Павел Багряк. Пять президентов
страница №14
...творил?!- А что вы, собственно, имеете в виду, комиссар? - холодно спросил
президент. - Что вы хотите этим сказать? И вообще, в какую авантюру вы
хотите втянуть нас с Воннелом? Сегодня вы сказали, что преступник
действует в образе сенатора, а завтра с такими же доказательствами укажете
на министра? А потом, чего доброго, ткнете пальцем в меня? И всех нас
нужно арестовывать?
- По одному только вашему указанию? - вставил Воннел.
- Что будет тогда с государственной властью? - сказал президент. - Где
у нас гарантия, комиссар, что вы действуете без злого умысла?
- И без чьей-нибудь подсказки.
- Ведь только тронь сенатора Крафта, как возникнет прецедент!
Гард поднялся с ощущением полной безнадежности.
- Простите, господа, - сказал он вяло, - я не ожидал такого хода
мыслей. Позвольте мне еще одно слово. Я не буду говорить об угрозе для
общества и для вас лично. Я попрошу вас подумать о несчастных жертвах
преступника, имеющихся уже сейчас. О людях, которые потеряли свой облик,
которые повержены в кошмар, чья жизнь исковеркана. Только поимка
преступника может вернуть им прежний облик! Любой риск оправдан для
восстановления справедливости, господа! Мы же христиане! Несчастные молят
вас о помощи!
- Мы думаем о них, - веско сказал президент. - Мы думаем о всех жертвах
настоящего и будущего, на то мы и поставлены у руля государства. Но еще
никому не удавалось сварить сталь без шлака или срубить дерево без щепок,
комиссар. Бремя государственной ответственности, неведомое вам, -
президент встал, и тут же поднялся министр, - тяжело давит на наши плечи.
Но всегда и во всем мы следуем голосу совести, руководствуемся долгом
перед нацией и высшими интересами страны. В данном случае я убежден, что
зло уже исчерпало зло, как огонь исчерпывает сам себя, поглотив окружающий
воздух. И нельзя допустить, чтобы новые струи воздуха ринулись к тлеющему
очагу. Сожженного не восстановить, комиссар. Наш долг - не дать огню новой
пищи! - Президент сел, и следом за ним сел Воннел. - Мы будем молиться за
пострадавших, мы выделим им субсидии. Бог утешит их души.
Необычная мысль пришла в голову Гарда, когда он, стоя против
президента, слушал его длинную речь, произносимую с взволнованным
бесстрастием. "Бог мой, - ужаснулся он, - сколько решений, принятых или не
принятых в этой комнате, оборачивались для кого-то страданиями, ужасом,
нищетой, смертями! Но видел ли когда-нибудь президент своими глазами муки
собственных жертв? Слышал ли стоны убиваемых по его приказу, оставленных
по его распоряжению в горе и страданиях? Знакомы ли ему переживания,
причиненные его собственной несправедливостью? Нет, нет, нет! Он, как
пилот бомбардировщика, с высоты наблюдает огоньки разрывов своих бомб, но
не видит и не может увидеть лица, сожженного напалмом... Он мог бы увидеть
эти лица в кино, прочитать о них в книгах, узнать о них из пьес, заметить
на полотнах художников. Но именно потому-то он тупо ненавидит литературу и
искусство, чтобы не допускать к себе даже этот "отраженный свет". Вот
почему и сам Гард сейчас неугоден президенту: он невольно являет собой
дополнительный канал, по которому к государственному деятелю понеслись
мольбы о сострадании... "Бог мой, но разве президент слеп и глух? В так
несправедливо устроенной жизни он тут же перестал бы быть президентом, как
только прозрел или прочистил уши!.."
Гард молча поклонился и пошел к двери.
- Минуту! - сказал президент. - Я вас еще не отпускал. Дорогой Воннел,
оставьте нас наедине.
Министр повиновался, не выказав ни тени неудовольствия. Президент
подождал, пока за Воннелом прикроется дверь, и после этого тихо поманил
Гарда. Комиссара поразила происшедшая с президентом перемена. Это был уже
не государственный деятель, а просто утомленный старик, в глазах которого
можно было прочитать все нормальные человеческие чувства: и жалость, и
тоску, и даже страх.
- Молодой человек, - мягко, как бы оправдываясь, проговорил президент,
- не судите меня строго, да и сами не будете судимы. И не расстраивайтесь,
не надо. Есть силы, перед которыми и мы с вами - муравьи.
Гард озадаченно кивнул.
- Вот и прекрасно! - вздохнул президент. - Вы, конечно, знаете
пословицу: "Что позволено Юпитеру, то не позволено его быку". Между
прочим, что делает бык, Юпитеру делать трудно или стыдно... Вам ясно? И
хорошо. Идите. Нет, постойте. Вы говорили, что сенатор Крафт убит.
- Да.
- Но что убитый, хотя и был одет в костюм сенатора, имел внешность
какого-то бродяги?
- Да.
- Стало быть, внешность сенатора Крафта... жива?
- Да.
- Так что же вы еще хотите, комиссар? Ладно, можете идти. Нет,
постойте. Повторите, как выглядит аппарат... э-э... перевоплощения?
- По всей вероятности, он вмонтирован в портсигар или в часы, господин
президент.
- Н-да... Вот теперь идите. Воннел!
Президент позвал министра, чуть приблизив губы к микрофончику, и Воннел
появился в кабинете, будто материализовался из воздуха. Президент
выразительно посмотрел на него, и министр щелкнул каблуками:
- Будет исполнено, господин президент!
