает вроде бы в пустоту и
внезапно получает сильный удар от стеклянной двери, которую он не заметил.
"Снежная дорога" оборвалась. Ее обрезала каменная гряда. За ней что-то
блестело, будто зеркало.
- Осторожней, - предупредил Полынов.
Но Бааде и без того сбавил ход.
Поворот, еще поворот, - им открылась смоляно-черная гладь озера.
Противоположный берег нависал козырьками скал, ближний полого подходил к
неподвижной жидкости, слабо курившейся туманом.
- Это как понимать? - спросил Полынов.
- Так, как показывает термолокатор. А он показывает, что температура
почвы повысилась. Видимо, местный разогрев, растопивший газы. Но я хочу
предупредить, - Бааде повысил голос, - я хочу предупредить, что сейчас,
возможно, начнутся кое-какие пиротехнические эффекты.
- Какие же?
- На знаю. Но видишь, стрелка индикатора метнулась. Очевидно, на Солнце
произошла мощная вспышка, и теперь нас ждет электромагнитная буря.
- Она чем-нибудь грозит нам?
- Чем она может нам грозить, интересно? Эта возможность, мой друг,
просчитана. Боюсь только, что зрелище не будет слишком эффектным. Там, в
пустыне, оно выглядело жидковато. Замечаешь? Вокруг что-то затевается. Я
думаю, имеет смысл здесь сделать остановку, благо озеро все равно требует
исследования.
Бааде был прав: что-то менялось. Серия неуловимых переходов, которые
воспринимаются скорей чувством, чем разумом, подобно тем предвестникам,
которые на Земле предупреждают о первом порыве грозы тогда, когда воздух
еще тих и спокоен. Темнота словно линяла; в ней обнаружился подслой,
который просвечивал сквозь нее, как подкладка сквозь посекшуюся ткань.
Иногда из глубин темноты выплывали какие-то клубы черней самой черноты, но
они быстро таяли, уступая место полусвету.
Так длилось приготовление. Но сам покров ночи был отброшен сразу!
Полынов и Бааде дружно ахнули: с неба летели холодные и беззвучные молнии.
Озеро мигало ответными вспышками. Все осветилось, тени уничтожились.
Вершины скал полыхали голубоватым призрачным сиянием, которое трепетало,
будто раздуваемое ветром.
Над озером прыжком вдруг выгнулась зеленоватая дуга. Она повисела,
смыкаясь с собственным отражением в озере; по ней прошел ток пульсаций. И
с каждой пульсацией она словно накалялась - все сильней, сильней, пока не
рассыпалась искрами, затопив все окрест мятущимися бликами. Из призрачных
глыб льда, нависших над озером, брызнула радуга.
- Ого-го! - закричал Бааде, подпрыгивая на сиденье. Инженер был
неузнаваем. - Стоило лететь, черт побери!
Психолог согласно кивнул.
Бааде быстро и смиренно глянул на Полынова.
- Андрюша, - сказал он умоляюще, - опасности никакой. Я выйду, пожалуй,
а?
- Ты думаешь, мне не хочется?
Они вышли. И попали в круг хоровода разноцветных холодных огней. Они
кружились над ними, как светляки.
- Ей-ей, это так красиво, что я сейчас тоже пущусь в пляс, - пообещал
Бааде.
И не было конца блеску бесшумных молний, парению радуг, миганию
отсветов в озере - всему этому пышному и бестолковому празднику Меркурия.
Впервые планета не выглядела чужой и враждебной, и потому людям не
хотелось замечать времени и не хотелось думать, что великолепие
когда-нибудь кончится.
Но фейерверк постепенно гас. Со дна атмосферы поднималась муть. Плотный
чад гаснущих огней обволакивал все.
- Представление окончено, - сказал Бааде, и эти трафаретные слова уже
не могли показаться кощунством. - Пора и за дело.
- Ты не очень-то копайся, - откликнулся Полынов.
- Тебе что-нибудь не нравится?
- Да. Мгла падает сверху.
- Хм... не все ли равно, откуда она падает.
- Возможно. Но мне почему-то не нравится.
