Кирилл Бенедиктов. Завещание ночи
страница №2
...олнцу, он не примет Инку, опустившегося до сделки сСупаем...
Он что-то еще бормотал и булькал, но Диего д'Алькантра уже не слушал
его. Он выпрямился во весь свой гигантский рост и пошел к выходу. Лицо его
было все таким же мертвенно-бледным, но теперь эта бледность казалась лишь
защитной маскировкой, скрывающей какую-то дикую, неукротимую энергию. Он уже
совсем близко от цели. Расчет оказался верным, старого Шеми действительно
занесло сюда, на край земли, в страну великих гор и великих воинов... "Он
потеряет жизнь вместе с оболочкой своего Ба", — произнес д'Алькантра на
языке, которого не понял бы никто из людей, находившихся сейчас в Кахамарке.
— "Я опять угадал. Я опять оказался прав. Прощай, Шеми!"
Он был уверен в успехе, пусть бы даже успех зависел от таких
ничтожеств, как Топара. Принц был дураком, обжорой и эротоманом, но он был
властолюбивым дураком, обжорой и эротоманом. Диего д'Алькантра приходилось
пользоваться услугами людишек и похуже за свою долгую жизнь. В том числе и
тогда, когда он не был еще ни Диего, ни д'Алькантра.
Инка Атауальпа, принявший после крещения имя Хуан де Атауальпа, по
приговору военного трибунала под председательством Франсиско Писарро был
задушен гарротой 29 августа 1533 года.
____________________________________________________________
4. МОСКВА, 1991 год. СТРАЖ ВО ТЬМЕ.
— Не туда смотришь, - прошипел мне в ухо Лопухин. — Бери левее, в
просвет между сиренью. Я снимал именно оттуда.
— Если ты такой умный, работай сам, — огрызнулся я. Не хватало еще,
чтобы ДД учил меня, что мне делать. Я же, в конце концов, не советую ему,
как лучше расшифровывать его дурацкие митаннийские таблички.
Он заткнулся. Все-таки он очень боялся, что я брошу его на произвол
судьбы.
Мы лежали на горячей плоской крыше голубятни, торчавшей над яблоневыми
садами поселка в пятидесяти метрах от дома, в котором ДД видел свой
шеститысячелетний череп.
Обстоятельства его открытия так и остались для меня тайной, и чем
больше я изучал в бинокль дом, тем сильнее сомневался в правдивости
рассказанной им истории.
Дом выглядел заброшенным и пустым. Это ощущение усиливали и маленький
запущенный сад вокруг, и заросшая небрежною травою дорожка, и даже железная,
покрытая облупившейся зеленой краской калитка с огромным ржавым замком.
Догнивали у стены какие-то заплесневелые ящики, тускло отсвечивали брошенные
на заполоненных сорняками грядах куски полиэтиленовой пленки. Тлен был там,
прах и мерзость запустения.
Я перевел бинокль левее, куда и советовал Лопухин, и наткнулся на окно.
Грязное, засиженное мухами, лет десять не знавшее тряпки. Закрытое на
шпингалет, разумеется.
— Ты здесь его видел? — спросил я, передавая бинокль ДД.
— Да, — живо откликнулся он, — именно в этом окне. Только тогда оно
было растворено и был хорошо виден стол, придвинутый к подоконнику... Вот на
нем-то он и лежал.
Непохоже было, чтобы окошко это вooбще открывали за последнюю
пятилетку, но я не стал делиться с Лопухиным своими подозрениями. Вместо
этого я спросил:
— А ты уверен, что он до сих пор там? Череп, я имею в виду? Может, его
привезли сюда, скажем, показать кому-то, а потом увезли снова?
Все это, конечно, было говорено-переговорено нами за последние три дня
уже раз десять, и я наперед знал, что он ответит. Он сказал с детской
уверенностью:
— Ну кто же будет привозить ТАКУЮ ВЕЩЬ на дачу на один день? Это же не
термос и не велосипед даже.
Я мог бы спросить, кто вообще будет привозить такую вещь на дачу, а тем
более держать ее там, но воздержался. На все вопросы, касающиеся
таинственного хозяина дома, ДД давал столь невразумительные ответы, что
поневоле пропадало всякое желание разбираться.
Я зажмурился и представил себе, как вылезаю из этого дурацкого дома, в
котором, конечно же, нет ничего, кроме пыли и мусора, беру Лопухина за
грудки и зловещим голосом спрашиваю, большое ли удовольствие он получил,
глядя, как корячится солидный и занятой человек, поверивший в эти сказки ХХ
века. Картинка получалась замечательная; беда была в том, что для подобного
торжественного финала требовалось сначала забраться в дом. "А если череп
все-таки там?" — в сотый раз спросил я сам себя. — "Невероятно,
невозможно, но — вдруг? Что мне с ним делать? Если ему действительно шесть
тысяч лет? Брать с собой? Оставить на месте? И смогу ли я его оставить?"
Может быть, это бзик и странный комплекс для человека моей профессии,
но я никогда в жизни не взял чужой вещи, как бы плохо она ни лежала. В этом
смысле я принципиален. Предложение ДД не понравилось мне сразу и
категорически, и лишь после долгих уговоров я согласился посмотреть --
только посмотреть! — на месте ли эта дурацкая штуковина. И то, главным
образом, ради удовлетворения собственного любопытства.
— Ладно, — сказал я, убирая бинокль. — Рекогносцировка закончена.
Поехали отсюда.
Лопухин ужом извернул свое длинное тело на раскаленной сковороде крыши.
— Как, ты разве не собираешься проникнуть туда сегодня?
Я сел и потянулся, разминая суставы.
— Сегодня — да. Но не сейчас. Ты слышал когда-нибудь о ворах, лазящих
на чужие дачи среди бела дня?
— Но, может быть, стоит поторопиться, пока нет хозяев... — неуверенно
гнул свою линию ДД. Я посмотрел на его озабоченное птичье лицо и весело
сказал:
— Просто удивительно, уважаемый Дмитрий Дмитриевич, сколь пагубно
влияют эмоции даже на самые светлые умы. Ну, а если соседи застукают? Если
какой-нибудь ветеран у окошка от нечего делать шакалит? А, неровен
час,"канарейка" проедет — как отбрехиваться будем?
— Какая канарейка? — спросил он, хлопая глазами.
— Машина такая желтенькая, менты в ней ездить любят. Никогда с
милицией не общались, Дмитрий Дмитриевич?