- Чувства, эмоции, подсознательные комплексы... - пробурчал Бааде. -
Наступит темнота, вот что будет. Так что стой возле машины, чтобы
быстренько включить свет. А я пойду.
Полынов был не совсем прав, утверждая, что мгла падает сверху. Она
надвигалась отовсюду и ниоткуда конкретно; любая молекула воздуха,
казалось, была ее центром. Темнота боролась со светом так, как иной раз
зло борется с добром, - принимая его обличив, его оболочку. Но внимание
Полынова по ассоциации с давними видениями сна было обращено лишь на
зримое движение волн тьмы - глухой накат ночи, суживающий вокруг
пространство.
От наблюдений его отвлек голос Бааде.
- Слушай, здесь мелко, и я, пожалуй, немного залезу, так сказать,
искупаться.
Его шлем маячил в расщелине.
- Генрих, да ты что?!
- Так ведь безопасно! Мелко, я промерил. Чистая вода, так и ждешь, что
выплывет золотая рыбка... Нет, ты пойми: искупаться в меркурианском
озере!!! Каково? Ну, подойди для страховки с тросом, что ли...
Полынов подбежал к краю нависшей над озером плиты. Бааде сидел на
корточках, водя рукавицей по "воде" и глядя на медленно и неохотно
разбегающиеся круги. Рядом валялся пробоотборник, жалобно мигая
контрольной лампочкой. Сквозь густую маслянистую жидкость просвечивали
мелкие камешки на дне. Полынов понял, что противиться желанию Бааде было
бы слишком жестоко. "Мальчишка, из щегольства заковавший себя в доспехи
формул, - с нежностью подумал психолог. - Взрослый мальчишка..." Впрочем,
он, видимо, прав: реальной опасности нет. А искупаться - заманчиво...
- Подожди, - сказал он, включая на всякий случай прожекторы вездехода.
Он достал трос и кинул конец Бааде. - Обвяжись.
Бааде шагнул в озеро навстречу своему отражению, искаженному всплеском.
- Ух! Да тут еще мельче, чем я думал... Ну да: это же не вода, другой
показатель преломления...
Внушительная глыба металла - так Бааде выглядел в скафандре - медленно
входила в озеро. Присела, шлепнула ладонями, окунулась. Человек купался в
смеси благородных газов, купался там, где никогда не было и не будет
солнца. Инженер громко фыркал от удовольствия. Поднятые им волночки с
тихим шелестом набегали на берег. Кругом медленно темнело.
То, что они проделывали, не лезло ни в какие инструкции, то было
чудовищным нарушением всех правил и предписаний. Но Полынов по
собственному опыту, по опыту многих экспедиций знал: ничто так не
запоминается праздником, ничто так не сближает человека с природой, ничто
так не поднимает настроение, как вот такие незапланированные, пожалуй,
даже запретные развлечения. Их прелесть и польза именно в том, что этого
не ждешь, оно приходит как подарок, возникает как оазис в разграфленной
пустыне обязанностей и дел. Бааде знал это не хуже. Он ворочался в озере,
плескался, будто исполнял какой-то танец.
- Пожалуй, хватит, - поколебавшись, сказал, наконец, Полынов.
Инженер послушно вылез, отряхнулся.
- Ну, славно.
Полынова тоже подмывало окунуться. Но он сдержался: дважды испытывать
судьбу не стоит. И все же он почувствовал, как после купания друга в его
душе словно спали какие-то тормоза.
Меж тем противоположный берег помутнел и словно приблизился, повис над
озером. Ночь, однако, все еще медлила. Посоветовавшись, космонавты решили,
что они могут успеть осмотреть окрестности озера. Тем более, что этого все
равно требовала программа; нельзя свыкнуться с местностью, наблюдая ее
сквозь стекло машины. Для этого нужно ходить пешком, обязательно пешком.
Полынов брел, просто брел, разглядывая берег, носком переворачивая
камни. Камни как камни, такие же, как везде: базальт, габбро с
полупрозрачными включениями оливина. Если бы не светящийся и темный -
одновременно! - туман, смущающий своей непохожестью на земные туманы,
можно было бы, пожалуй, вообразить, что наконец-то достигнуто соответствие
между тем, что видится, и тем, что есть на самом деле. Но соответствия все
же не было. Между глазами и предметами постоянно что-то находилось. Что-то
неуловимое и бестелесное, а потому особенно раздражающее. Кое-что было в
нем от мутности стекла. И от прозрачности лесного озера тоже. А иногда
невидимое препятствие искажало очертания так, как искажает волнистое
стекло. Но никак не удавалось скорректировать поправку на все эти
искажения. И чем пристальней Полынов вглядывался, тем менее ему удавалась
такая коррекция. С досады он попытался поддеть очередной камень, нога
прошла мимо. Второй удар пришелся так неточно, что он болью отозвался в
пальцах. Теперь сомнений не было: он и окружающее чем-то противоречат друг
другу. И это противоречие кроется одинаково и в нем самом и в Меркурии.
"Пожалуй, все гораздо сложней, чем просто мираж, просто галлюцинация, -
подумал он. - Но будь я проклят, я не могу подобрать название тому, что
все время, кроме редких исключений, стоит между мною и этой странной
планетой. Не на что опереться; я не могу подобрать этому земного подобия;
все, все ассоциации оказываются неточными или обманчивыми. Что же делать и
надо ли что-нибудь делать вообще?"
До него донеслось бормотание Бааде.
- Так, так, плита, отполированная до зеркальности... Похоже на
вулканическое стекло... Нет, что-то другое.
Психолог вскинул голову. Медвежья фигура Бааде выглядела неясным
силуэтом, как на недопроявленном снимке. И она колыхалась, словно от ряби,
готовая вот-вот растаять в волнах загадочной светотьмы. Затем Бааде сделал
шаг. И тотчас психологу захотелось протереть глаза, потому что вслед за
этим шагом Бааде исчез. Совсем, как будто его и не было.
Глухой вскрик, звук удара, передавшийся по почве, сорвал Полынова с
места. Он взбежал на плиту, где только что стоял инженер и откуда он
шагнул; лишь инстинкт заставил его не повторить этого шага. У ног лежала
полупрозрачная плита, слабо поблескивающая, как запотевшее зеркало. Сквозь
небо проступало что-то темное. Бааде нигде не было.
- Генрих, Генрих! - закричал Полынов.
- Здесь я... - донеслось из-под плиты. - Жив, скафандр цел, нога
только...
- Тебя засыпало?
- Как бы не так! Бросай веревку, бросай сквозь плиту, плиты нет.
До Полынова не в миг дошел смысл сказанного. Как это нет плиты, когда
она есть? И внезапно он понял: то самое противоречие! Обман, обретшая
плоть призрачность, которая постоянно стояла между ними и Меркурием, - вот
что такое эта плита.
Он швырнул вниз веревку, она прошла сквозь несуществующее препятствие,
которое тотчас скрыло от глаз ее конец, упавший в расщелину.
- Давай... - послышался голос из-под земли.
Полынов потащил быстро, ловко, в душе ужасаясь той беспечности, с
которой они только что разгуливали.
Сначала проступали очертания тела Бааде - он как бы выплывал из глубин
"плиты". Наконец он весь очутился на поверхности.
- Нет, нет, ничего, - вновь поторопился он успокоить психолога. - Всего
метров десять, я даже успел перевернуться, как кошка, лапами вниз... Нога
вот только зацепилась за выступ.
- Двинуть ею можешь?
- Могу, но очень больно.
- Так. А так? - Пальцы Полынова быстро забегали, с силой продавливая
толстую оболочку скафандра. - Счастливо отделались: простое растяжение.
Он подставил спину, подхватил Бааде. Тот запрыгал на одной ноге, силясь
помочь.
- Небитый битого везет... - попытался он шутить.
Полынов шел предельно осторожно, выверяя каждый шаг, пробуя ногой все
мало-мальски подозрительные места, как пробуют хрупкий лед. Может быть,
воображение преувеличивало, но сейчас Полынов ежеминутно ждал какой-нибудь
новой каверзы. Обошлось, однако.
В кабине он подождал, пока компрессор отсосет меркурианский воздух.