Хорошее у меня было настроение — наверное, оттого, что на дачу эту
лезть нужно было не прямо сейчас, а вечером. Лопухин, однако, не понял, что
я его подкалываю. Он пожевал губами и сказал важно:
— Ну, почему же — никогда... У меня и майор там знакомый есть,
Лебедев Владимир Никитич, мы с ним довольно тесно сотрудничали в прошлом
году, когда была эта нашумевшая история с кражей бирманской бронзы...
Мне стало смешно.
— Ну, гражданин начальник, мне с вами и на одной голубятне и то сидеть
неудобно — вон у вас какие в ментовке кумовья... А мои с ними отношения в
стишках воспеты: моя милиция меня бережет — сначала сажает, потом стережет.
Так что если возьмут нас здесь, вы, гражданин начальник, поедете к своему
куму Лебедеву на Петровку чаи гонять с баранками, а мне мои друзья-менты по
новой почки опускать затеют. Поэтому никуда мы с вами сейчас лезть не будем,
а поедем в Косино на карьеры ... Загорать будем, купаться, а дела все на
ночь оставим, как настоящим ворам и полагается...
Выдав этот длинный и нехарактерный для меня монолог — пошаливали,
видно, нервишки, — я встал. Раскаленная жесть громыхала под ногами.
— А тебе что, действительно опускали почки? — с невинным интересом
натуралиста спросил ДД. Я скромно кивнул. Было, что греха таить, было...
Под причитания ДД, не догадавшегося захватить из дому плавки (я
посоветовал ему открыть в Косино нудистский пляж) мы спустились с голубятни
и прошли по пыльной улице к оставленной в отдалении машине. По пути не
встретилось ни одной живой души, и я мельком подумал, что ДД, пожалуй, был
прав — поселок казался вымершим, операцию можно было осуществлять
совершенно открыто. Но мне хотелось максимально оттянуть это неприятное
мероприятие, и мы отправились в Косино.
Неподалеку от этих карьеров когда-то давным-давно прошло мое детство --
обычное детство обычного пацана с обычной московской окраины, но с тех пор
прошла уже тысяча лет, и я удивился и обрадовался, когда оказалось, что я
многое здесь помню. Я даже принялся пересказывать ДД отдельные фрагменты
своего бурного прошлого, но, наткнувшись на его непонимающий взгляд в
середине истории о том, как "вот под той ивой в дай Бог памяти восемьдесят
первом году мы с ребятами выпили на троих три бутылки водки, а жара стояла
под сорок градусов", заткнулся и более со своими воспоминаниями не лез.
Народу, конечно, было полно — ребята и девчонки со всего Косина, да и
с Рязанки, наверное. Мы вылезли из Димкиной "девятки" и, сопровождаемые
заинтересованными взглядами присутствующих на берегу дам, двинулись к
берегу. Почти у самой воды я углядел небольшой свободный кусочек песка и
кинул на него свои шмотки. Жарко было, и хотелось купаться, и все было бы
просто замечательно, если бы не дурацкая работа, маячившая передо мною в
конце этого прекрасного летнего дня. Я отогнал печальные мысли и стал
смотреть, как долговязая Димкина фигура освобождается от одежды. Как я и
предполагал, был он белый, как яичная скорлупа, и просто фантастически
тощий. Не человек, а какие-то ходячие сочленения длинных белых трубок.
— Мальчик — парус, — громко сказал сзади хрипловатый женский голос.
Лопухин застеснялся и покраснел.
— Значит, так, Дмитрий Дмитриевич, — сказал я. — В воду идем по
одному: один купается, другой на берегу стережет вещи. Ясно?
— А что, могут увести? — спросил ДД, застенчиво снимая брюки. Был он,
кстати, в плотных сирийских трусах, и не нужны ему были никакие плавки.
— Могут, — честно ответил я, вспомнив золотое детство.
Мы кинули монетку: кому первому идти в воду, и выпало, разумеется, ему.
Не то чтобы я был такой уж невезучий, но если стоит вопрос о том, кому
повезет — мне или кому-то еще, всегда выходит, что кому-то еще.
Плавал он, надо признать, отлично. Я никогда не понимал, как такая
жердина может не то что плавать, а просто держаться на поверхности, но все
годы учебы в Университете ДД ходил в числе трех первых пловцов нашего курса.
Это был, по-видимому, единственный уважаемый им вид спорта — во всяком
случае, ни в каких иных атлетических упражнениях я его заподозрить не мог.
Вот и сейчас он, красиво вынося руки над водой, легко пересек карьер и
повернул обратно.
— Грамотно плывет, — сказали рядом. Другой голос недовольно буркнул:
— Худой, как глиста, а еще чего-то бултыхается...
Я лениво обернулся. Метрах в пяти расположилась в тени двух мотоциклов
большая веселая компания. Знакомый уже хрипловатый женский голос возразил
капризно:
— Ну, ты ска-ажешь тоже — глиста... Симпатичный мальчик...
Худенький...
Симпатичный мальчик в это время приближался ко мне, аккуратно
перешагивая через соблазнительно загорелые ножки близлежащих девочек.
— Отменная вода! — объявил он. — Как хорошо, что ты меня сюда
привез, я еще ни разу в этом году не купался... Но, — добавил он
обеспокоенно, — ты уверен, что мы сегодня все успеем сделать?
— Don't worry, — сказал я, пододвигая к нему свои джинсы. — Я
контролирую ситуацию. Отдыхай и расслабляйся.
Отплыв метров на тридцать от берега, я оглянулся. ДД расслаблялся на
полную катушку — его умную, но слегка плешивую голову обрамляли уже три
симпатичные белокурые головки поменьше. "Плейбой!" — подумал я с завистью и
нырнул.
Когда я вынырнул (точнее, когда закончил нырять — в перерывах я на
берег не смотрел), картина там несколько изменилась. По-прежнему торчали из
живописного цветничка мокрые черные вихры ДД, но весь цветничок уже успели
огородить штакетничком — тремя коренастыми коричневыми фигурами. О чем они
там разговаривали, слышно не было, но догадаться не составляло труда.
Плейбоя пора было выручать, и я поплыл к берегу.
Девочки, собравшиеся вокруг ДД, явно предвосхитили мою смелую мысль об
открытии в Косино нудистского пляжа. На здешних берегах они должны были
котироваться неплохо — если только за те десять лет, что я тут
отсутствовал, местная молодежь не произвела какую-нибудь сексуальную
контрреволюцию. Но и мальчики у них были не из последних: неувядающая мода
всех рабочих окраин — с малолетства посещать залы атлетической гимнастики
— их явно не обошла. Они нависали над ДД, грозно поигрывая
гипертрофированными мышцами, но у того, как это ни странно, подобная
демонстрация силы особого трепета не вызывала. Когда я приблизился к ним
сзади, он продолжал на редкость спокойным тоном им выговаривать:
— И, позвольте вам заметить, молодые люди, что я отнюдь не был
инициатором этого знакомства. Барышни сами подошли и попросили у меня
сигарету. Так что на вашем месте я не стал бы так безапелляционно бросаться
обвинениями...
Молодые люди угрюмо молчали. Пока. Со стороны все это напоминало
скульптурную композицию "Вдохновляемый музами Сократ дает последние
наставления своим ученикам", но в воздухе ощутимо пахло озоном. Я похлопал
одного из учеников по гранитной спине:
— В чем дело, ребята? Это мой друг.
В жизни бы не назвал ДД своим другом — и не потому, что плохо к нему
отношусь, просто у меня слишком жесткие критерии отбора, — но
обстоятельства обязывали. Скульптурная группа распалась. Сократ встал, будто
собравшись уйти, музы отползли на безопасное расстояние, ученики повернулись
ко мне.
— Твой припыленный кореш снимает наших телок, — сообщил мне ученик,
более прочих напоминавший эллина курчавыми волосами и темным загаром. — Мы
тут хотели его поучить с легонца, но уж больно он дохлый. Короче, — тут он
ткнул меня твердым указательным пальцем в живот, — короче, если не хотите
огрести, садитесь в свою тачку и валите отсюда... И чтобы мы вас здесь
больше не видели... Ясно?
Я вздохнул. И я был таким же наглым десять лет назад.
— Зачем же так грубо, родной? — спросил я мягко. — Нам совершенно не
нужны ваши соски, можете забирать их и делать с ними все, что хотите... Но
мы сюда приехали отдыхать, и мы будем здесь отдыхать.
Произнеся последние слова, я резко откачнулся назад и мотнул головой. И
вовремя — иначе ученик попал бы мне в подбородок. А так он никуда не попал,
потерял равновесие и шлепнулся на одну из муз, потому что я успел подцепить
его правую ногу своей левой ступней и легонько ее подсечь. Нет, что ни
говорите, бой на песке — не работа, а сплошное удовольствие.
ДД, уцелевшие музы, да и весь пляж вынуждены были наблюдать, как я
помогаю упасть еще двум эллинам. Продолжалось это не более минуты и в
серьезную драку, к счастью, не переросло.
— Ну что, пацаны, — сказал я, принимая позу победителя (руки в боки,
грудь вперед, нога попирает чье-то оброненное полотенце). — Успокоились
маненечко?
— Ты, сука, — проговорил первый ученик севшим от ненависти голосом,
— да ты у меня кровью харкать будешь... Ты отсюда не уйдешь, сука... Я
сейчас Пельменя позову, он тебя в землю вобьет, сука, по самые гланды ...
Понял, ты?
— Ну-ну, — сказал я поощрительно, — попутного ветра в горбатую
спину... — тут меня неожиданно посетило воспоминание о том, что я знавал
некогда одного парня, получившего кличку Пельмень за расплющенный в
боксерских спаррингах нос.
— Это какой же Пельмень? — спросил я, на всякий случай посматривая за
остальными учениками, — вот сейчас оклемаются, увидят, что ноги-руки целы,
и захотят взять реванш. — Это не Андрюха ли Серов с Зеленодольки?
— Точно, — подтвердил эллин удивленно. — А ты его откуда знаешь?
— А я с его братом старшим, Леликом, в одном классе учился, — сказал
я. — Твой Пельмень еще сявкой был, а Джокера уже вся Рязанка знала.
Униженный эллин обрадовался возможности спасти свою репутацию.
— Так ты Джокер, что ли? — недоверчиво спросил он. — Что же ты сразу
не сказал!
Конечно, ничего про Джокера он в своей жизни не слышал — я не склонен
был переоценивать масштабы своей юношеской популярности, — но для него
сейчас выгодно было представить дело так, будто овеянное легендами имя
Джокера известно в этих краях наравне с именем дедушки Ленина.
— Мужики, так это же Джокер! — поспешил он поделиться своим открытием
с товарищами. Товарищи удивленно на меня вылупились. — Во, блин, на своего
нарвались... А я — Зурик, — представился он и протянул крепкую коричневую
ладонь... Ты в 776-й учился?
— Да, — подтвердил я.
— Я тоже, сейчас вот в технаре на Карачаровском... Слушай, а что это я
тебя на районе ни разу не видел?
— А я уже давным-давно центровой, — объяснил я. — Переехал после
армии.
ДД слушал наш разговор с диковатым выражением лица — он был похож
сейчас на миссионера в джунглях. Чтобы ввести его в наш узкий круг, куда не
каждый попадал, я представил Лопухина как "клевого пацана с центров". Это
моментально разрядило обстановку, повеселевшие ученики обменялись с Сократом
рукопожатиями, и музы, уловившие, что гроза прошла стороной, снова вернулись
на боевые позиции. Лопухин кашлянул, сел и принялся крутить симпатичные, но
пустенькие головки с удвоенной энергией. Пока ДД компостировал мозги музам,
мы с пацанами еще раз окунулись и устроились поближе к мотоциклам, лениво
играя в "сику" и "буркозла" — незабвенные игры моей юности. В игре мне не
везло, из чего я сделал вывод, что, может быть, ночная акция увенчается
успехом: карты для меня — относительно надежный индикатор.
День проскользнул, как пущенный "блинчиком" по воде камушек. Когда по
песку ощутимо потянуло прохладой, я встал, бросил карты и сказал:
— Ладно, ребята, хорошо с вами, но нам пора.
— Да куда ты торопишься, — удивился Зурик. — У нас еще портвейна
бутылок шесть, посидим как следует, выпьем... Потом вон к Светке поедем, у
нее сегодня хата свободная...
Обычно я избегаю компаний, где все младше меня, предпочитая
сверстников, но сегодня я бы с легкой душой согласился на предложение Зурика
— воспоминания детства обладают удивительной способностью бередить душу. И
именно сегодня я никак не мог этого сделать.
— Нет, — сказал я. — Извини, Зурик, и хотелось бы, да не могу... Эй,
Дмитрий Дмитриевич, пора ехать!
Он торопливо извинился перед вконец забалдевшими музами, вскочил и
начал натягивать на себя одежду, размахивая руками, как ветряная мельница.
Музы смотрели на него, раскрыв рот.
— Пацаны, — сказал я, — хотите, чтобы вас девочки любили? Изучайте
древнюю историю.
— Они нас и так любят, — хохотнул Зурик и притянул к себе одну из
нудисток. — Правда, Светик? Нет, мужики, оставайтесь, не пожалеете...
Светик, томно изогнувшись в его руках, призывно улыбнулась Лопухину,
обещая, что да, он не пожалеет. ДД, уже сделавший шаг к машине, обернулся и
посмотрел на нее с едва заметной грустью. Понравились они ему, что ли,
подумал я с ужасом.