Вдвоем кое-как стянули скафандры. Полынов оголил ногу Бааде.
- Сейчас будет немного больно. Ты потерпи уж...
Он с силой рванул лодыжку. Бааде скрипнул зубами.
- Уф-ф... - отдуваясь и потирая опухшую ногу, проговорил он. - Не
ожидал попасть в руки костоправа. Сейчас, думаю, мой врач вытащит
какой-нибудь хитрый аппарат...
- Простой случай требует простых решений. Даже на Меркурии. Кстати,
кто-то уверял меня, что отличить мираж от не миража - пара пустяков.
- Нормальный мираж - нормальный, понимаешь? - Тот удаляется, когда к
нему подходит порядочный человек, ясно?
- Мы не на Земле.
- Уди-ви-тельно... Почему-то данная истина, данная в довольно
болезненном ощущении, известна и мне. Ну и что? Тебе от этого легче?
- Легче. Случись такое на Земле... Сам понимаешь... А здесь все
понятно: есть некое явление или явления, которых почему-то не замечают
приборы. Мне кажется, ключ здесь.
- А твоя теория?
- Отвечу: это явно не мираж и не галлюцинация. Но я не исключаю их из
общего комплекса непонятного. Пока.
Бааде кивнул и поудобней устроил ногу на сиденье.
- Что, больно? - обеспокоенно спросил Полынов.
- Нет. Я зол и отвечаю как Ньютон: гипотез не строю! Пусть это шуточки
меркурианского дьявола, летающие гробы, сапоги всмятку, но мне нужны
точные факты! Точные, понимаешь? Факты!
- По-моему, ты ждешь их только от приборов. - Полынов постучал по
стеклу индикаторной шкалы. - За последние десятилетия мы чересчур привыкли
глядеть на мир через вот эти очки. Консерватизм привычки, понимаешь?
- Чем рассуждать, давай-ка лучше выбираться отсюда.
"Туман, - решил Полынов. - Умственный туман. Как все это не просто и
глубоко, если вдуматься. Ни один человек не в состоянии представить себе
нечто такое, чему нет подобия в окружающей обстановке. Летающий дракон -
вот шедевр нашей фантазии. И тем не менее человек узнал о замедлении
времени, хотя этому на Земле тоже нет никаких аналогий. Но это смог
сделать один человек из миллиарда - отрешиться от привычного и представить
невероятное. Вот до чего узок мостик, ведущий от знакомого к незнакомому.
Сможем ли мы его найти, мы, привыкшие мыслить привычными категориями?"
Он сел поудобней за руль, включил двигатель и огляделся, чтобы вернее
выбрать путь. И тут он увидел, что пути уже не было. Процесс, начавшийся
пока они бродили по берегу озера, завершился. Снаружи был светлый мрак.
Стена белесого, как молоко, воздуха, более непроницаемая для взгляда, чем
глухая полночь. В ней растворялись лучи фар. И ни одной звезды в небе!
Полынов выключил двигатель. Вот тебе и вечная ночь Меркурия!.. Звездные
ориентиры, незыблемо сияющие над чужой планетой. Туман или нечто ему
подобное вместо этого. Ловушка.
Бааде приподнялся.
- Попробуй пеленг корабля...
Ответом эфира был оглушительный треск.
- Выключи...
Молчание. Молчание обступало вездеход. Такое абсолютное молчание
окружает затонувший корабль.
- Итак, - услышал Полынов собственный шепот. Назло повысил голос. -
Итак, мы просчитались. Почему?
- Мы не учли чего-то...
- Чего же?
- Вероятно того, что на Меркурии до сих пор не было наших глаз.
Инженера совсем покинула самоуверенность. Он не был растерян, нет. Но
он искал ошибку - беспощадно и строго. Мысленно он просматривал все с
самого начала - десятки фильмов, снятых АМС, непререкаемую чреду формул и
графиков, расчетов и опытов, создавших модель Меркурия, в точность которой
он верил и которая, как оказалось, в чем-то существенном не совпадала с
действительностью. Полынов не торопил его.
Шло время, драгоценное время.