— Дима, — спросил я, когда мы возвращались в Малаховку.- О чем ты им
рассказывал?
— О гетерах, — буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. — О гейшах.
О храмовых проститутках Вавилона. О тантрических жрицах Индии. Обо всем, что
я знаю в этой области.
— Да-а, — протянул я, представив себе храмовых проституток Вавилона,
в дни религиозных праздников отдающихся всем подряд прямо на ступенях
зиккуратов. — Да, это, пожалуй, должно было им понравиться...
— У них очень ограниченный кругозор, — совершенно серьезно пояснил
ДД. — Они не имеют представления о величайших событиях в истории
человечества... Я, кажется, нашел удачную формулу: для них история — это
телевизор.
— То есть? — спросил я просто потому, что он замолчал. Я слушал его
вполуха, мысли мои были заняты предстоящей операцией.
— Для них не существует истории вне их собственного бытия. История для
них началась с их рождением, что было раньше — им неважно. Они могли
родиться где угодно, понимаешь? Книг они не читают... ну, почти что... Вся
информация поступает к ним через телевизор. Телевизор сообщает им обо всем,
что происходит за пределами их личного существования, — то есть о том, что
и составляет их историю, — ведь объективно они все равно включены в
исторический процесс... Я не слишком путано излагаю?
— Нет, отчего же, — сказал я. — А для тебя история — что?
Он тихонечко засмеялся.
— Для меня история — книга. Огромная старинная книга, — повторил он
мечтательно, — книга без начала и конца. И сколько ни читай, всегда больше
хочется узнать, что было в начале, и сильнее и сильнее становится желание
заглянуть в конец... А вы о чем разговаривали?
— А, — я махнул рукой, -"Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где
вместе рубились они"... Тоже своего рода история.
— Ким, — спросил он вдруг, — Ким, ты только не обижайся, но я могу
полностью рассчитывать на твою честность?
— Не понял, — переспросил я, — о чем ты?
— Ну, если ты увидишь там череп... ты ведь не скажешь мне, что не
нашел его? Ни при каких обстоятельствах?
Я присвистнул. ДД не переставал меня удивлять, и я нутром чувствовал,
что это еще не конец.
Я заставил Лопухина оставить машину на окраине поселка, ближе к
железной дороге. Было уже темно, но мне все равно не хотелось, чтобы
приметная "девятка" маячила на месте преступления. Наказав ДД сидеть в
машине тихо и не высовываться, я взял с заднего сиденья сумку с
инструментами и вылез, тихо прикрыв дверцу. Легкой свободной походкой
абсолютно честного человека я дошел до забора, ограждающего нужный мне дом.
Скользнул в тень (напротив горело единственное на всей улице обитаемое окно)
и, крадучись, обошел забор по периметру, прислушиваясь к доносившимся из-за
забора звукам. Звуки были самые обычные, естественные: кричала одинокая
лягушка, стрекотали цикады. В доме никого не было. Конечно, хозяева могли
приехать в то время, когда мы купались в Косино. Но в этом случае они прошли
не через калитку: на ней по-прежнему висел ржавый замок.
Я перекинул сумку через шею, подпрыгнул и ухватился за край калитки.
Подтянулся, перелез через острые прутья, венчавшие ее, секунду помедлил
наверху, всматриваясь, куда придется приземляться, и почти бесшумно — чуть
звякнули инструменты — спрыгнул на бетонную дорожку.
Собственно, преступление было уже совершено — я нарушил частное
земельное владение. Я посидел минуту на корточках под забором,
прислушиваясь, все ли тихо кругом, затем медленно распрямился и пошел к
дому.
Дверь была, разумеется, заперта. Я обошел дом, добросовестно пробуя
каждое окно — не попадется ли где гнилое дерево, — но рамы были еще
крепкими. Без особой надежды взглянув на слуховое окошко — слишком высоко,
да и стекло придется выдавливать, рама глухая, — я принялся за работу.
Конечно, я никакой не взломщик. Я знаю специалистов, которые открывают
хитрющие кодовые замки за время, требующееся мне на то, чтобы почистить
зубы. Но в простых замках я разбираюсь неплохо, помогаю открывать
заклинившие запоры всему нашему подъезду и держу дома небольшой набор
необходимых инструментов.
Как я и предполагал, замок оказался несложным, я справился с ним за
десять минут второй же отмычкой. Тихо (старые петли обычно жутко скрипят, но
тут почему-то все обошлось) приоткрыв дверь, я боком скользнул внутрь.
В сумке у меня был фонарик, но я не торопился его доставать, пытаясь
привыкнуть к темноте и тишине дома. По-прежнему ничего не было слышно, но у
меня внутри появилось отвратительное, сосущее чувство близкой опасности.
Вообще-то я не трус, но к подобным предупреждениям прислушиваюсь.
Через двадцать минут я окончательно убедился, что тишина вокруг — это
все-таки тишина пустого, покинутого всеми дома, а не напряженное молчание
засады. Глаза мои уже довольно сносно видели в темноте, но искать череп
все-таки лучше было при свете, и я включил фонарик.
Находился я в типичном летнем садовом домике, с дешевой старой мебелью,
древним ламповым радиоприемником на лишенном стекол серванте и неистребимым
запахом сушеных грибов. Конечно, еще при наружном обследовании стало ясно,
что внутри тут — не пещера Али-Бабы, но теперь надежда найти в этой нищей
обстановке шеститысячелетний череп представлялась особенно абсурдной. Мне
моментально полегчало, чувство опасности исчезло. "Череп, как же, --
пробормотал я, и для очистки совести полез в сервант. Там оказались пыльные
банки с засахарившимся вареньем и бутылки с домашним вином. — Два черепа,
елки зеленые".
С первой комнатой я покончил быстро. Искать тут было особенно негде, и
я перешел во вторую, досадуя на себя за идиотскую добросовестность.
Во второй стояла узкая монашеская кровать и висел вытертый коврик с
лебедями. Другой мебели здесь не было, и я, не теряя времени, перешел в
третью, через окно которой ДД якобы заснял этот свой якобы череп.
Стол действительно стоял около окна, и он действительно был застелен
какими-то грязными засаленными газетами, возможно, и "Правдой", но черепа на
нем, разумеется, не было. Я огляделся и поводил фонариком по сторонам.
Похоже, это помещение выполняло функции гостиной. У стены стояли два старых
жестких кресла, на стене косо висела фотография. Я подошел и присмотрелся.
Из-за толстого слоя пыли улыбался веселый коренастый военный в неизвестной
мне форме.