- Может быть, меркурианские станции не попадали в такую бурю? -
Психолог, наконец, решился задать вопрос.
Бааде помотал головой. "Нет, нет, дураками мы были бы..."
И снова молчание. Только опытные и стойкие люди отваживаются на
молчание, на раздумье, когда все толкает на энергичные действия, или хотя
бы видимость действия.
- Предположение есть. - Бааде повернулся к Полынову так, что затрещало
сиденье. - Все дело, кажется, в том, что искусственное зрение совершенней
природного.
- Объясни.
- Попытаюсь. К нам вся информация о внешнем мире поступает в
сравнительно узком диапазоне электромагнитных волн. Что делает
конструктор, которому поручено создать телеглаз для Меркурия? Он
использует все достижения техники, это естественно. Он закладывает в
телеглаз возможность видения во всем диапазоне волн, ставит автоматическую
коррекцию помех и так далее и тому подобное. А результат? Допустим видимый
спектр забит помехами, вот как сейчас. Автоматический глаз немедленно
переключается на те частоты, где помех нет. А наш глаз сделать этого не
может. Теперь об ошибке. Знаешь, я должен извиниться перед тобой за
вчерашние слова... Потому что ошибка, мне думается, чисто психологическая.
Мы знали, что автоматический глаз лучше природного. Но бессознательно мы
уверены в обратном. В том, что лучше нас видеть мир ничто не может. Это
ведь воспитано тысячелетиями, не так ли? И мы не задумываемся над тем,
будет ли наш глаз видеть так же хорошо в тех или иных условиях, как
автоматический. Эта мысль просто не приходила нам в голову! Пожалуйста,
вот результат: на вездеход не ставится автоматический глаз. Зачем, мол,
это сложное и громоздкое устройство, когда в кабине сидит человек?
Человек! Венец природы, само совершенство, понимаешь? Я, ты, мы - все
носители этой гордости, без которой нас не было бы здесь. Да, не было бы.
Но диалектика есть диалектика.
- Но это только предположение, только предположение! - спохватился
Бааде, ставящий точность превыше всего. - Может быть, все и не так.
Полынов положил ему руку на плечо.
- Генрих, - сказал он, - ты молодец.
Этого, пожалуй, не следовало говорить - Бааде не переносил "громких"
слов.
- Давай лучше думать, как нам выбраться, - отрывисто сказал он. - Вот
что: у меня неплохо развито пространственное восприятие. Ехать надо туда.
Давай двигаться на ощупь, как слепые. Рано или поздно выберемся на
освещенную сторону. А там ориентир, которого ничто не закроет, - Солнце.
У Полынова, когда он стронул машину, было ощущение, что она вот-вот
всплывет. И только тяжеловесный скрежет гусениц позволил от него
освободиться. Вездеход расталкивал непрозрачность, по сантиметрам
продвигаясь вперед. Возмущенно гудел мотор, чья сила сдерживалась
человеком. Можно было бы идти быстрей, но Полынов боялся ошибиться и
перейти границу между настоящим и кажущимся. Едва впереди обрисовывался
камень или выступ, Полынов всякий раз пробовал нащупать эту границу.
Иногда удавалось - об этом извещал слабый боковой толчок; чаще нет -
вездеход кренился, траки гусениц скрежетали, осиливая препятствие.
"Ничего, метод проб и ошибок еще никогда не подводил, - утешал себя
Полынов. - Привыкну".
Бааде уверенно показывал путь, и машина, петляя, кружась, тычась о
завалы, гребни и скалы, все же двигалась куда-то, и оставалось лишь
верить, что Бааде ведет ее правильно, как-то угадывая направление, хоть
это и казалось совершенно невозможным. И Полынов верил, потому что Бааде
еще нигде не терял ориентировки - ни в пещерах крымской Яйлы, ни в болотах
Венеры. Настолько, что Полынов не раз давал себе клятву изучить эту его
особенность, но всегда было некогда, всегда приходилось решать проблемы
более срочные, и теперь оставалось лишь корить себя, вновь давая клятву
разобраться, в чем же тут дело, почему даже на чужих планетах механик
ориентируется как в собственной квартире.
Но в ту самую минуту, когда Полынов было решил, что все идет неплохо и
что они, конечно, выберутся, вездеход вдруг стал крениться на совершенно,
казалось бы, ровном месте, и Полынов увидел, что правая гусеница подминает
пустоту.
Одним движением он рванул переключатель скоростей и отвернул руль.
Траки гусениц замерли, вездеход зашатался, будто повиснув на острие ножа.
Это врезалось в память навсегда: медленно, очень медленно машина сползала
вниз, проседая над пропастью... Полынов закрыл глаза, чувствуя, как его
неотвратимо тянет с сиденья вперед. Сзади Бааде резко повалился влево,
чтобы хоть так помочь машине удержать равновесие.
Наконец спасительный рев двигателя. Толчок, затем падение - мгновенное,
но кажущееся бесконечным падение, неизвестно куда: то ли вниз, в пропасть,
то ли назад. Полынов вцепился в руль. Его отбросило. Машина сползала с
лезвия, на котором она балансировала.
Дрожащей рукой Полынов включил тормоз. Отвалился в изнеможении. Тело
сразу обмякло, лицу стало холодно. Ладонью он провел по лбу: пот.
А потом ему стало жарко, он зачем-то полез в карманы, выворачивая
оттуда всякую дребедень.
Через плечо Бааде протянул ему прыгающую в пальцах сигарету. Они
закурили, затягиваясь так, что колечко огня сразу прыгнуло к губам. Вкуса
дыма они не ощутили, но это было и неважно. Важней было то, что они
расточительно расходовали драгоценный теперь воздух, отравляя его дымом,
но в конце концов и это не имело особого значения.
Как только они пришли в себя, Полынов спросил:
- Долго может продолжаться буря?
- Бывает, до двух суток.
- Кислорода у нас на двенадцать часов.
- Бывало и хуже.
- Бывало.
- И все равно никак не привыкнешь.
- Да, трудно.
Они помолчали. За стеклами курилась белесо-черная мгла. Все было ясно и
без слов. Они в ловушке. Нужды нет, что у ловушек нет стен, что
теоретически они могут направить вездеход куда угодно. Они уже попробовали
сделать это и чуть не погибли. Впредь рисковать так можно было, лишь когда
у них не останется другой возможности.
- Так что я, пожалуй, сосну, - заключил Полынов. - Ничего другого не
остается. Советую и тебе.
- Попробую. Шумерину придется попереживать.
- Да, ему не позавидуешь. Но я почему-то уверен, что он нас вытянет
если что.
- Болото Терра Крочи...
- Вот именно.
Они разом вспомнили это ужасное болото близ южного полюса Венеры, когда
они безмятежно плыли по нему и почва отлично держала машину, точно так же
как до этого она держала автоматы разведки, а потом в недрах болота ухнул
взрыв (интересно, выяснили, наконец, что это такое было?), и их стало
затягивать в трясину, куда бы они ни поворачивали. Разумеется, там бы они
и остались навсегда, если бы Шумерин не поднял корабль и огнем реактивных
струй не высушил вокруг них болото. Потом никто не хотел верить, что
двигателями корабля можно сделать такое. А Шумерин сделал.
- Ну, так я заваливаюсь, - сказал Бааде.
- Я тоже.
Бааде устроился поудобней, сиденья простонали под ним, скоро все
стихло, и Полынов услышал мерное дыхание.
Он тоже закрыл глаза. Но сон не торопился прийти, - слишком велико было
возбуждение. Тогда он прибег к испытанному приему: надо заставить себя
увидеть какой-нибудь безмятежный пейзаж и начать его разглядывать. Потом
быстро сменить видение. Еще и еще. Дальше уже сами собой будут включаться
обрывки увиденного когда-то: сердитый пенистый ручеек, прыгающий с камня
на камень; сосны, бронзовые от полуденного света; радужные капли дождя на
черемухе; брызнувшие от берега мальки... Все быстрей и путаней смена
образов, все успокоительней и туманней их мелькание, предваряющее глубокий
и спокойный сон. Его, Полынова, сон на Меркурии, в плену враждебных и
неразгаданных стихий.