Я пошарил лучом в противоположном углу. Там стоял шкаф, высокий и
монументальный, как обелиск. Я застонал и приступил к обыску. В шкафу было
полно старых тряпок, они пахли плесенью и разложением, но я упорно копался в
этом дерьме, пока окончательно не удостоверился, что черепа там нет. Я
потыкал пальцем в кресла, вспоминая незабвенные "Двенадцать стульев", и
подумал, что на Остапа Бендера, пожалуй, не тяну. Разве что на Кису
Воробьянинова.
"И поделом тебе, дураку", — сказал я мстительно. Дом был пустей
пустого, и никакого черепа в нем, скорей всего, никогда не бывало.
Направляясь к двери, я вдруг вспомнил, что не посмотрел еще во второй
комнате под кроватью. Я был на сто процентов уверен, что там ничего нет, я
мог поспорить хоть на миллион, утверждая это, но мне хотелось потрясти ДД за
грудки с чувством абсолютно выполненного долга. Поэтому я снова прошел во
вторую комнату, наклонился к койке, понял, что так я ничего не увижу, встал
на колени и заглянул под кровать, подсвечивая себе фонариком.
Я успел услышать сдавленное хриплое рычание, почувствовать полет
огромного тела — и на спину мне рухнуло что-то тяжелое и горячее. Огненной
болью полоснуло по затылку и спине, я упал рядом с койкой, пытаясь в падении
перевернуться на бок. В шею мне било раскаленное дыхание гигантского зверя.
Он, видимо, пытался добраться до моего горла. Я вовремя понял это и
прижал затылок к лопаткам, хотя это было безумно неудобно. Затем, пользуясь
относительной свободой рук, я нанес ему удар локтем по ребрам. Он глухо
взвыл у меня над ухом и протянул страшными когтями по моему оголившемуся
боку.
Я попытался встать, но он висел у меня на плечах и не давал подняться
на ноги. Тогда я рывком подтянул колени к животу и перекатился через него
всеми своими восемьюдесятью килограммами. Фонарик мой валялся на полу, но я
уже и без всякого фонарика видел, что это громадная, невообразимо черная,
как сама тьма, собака: чудовищный зверь метрового роста и с оскаленной
пастью. Стоило мне подняться на ноги, как он прыгнул на меня и отбросил к
стене. Я ткнул в его жуткую пасть свое левое предплечье, надеясь, что
кожаная куртка убережет руку, и взвыл от страшной боли. Собака повисла на
моей руке, но у меня, к счастью, была еще и вторая, и этой второй я нанес ей
сокрушительный удар по черепу.
Я, конечно, не Мицуяси Аяма, убивавший быка кулаком, но
трехсантиметровые доски правой рукой ломаю. Черепная кость пса была явно
тоньше, и все же я не убил его. Он взвыл, отпустил мою руку и на мгновение
прянул в сторону, припадая к земле, но мне этого мгновения оказалось
достаточно. Я одним прыжком вылетел из комнаты и рванулся к выходу. Пинком
распахнутая дверь громко хлопнула у меня за спиной, но мне уже было
наплевать. Я несся по бетонной дорожке к калитке. Перед самой калиткой
собака настигла меня.
На этот раз она вцепилась мне в ногу. Мне показалось, что у меня
перекушена кость, и я снова упал. Здоровой ногой я лягнул собаку в зубы, и
она отскочила, унося с собой здоровенный кусок моего мяса (во всяком случае,
было такое ощущение). Пока я возился, собирая свои разрозненные конечности,
она прыгнула снова.
На этот раз я все хорошо видел. Она летела на меня, растопырив лапы,
озаренная стальным светом луны, и черная шерсть ее стояла страшным дыбом.
Глаза у нее были красными, а когти размерами не уступали лезвию перочинного
ножа. Я не стал ждать, пока она приземлится мне на грудь, и стремительно
рванулся в сторону. Когда она тяжело плюхнулась рядом со мной, я сцепил руки
и ударил ее локтем в голову.
Слышно было, как клацнули о бетон огромные челюсти. Собака отключилась.
Я поднялся весь дрожа и, прижимая к себе сумку с инструментами, полез
через забор. Ноги не слушались меня, пальцы соскальзывали, и я преодолел
препятствие только после того, как мне почудилось внизу знакомое тихое
рычание. Света в окне напротив не было. Я огляделся и быстро поковылял по
пустынной улице туда, где ждал меня в машине Лопухин.
Он, конечно, не выполнил инструкции, вылез из машины и курил сейчас,
небрежно облокотившись на капот. Мне, впрочем, было уже все равно.
— Что с тобой? — поразился он, издалека еще рассмотрев, что я не
совсем в порядке. — Боже, Ким, да на тебе же живого места нет! — закричал
он, когда я подошел совсем близко. — На тебя напали? Там кто-то был, да? В
доме? А череп, ты нашел череп?
Когда этот подонок произнес слово "череп", апатия, охватившая меня
после схватки, моментально исчезла. Я ковыльнул к нему, схватил
окровавленными руками за отвороты светлого финского костюма и прошипел в
остановившиеся близорукие глаза:
— Там ничего нет, понял, ты, придурок недоношенный? И никогда ничего
не было, понял? И если ты, козел, еще раз мне вякнешь про свои дела, я тебя
задушу своими руками! Понял?!
— Возьми платок, Ким, — сказал он дрожащим голосом, протягивая мне
белый прямоугольник ткани. — Ты в крови весь, тебе в больницу надо...
— Это тебе в больницу надо! — рявкнул я, отбрасывая платок. --
Дегенерат несчастный...
Кажется, я что-то еще ему кричал и шипел, но он лишь послушно кивал
головой на каждое мое ругательство, бормотал "Да, да, конечно, Ким", и в
конце концов я успокоился. Он спросил:
— Тебя домой отвезти или все-таки в больницу?
— Пошел ты в задницу со своей больницей, — сказал я уже тихо. --
Езжай один, видеть тебя не хочу... Я на электричке.
— Да ведь полночь уже, — всполошился он. — Да и не дойдешь ты,
Ким...
— Заткнись, — сказал я. — И езжай домой.
Ковыляя к станции, я несколько раз оглядывался и видел позади ровный
свет фар — Лопухин медленно ехал следом, боясь, что я где-нибудь упаду. Но
я не оправдал его надежд.
Электричка подошла неожиданно быстро, я ввалился в тамбур и повис на
поручне, потому что не хотел входить в вагон и пугать пассажиров. Дела мои
были не так плохи, как мне представлялось во время схватки, но и не слишком
хороши. Левая рука была прокушена (через куртку) почти до кости, на ноге --
большая кровоточившая рана. Судя по ощущениям в спине и шее, им тоже
досталось. С затылка медленными густыми каплями капала кровь — там,
кажется, были содраны полоски кожи. Ко всему прочему, шок постепенно
проходил, и я почувствовал боль.
Мутное стекло отразило бледное, перепачканное кровью лицо с безумными
глазами. Лицо это прыгало и дергалось в черном зеркале клубящейся за окнами
электрички ночи, проносящиеся мимо желтые огни фонарей полосовали его, как
когти. Некоторое время я смотрел на свое отражение, соображая, пустят ли
меня в таком виде в метро, а потом у меня закружилась голова, и я сел на
ступеньки у двери. Тут, как на грех, случилась остановка, и в тамбур влезла
большая пьяная компания. Минуту они меня не замечали (я сидел к ним спиной),
но затем кто-то сказал, что "эй, надо бы и бомжу с нами выпить", и надо мной
замаячило чье-то знакомое горбоносое лицо.
— Э, мужик, хочешь выпить? — произнесло оно. Я вяло — лицевые мышцы
плохо слушались меня — открыл рот, чтобы послать его вместе с его выпивкой,
но тут вдруг лицо отшатнулось и закричало голосом Зурика:
— Пацаны, да это же Джокер!
Я тупо кивнул, подтверждая, что да, именно так называли меня многие
геологические периоды назад. Вокруг меня что-то лопотали, суетился Зурик,
открывали какие-то бутылки, лили мне на рану водку, но я, уже мало чего
соображая, только раскачивался взад-вперед и повторял механически, не
разжимая онемевших губ:
— Да, я Джокер, я Джокер, Джокер...
И виделась мне огромная, черная, растопырившая ощетинившиеся когтями
лапы собака, отпечатанная на ослепительно-яркой серебряной монете луны.
5. МОСКВА, 1991 год. КАМЕННЫЙ ГОСТЬ.
Домой я вернулся к вечеру. Смутно вспоминалось, что с электрички мы
сошли, кажется, в Перово, и поехали на хату к одной из девиц. Девица эта, на
мое счастье, в свободное от основного занятия время работала медсестрой, и
мне довольно толково соорудили перевязку и промыли царапины. Потом в памяти
был глубокий черный провал, и уже в три часа дня я обнаружил себя перед
дверьми приемного покоя Института имени Склифосовского — солидного, весьма
уважаемого мною заведения. Некоторое время я колебался, зайти или нет --
все-таки чувствовалось, что ночью мы с Зуриком и его компанией врезали, и
довольно крепко. Потом, рассудив, что здоровье дороже, я зашел и направился
прямиком к своему хорошему знакомому Вадику Саганяну, неоднократно
пользовавшему меня в этих стенах.
Он возился со мною часа полтора (он меня по-своему любит): зашил края
раны, вогнал в живот и под лопатку слоновью дозу сыворотки против бешенства
и столбняка, и выпроводил, сказав на прощанье:
— И впредь не ходите по торфяным болотам ночью, когда силы зла
властвуют безраздельно!
В то, что меня покусала собака, он так и не поверил.
Домой я добирался, постоянно останавливаясь от приступов боли и
слабости, исполненный глубочайшего отвращения к себе за свою ущербность. К
счастью, оба многострадальных наших лифта работали — не уверен, что смог бы
одолеть шестнадцать лестничных пролетов в таком состоянии. Я вышел и
остановился перед дверью в наш коридор, ища ключи. "Сейчас умоюсь, --
подумал я, — приготовлю коктейль — и спать. И никаких больше черепов,
никаких собак, никаких обезумевших бывших однокурсников, никакой работы.
Спать!"
В наш коридорчик выходят двери четырех квартир. Одна из них,
расположенная по торцу, была полуоткрыта, и в проеме маячил, ковыряя пальцем
в носу, мой юный сосед Пашка. Пашке четыре года, он не по возрасту умен и
образован, все-все на свете знает и частенько заходит ко мне в гости.
Любимое его занятие — вот так вот торчать на пороге своей квартиры и
смотреть, что происходит в нашем коридорчике. Несмотря на то, что место это
на редкость малособытийное, торчание может продолжаться часами.
— Привет, Пауль, — сказал я, пытаясь ему подмигнуть. Он с интересом
меня рассматривал.
— Привет, Ким, — отозвался он. — На тебя напали ниндзи?
Вот она, современная молодежь. Я покачал головой и вставил ключ в
замок.
— Нет, Пауль, на меня напала стая диких чебурашек.
— А-а, — протянул он разочарованно. Он уже знает, что чебурашек, в
отличие от ниндзя, в мире не существует. В другое время я бы с ним
непременно поговорил, но сейчас мне больше всего хотелось спать. Я лишь
гадал, хватит ли у меня сил приготовить коктейль или же я свалюсь сразу, как
только увижу койку.
Я закрыл дверь, скинул кроссовки, осторожно стянул с себя куртку и
прошлепал в ванную. Некоторое время я пытался умыться, не залив водой ни
одну из своих многочисленных царапин (частично они были заклеены пластырем,
частично замазаны йодом, в сочетании с повязкой на ноге и на шее — зрелище,
безусловно, красочное), потом понял, что это невозможно, и умылся, как Бог
на душу положит. Промокнув лицо полотенцем, я направился в комнату, на ходу
расстегивая джинсы, чтобы приступить к завершающей части своего плана
(коктейль и сон) в наиболее подходящем для этого виде.
Уже на пороге я почувствовал что-то неладное — какое-то нарушение в
стройной гармонии, царящей в моей комнате. Но только сделав два шага от
двери, я понял, в чем дело.
В кресле (не в том, что стояло около письменного стола, а в другом,
рядом с тахтой) сидел какой-то кошмарный лысый тип, громоздкий и костлявый,
как арматура с полуобвалившимися кусками бетона. Я машинально прострелил
взглядом комнату, быстро обернулся — нет, он был один. Но и одного его мне
было много.
— Что-то поздно вы сегодня, Ким, — сказал он высоким противным
голосом. — Я вас с утра дожидаюсь.
Я безуспешно высчитывал, кто это и как он мог проникнуть ко мне в
квартиру. Голова после ночных приключений работала туго. Боцман, что ли, его
прислал, подумал я, за людей своих рассчитаться? Нет, непохоже. Боцман бы
прислал сразу человек десять, да и не стал бы он такие разборки на дому
устраивать...
— Кто вы такой и что здесь делаете? — спросил я, поняв, что
самостоятельно ни о чем не догадаюсь.
— Садитесь, Ким, — сказал он вместо ответа и широким жестом хозяина
указал на мою тахту. — Нам нужно поговорить.