Но внезапно, будто толчок изнутри. Секунду Полынов еще цеплялся за
дрему, не желая впускать мысль в затемненные подвалы сознания, где
вспыхивали, менялись и гасли пейзажи родины. Но неподвластный ему
киномеханик своей волей остановил бег пленки, и замерла, ярко вспыхнула
картина далекого детства: голубые ели на берегу речки, мальчишка,
болтающий босыми ногами в теплой воде, с разинутым от удивления ртом. И
Полынов безотчетно понял, что бег видений остановился неспроста.
Он не открыл глаз, но сна уже как не бывало. Полынов силился понять
подсказку.
Да, кажется, все так оно и было: солнечный день, коричневатая вода,
морщинистая на перекатах, - там сквозь нее просвечивал песок. И строй елей
на противоположном берегу, сходящий с холма, чтобы бросить на реку
прохладную зеленоватую тень. Каким далеким и неправдоподобным выглядит все
это сейчас здесь, на Меркурии! Но неспроста же, черт побери, всплыло
именно это воспоминание...
Голубые ели он тогда заметил не сразу. Заметил? Нет, нет, все было не
так: рядом сидела мама и что-то ему говорила. После каких-то ее слов он и
разинул рот... Вспомнил! "Смотри, сынок, вон голубые ели..." - "Мама, ели
всегда зеленые!" - "Да нет же. Ели бывают голубыми. Разве на видишь, вон,
у самой вершины холма, приглядись..."
Вот тогда он и увидел голубые ели. Это было как откровение: там, где он
десятки раз скользил взглядом, ничего не замечая, скрывалось чудо. Над
зеленым, спадающим к берегу пологом хвои возвышались две мохнатые голубые
вершины, тронутые серебристым блеском солнца. Они явно были голубыми, хотя
еще минуту назад - он был готов поклясться - там была только зелень!
Открытие превосходило его мальчишеское понимание: ведь ели всегда зеленые,
такими он их видел, и эти две он тоже видел зелеными, так почему же...
- Потому что смотреть, глупышка, это одно, а видеть - совсем другое, -
услышал он голос матери. Значение слов было волнующим и непонятным.
Полынов открыл глаза. Черно-белый хаос за стеклом кабины. Свет, который
похож на мрак, и мрак, который ослепляет.
- Ну и идиоты же мы... - пробормотал психолог.
Он еще ничего не решил и ничего не узнал, но сердцем почувствовал:
отгадка где-то здесь.
Что ж, подумаем. Смотреть - одно, видеть - совсем другое. Справедливо
для любого из миров. Так... Попав на Меркурий, мы жадно и пристально
разглядывали все... Все ли? А сам воздух - его мы видели? Нет. Кто же
рассматривает воздух на Земле? Или на Марсе, Венере? Воздух есть воздух, в
нем ничего не увидишь.
Всегда ли? Не всегда. Хорошо, когда воздух на земле становится как бы
видимым, во время тумана, например, приглядываемся ли мы к нему тогда?
Полынов усмехнулся. Как поначалу смеялись над художником Монэ, который
написал лондонский туман рыжим... А ведь лондонский туман видели сотни
тысяч людей. И не заметили, что он рыжеватый! Все-таки человек - очень
ненаблюдательное существо. И что самое удивительное - ненаблюдательность
не почитается за порок. Впрочем, для этого есть физиологические
предпосылки: древние греки, похоже, не различали голубого.
Стоп, я отвлекаюсь. Так или иначе приходится признать неприятную
истину: мы не слишком любим довольствоваться приблизительными знаниями, а
вот приблизительное видение мира нас мало смущает. Неужели так? Да, так.
Всего лет сто назад писатели заметили, что снежинки могут выглядеть
черными, и это открытие тоже повергло многих в недоумение. А сколько в
свое время спорили с художниками, когда те взялись доказывать, что снег
никогда не бывает белым? Впрочем, и сейчас найдется масса людей, которые
этого не знают.
Полынову захотелось вскочить - так с ним всегда бывало, когда догадка
сменялась уверенностью. Но по вездеходу не пошагаешь, ладно.