Этим он меня завел. Я вообще свято чту принцип "мой дом — моя
крепость" и терпеть не могу, когда в моей квартире распоряжаются
посторонние. Тем более, посторонние, проникающие в дом в мое отсутствие.
— Нет, — сказал я ровным голосом. — Говорить мы с вами не будем. Даю
вам минуту на то, чтобы убраться отсюда по-хорошему. Через минуту я вас
выкину.
Я немного сомневался, смогу ли я его выкинуть в своем теперешнем
состоянии, все-таки он был очень громоздкий и высокий — это было видно,
даже когда он сидел в кресле. Но в то же время он казался довольно-таки
пожилым — что-то около пятидесяти, и, хотя такие мужики бывают еще очень и
очень крепкими, реакция у них, как правило, уже не та. И потом он
действительно меня разозлил.
Минуту мы играли в молчанку, причем этот тип даже не удосужился
изобразить какое-либо движение — сидел себе в моем кресле, обхватив
огромными лапами острое колено. Через минуту я посмотрел на часы и сказал:
— Пеняйте на себя. Я вас предупредил.
У меня уже был готов неплохой план действий. Я должен был сделать два
ленивых шага по направлению к креслу, а потом, одним прыжком перепрыгнув
через тахту (позволила бы только покусанная нога), оказаться у него за
спиной и намертво зажать его жилистую шею локтевым сгибом левой руки, правой
блокируя контрудары. Подержав его так пару минут, можно было смело волочь
бездыханное тело на лестничную клетку и провожать прощальным пинком под зад.
Жестоко, но эффективно.
Я сделал два хорошо рассчитанных шага и прыгнул, рассчитывая
приземлиться на здоровую ногу. Что произошло дальше, я толком не понял.
В какую-то долю мгновения лысый хмырь переломился в кресле и сунул мне
навстречу длинный белый палец. Палец этот с медленным хрустом вошел мне в
левое подреберье, и я рухнул мордой на ковер.
Где-то внутри у меня разорвалась бомба, перед глазами полыхнули и
завертелись черные и красные круги, острая пружина боли пронзила тело от
ступней до макушки и начала безостановочно раскручиваться, хотя я, казалось
бы, давно достиг болевого порога. К несчастью, у моего организма неплохой
запас прочности, поэтому сознания я не потерял и получил редкую возможность
узнать, что чувствует человек, внутренности которого выжигают каленым
железом. Пару раз меня выворачивало наизнанку и каждый раз мерещилось, что
за этим последует облегчение, но пружина разворачивалась все сильнее и
сильнее. Я сворачивался и разворачивался клубками, свивался в узлы, скреб
пальцами ковер и дрыгал ногами, нечленораздельно мыча. Неяркий закатный свет
жестоко бил по глазам, поэтому я старался их зажмурить; в те редкие
мгновения, когда они открывались, я видел в бездонной вышине над собою
тяжело покачивающийся черный тупорылый ботинок. И тогда мне хотелось
плакать.
Наконец голос надо мной сказал:
— Хватит.
Мне немного полегчало — совсем немного, так, что я смог открыть глаза
и проглотить скопившуюся во рту горькую слюну. В бок по-прежнему вгрызались
железные челюсти. Я попробовал сесть, привалившись спиной к тахте, и
заплатил за это новым фейерверком боли, распустившимся где-то в области
селезенки.
— Сво-лочь, — простонал я.
Протянулись длинные холодные пальцы и коснулись моего лба. Я дернулся,
но почувствовал колющую ледяную вибрацию, сбежавшую по позвоночнику. Вслед
за этим волны боли стали постепенно затухать, и минуты через две я вновь
обрел способность оценивать ситуацию, хотя каждое движение по-прежнему
стоило огромных усилий.
Я сидел на полу и с бессильной ненавистью смотрел на лысого хмыря, все
так же безмятежно восседающего в моем кресле. Все было ясно: он меня побил.
Причем каким-то непонятным мне способом, фактически не дав мне и шагу
сделать. Нет, я, разумеется, слышал об "ударах замедленной смерти",
прикосновениях, парализующих нервные центры, и прочей восточной экзотике, но
никогда не думал, что нарвусь на специалиста по таким штучкам у себя дома.
Кто же все-таки его прислал, с отчаянием подумал я. Император мог у себя в
Ташкенте такого найти, это на него похоже, но только мертв Император, вот
уже полтора года гниют его кости в глубоком безводном колодце на окраине
Ак-Суу. А больше ни с кем из серьезных людей я вроде не ссорился, во всяком
случае, не так, чтобы подсылать ко мне этого костолома... Нет, ничего не
понимаю, подумал я горько, были когда-то мозги, да и те уже все отбили...
Костяной голос сказал:
— Теперь вы в состоянии разговаривать?
Такая была в этом вопросе отстраненная бюрократическая холодность, что
я вздрогнул. Я не мальчик и получал в этой жизни больше, чем бил сам. Но
даже менты, охаживавшие меня своими "демократизаторами", делали это азартно,
со злым хеканьем, матерясь и отплевываясь. Словом — по-человечески. А тут
сидело напротив меня в кресле костлявое лысое чудовище, только что
устроившее мне маленькое гестапо одним касанием пальца, и спрашивало меня
неживым официальным голосом безликого клерка, в состоянии ли я поддерживать
беседу. Впрочем, выбора у меня не было, повторения пройденного я не хотел,
и, сдерживаясь, чтобы не взвыть от унижения, я хрипло каркнул:
— Валяйте.
Костлявый лениво переменил ногу: теперь в воздухе покачивался правый
ботинок. Ботинок, готовый в любое мгновение врезаться мне в подбородок.
Мысленно я застонал и представил себе, как прыгаю к письменному столу,
вырываю из ящика пистолет и палю этому пугалу прямо в его голомозый череп.
Бред, конечно: за те пять минут, что я буду ползти до стола, пугало сто раз
успеет сделать со мной все, что захочет. А желания у него, как я уже успел
убедиться, были весьма неприятного свойства.
— Видите ли, Ким, — сказало пугало уже не мертвым, а очень даже
участливым, проникновенным голосом, — рассуждая логически, мне следовало бы
наказать вас гораздо строже. Проще говоря, мне стоило бы вас убить.
— За что? — спросил я, надеясь, что все-таки узнаю, от чьего же имени
он прибыл по мою душу. То, что мы с ним лично никогда раньше не встречались,
было несомненно — уж такую образину я бы запомнил.
— Сегодня ночью, Ким, вы пытались выкрасть принадлежащую мне вещь, а я
не привык спускать людям даже гораздо более мелкие проступки. Но, будем
считать, вам повезло. Я оставлю вам жизнь.
— Очень вам признателен, — ошеломленно пробормотал я. "Кто-то из
Лопухиных проболтался", — такова была моя первая, не слишком благородная
мысль."Это — хозяин собаки", — была следующая мысль. В любом случае
следовало немножко поупираться, чтобы вытянуть из него побольше информации.
— Но я ничего не пытался выкрасть у вас сегодня ночью.
Лысый поморщился.
— Это очень печально, Ким. Мало того, что вы не раскаиваетесь, вы
отягчаете свою участь ложью. Никогда не лгите, Ким! Хорошо, допустим, я
скажу, что видел, как вы около одиннадцати часов вечера перелезли через
забор дома номер 27 по 2-му Садовому проезду, как выскочили оттуда спустя
час, будто ошпаренный, и отправились к поджидавшему вас около машины вашему
другу Лопухину.
— Ничего не знаю, гражданин начальник, — сказал я с отчаянной
наглостью припертого к стенке рецидивиста, — ошибочка у вас тут вышла.
Ночью я спал, гражданин начальник, тут вы меня на понт берете...
— Сам так во сне расцарапался? — спросил он равнодушно.
Я понял, что пора менять тактику.
— Вы — хозяин собаки?
Вопрос этот почему-то чрезвычайно развеселил его. Он даже ухмыльнулся,
ощерив крепкие желтые зубы.
— Да, я хозяин собаки. — подтвердил он и, помедлив, добавил: — В
каком-то смысле.
Минуту мы молчали, потому что он фактически меня расколол, а я
фактически признался. Я пытался представить, чем еще он будет меня пугать,
но тут он снова сменил ноги и сказал:
— Итак, я оставляю вам жизнь, поскольку мне известно, что действовали
вы не по своей воле, а будучи наняты тем же Лопухиным, или, точнее, его
дедом. Но это же обстоятельство позволяет мне сделать вам деловое
предложение...
Вот чего я никак не ожидал от лысого костолома, так это делового
предложения. День сюрпризов продолжался. Я сделал заинтересованное лицо и
спросил:
— Что именно вы хотите мне предложить?
Он задумался — как будто не успел подготовить свое предложение
заранее. Я терпеливо ждал, пока этот театр кончится, размышляя, когда же я
смогу, наконец, нормально двигаться. По всему выходило, что позже, чем хмырь
покинет мою квартиру. Чертовски жаль.
В конце концов хмырь сказал, осторожно подбирая слова:
— Дед вашего приятеля Лопухина хранит у себя вещь, которая ему не
принадлежит. Я собираюсь нанять вас для того, чтобы вы добыли для меня эту
вещь. Я выражаюсь достаточно ясно?
Весь мир сошел с ума, подумал я обреченно.
— Это тоже череп?
— Нет, это чаша, — он как-то странно выговорил слово "чаша". — В
дальнейшем, однако, будем называть это просто "раритет". Вы согласны?
— Да называйте, как хотите, — огрызнулся я. — Мне-то что?
— Я не об этом, — вмиг помертвевшим голосом произнес лысый. --
Согласны ли вы достать для меня эту вещь?
Пора было как-то отбрыкиваться, но так осторожно, чтобы не схлопотать
пальцем в селезенку. Я заныл, прикидываясь идиотом:
— Не понимаю, почему вы думаете, что я способен на такие вещи... Я и
на дачу-то полез просто посмотреть, не собирался я там ничего брать... И
вообще моя работа — охранять, а не воровать, это вам кто угодно подтвердит.
Ну, какой из меня вор, ну, посудите сами...
— Достаточно, — прервал он меня. — Я в полной мере оценил ваше
актерское дарование. А теперь позвольте мне объяснить вам две простые вещи.
Первое: в отличие от Лопухиных, я не переоцениваю ваших способностей даже в
весьма деликатной сфере взлома. Я рассчитываю на то, что вы сможете
воспользоваться вашим положением друга Лопухина-младшего и узнаете, где
спрятан... э-э, раритет. По причинам, которые вы знать не обязаны, вам это
сделать будет проще, чем мне. Второе: за работу вам будет заплачено. Причем
так, как вы и не в состоянии себе вообразить. Сколько вам обещали Лопухины
за... м-м, предмет?
— Трояк на опохмелку, — сказал я зло. Больше всего я злился сейчас на
самого себя — не согласился бы тогда на предложение ДД, загорал бы сейчас в
Крыму, а не на заблеванном ковре под взглядом этой костлявой сволочи.
— Я могу предложить вам гораздо больше, — спокойно сказал он. — Вот,
ознакомьтесь на досуге, это образец.
Он презрительно-брезгливым жестом швырнул в меня чем-то тяжелым. Я
инстинктивно уклонился (тут же заныл бок), предмет пролетел мимо и глухо
ударился о ковер за моей спиной. Я не стал смотреть, что это.
— Предположим, я откажусь, — еще больше злясь на себя за банальность
текста, сказал я. — Что тогда?
Он снова ухмыльнулся.
— Ну подумайте сами, Ким. Неужели так сложно еще раз прийти к вам в
гости? Не воображаете ли вы, что у человека только одно уязвимое место?
Он расцепил руки и поднялся. Мне казалось, что он должен обязательно
заскрипеть при этом всеми своими суставами, но он не заскрипел.
— Впрочем, я не тороплю вас, Ким, — задумчиво произнес он, глядя на
меня сверху вниз, — теперь я видел, что росту в нем под два метра, по
крайней мере, был он не ниже ДД. — У меня в запасе достаточно времени. Во
всяком случае, больше, чем у вас.
На этой зловещей ноте наш разговор завершился. Он легко перешагнул
через вылитые мною на ковер остатки ночного пира и вышел из комнаты. Я
слышал, как хрустит под его тяжестью паркет в прихожей, затем скрежетнул
замок и хлопнула дверь. Официальный визит каменного гостя закончился.
Через полчаса после его ухода я обнаружил, что могу встать.
Воспользовавшись открывшимися перспективами, я добрался, цепляясь за стены,
до кухни, открыл бар и, не помышляя более о коктейле, влил в себя стакан
коньяка. Стало намного лучше, и я потащился обратно в комнату, дабы убрать
все следы битвы (или, если быть до конца безжалостным к себе, того, чем
кончилась битва). Это заняло у меня больше часа, но в конечном итоге комната
снова стала такой, какой она была до появления лысого громилы. Протирая
напоследок ковер влажной тряпкой, я неожиданно наткнулся на твердый холодный
предмет и догадался, что это, очевидно, и есть та самая штука, с которой мой
вежливый визитер рекомендовал мне ознакомиться на досуге. Что ж, если
считать уборку квартиры досугом, то сейчас было самое время.
Это оказалась небольшая, ра...