Теперь, продолжал он размышлять, время заняться самокритикой. Нас
послали на Меркурий, во-первых, потому, что мы люди опытные, во-вторых,
потому, что мы люди много знающие, а в-третьих, не трусы. Допустим, что
все это так. Но помимо своих чисто профессиональных качеств во всех других
отношениях мы люди достаточно заурядные. Средние земляне, так сказать.
Профессиональная наблюдательность у нас, конечно, развита. Но та ли эта
наблюдательность, которая нужна здесь, на Меркурии? Кто же мог заранее
ответить на этот вопрос... Перед полетом мы все мыслили по аналогии: те,
кто справились на Марсе, справятся и на Меркурии. Как будто Меркурий
подобен Земле или Марсу. Или Венере... Вполне понятная психологическая
ошибка.
Но нам от этого не легче. Не легче оттого, что за последние десятилетия
укрепилось мнение, будто бы рациональное, научное мышление - это
магистральное мышление эпохи. А эмоциональное, художественное - это так,
нечто побочное, второстепенное, чуть ли не хобби. Шумерин был прав,
возмущаясь этим. Вот и ступили мы на Меркурий, как мы считали, двумя
ногами. А на самом деле - одной. Вот мы и стоим на коленях...
Что за чушь, это уж я чересчур... А может, и нет? Надо проверить,
хватит рассуждении. Если моя догадка верна, то... Но хватит ли у меня
способностей?
Полынов придвинулся ближе к стеклу, устроился поудобней, стал
вглядываться. Невольно улыбнулся: такая кустарщина при наличии могучего
арсенала приборов... Бааде, пожалуй, задохнулся бы от возмущения. Нет,
нет, все, точка: прочь ненужные мысли. Надо смотреть, надо постараться
увидеть...
Он видел стену, глухую стену мрака, и вначале ему показалось, что
попытка безнадежна, что он напрасно дал себя увлечь мнимо правильными
рассуждениями. Перед ним просто мрак, черно-белый мрак.
Но он продолжал глядеть, все сужая и сужая поле зрения, кусочек за
кусочком просматривая то, в чем тонул вездеход. Хорошо, что времени в
избытке, торопиться некуда - давно так не было, чтобы не нужно было
торопиться, довольствуясь мимолетным взглядом. Как они привыкли наблюдать
мир, постоянно влекомые скоростью! Скала? Ага, скала. Оранжевое пятно
выцветов на почве? Ага, пятно. И вот она уже скрылась с глаз, эта
единственная в своем роде, совершенно неповторимая скала, совершенно
уникальное пятно. Вот как они привыкли смотреть на мир. Естественно, мир
велик, жизнь коротка, времени мало, тут не до подробностей - слишком много
нового надо увидеть, испытать, понять.
Вокруг вездехода теперь что-то происходило. Теперь ли? Похоже,
происходило непрерывно. Только раньше он не вглядывался.
Полынов увидел в стекле отражение своих глаз. В него вглядывались его
собственные зрачки - огромные и бездонные. Канал связи с внешним миром...
Так что же происходит там, куда они смотрят?
Тени. Там, во мраке, шевелятся тени. Впрочем, никакого мрака нет,
просто они поторопились окрестить это состояние меркурианского воздуха
привычным словом. И на том успокоились. Да, мрака нет. Есть пульсирующие
волны светотьмы, накатывающие на стекло. И тени. Нет, пожалуй, волн тоже
нет, опять использован привычный образ, которому здесь не место. А что же
есть?
Есть оттенки, переходы, переливы, множество оттенков и в черном и в
белом. Преобладают голубоватые. И до чего же все зыбко. Переходы
свершаются на грани способности глаза различать смену образов. Как
мелькание спиц в быстро вращающемся колесе. Вот откуда впечатление глухой
стены. Все слишком рябит, сливается в однообразный фон. А все же что
именно мелькает?
От напряжения заболела голова, и Полынов на несколько минут дал глазам
отдых. Потом снова их открыл.
То ли причиной тому был отдых, то ли еще почему, но Полынов сразу
увидел нечто новое: тени не были плоскими. У них был о