"Фантастика! - подумал Гард. - Он же ему ничего не сказал, и уже "будет
исполнено". Что исполнено? Как они научились понимать друг друга без
слов?"
- И на приемах, Воннел, - сказал президент.
- Да, и на приемах! - подтвердил министр. - Я немедленно отдам приказ
охране отбирать часы и портсигары при входе в ваш кабинет и на приемах!
- Кстати, где ваши часы и ваш портсигар, Воннел? - спросил президент с
улыбкой.
- Я их не ношу!
- Уже? Ну и отлично. Теперь все в порядке. Идите, комиссар Гард,
выполняйте свой долг и мой приказ!
"Так что же выполнять? - подумал Гард, пересекая кабинет президента. -
Приказ или долг?"
10. НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
Над городом опускалась ночь.
Когда часы на мэрии пробили одиннадцать раз, два человека вышли из
таверны "Ее прекрасные зеленые глаза". Один из них, который был с усами,
направился к машине, стоящей на другой стороне улицы, но второй остановил
его:
- Пойдем пешком, не будем привлекать внимания. Здесь недалеко.
Улица постепенно перешла в аллею парка. Здесь было темно, потому что
лунный свет не пробивался сквозь сплетенные кроны деревьев, а уличных
фонарей не было. Кое-где еще светились окна, из темноты выступали ограды и
контуры особняков, спрятанных в глубине парка.
Когда они подошли к особняку сенатора Крафта, у въезда на участок они
заметили красный "мерседес". От стены отделилась тень, к ним подошел
третий.
- Тс-с! - прошептал человек. - Это машина Ванкувера. В ней шофер.
- Сенатора? - спросил Гард.
- Он приехал минут пятнадцать назад. Я уже подвесил лестницу. Чуть не
влип.
- Ее не видно из окна?
- Не думаю.
- Ну и прекрасно. Мартене. Кто в доме?
- Сторож, лакей и шофер. Шофер изрядно хватил, так что уже спит.
- А остальные? - спросил Таратура.
- Как обычно, играют в карты. Около двенадцати разойдутся, выпив по
стопочке. Крафт ложится в полночь, так что Ванкувер сейчас уедет.
- Вы уже стали летописцем этого семейства, - улыбнулся Гард.
- Понаблюдай я не трое суток, а хотя бы десять, - ответил Мартене, - я
мог бы стать самим сенатором! Тс-с!..
Открылась дверь особняка. Высокий сухопарый старик легко сбежал по
лестнице и направился к "мерседесу". Тут же встрепенулся шофер, запустил
двигатель. Ванкувер сел на заднее сиденье.
- Ишь ты, песок сыплется, а бегает, как мальчишка! - сказал шепотом
Таратура. По его тону можно было понять, что он без особого почтения
относится к сенаторам.
"Мерседес" взял с места не менее ста километров.
"Эх, Таратура! - подумал про себя Гард. - Вы и сами не понимаете,
насколько можете оказаться правы! Уж слишком поспешно бежал этот
Ванкувер..."
- Боюсь, что мы уже опоздали, - вслух сказал Гард. - Ну, пошли.
Сенатор действительно ложился в полночь, вот уже много лет не изменяя
своей всем известной привычке. С того памятного утра 19... года, когда его
посетил Главный Йог мира и, взяв за консультацию восемь тысяч кларков,
посоветовал три способа борьбы с болезнями и старостью: сон, глубокое
дыхание и умеренность в пище, - сенатор неукоснительно пользовался
дорогими советами и чувствовал себя превосходно.
Было уже четверть двенадцатого. Крафт, чему-то улыбнувшись, расстегнул
рубашку и достал из медальона, подвешенного на груди, маленький золотой
ключик. Затем он подошел к сейфу, стоящему в углу комнаты, и открыл его.
Если бы кто-нибудь мог наблюдать в эту минуту лицо Крафта, то ни за что не
поверил бы, что перед ним знаменитый Крафт, жестокость которого порождала
легенды. Сейчас его лицо источало блаженство и даже одухотворенность.
Говорят, с такими лицами поэты пишут свои лучшие стихи.
Крафт достал из сейфа аккуратно расчерченный лист плотной белой бумаги,
карандаш и резинку. Потом отошел к столу и опустился в кресло. Вспыхнула
настольная лампа, осветив молодое еще, не изрезанное морщинами лицо
сенатора. И губы его зашевелились, словно он молился.
- Антарктида, - шептал Крафт. - Десять по вертикали... Запишем... Часть
света, на которой живут пингвины. Это, понятно, не перепутаешь.
Он откинулся в мягком кресле и сам себе улыбнулся.
- Теперь первая буква "Э", четвертая "Ш". Восемь по вертикали. Первая
"Э"... Эйнштейн! Блестяще. Как раз восемь букв. Но Эйнштейн ли? Кто-то,
кажется, называл этого физика Эпштейном...
Крафт встал из-за стола и пошел к стеллажу, на котором были установлены
энциклопедии всех времен и народов. "Эйнштейн, слава тебе, Господи!"
Кроссворд получался элегантным.
Пробило без четверти двенадцать. Крафт мельком взглянул на часы. Его
мозг все еще лихорадочно работал, хотя он, не вызывая слуги, стал
постепенно раздеваться.
- Первая "О", третья и пятая тоже "О" - всего девять букв. "Оборона"?
Мало. "Орфография"? Много. "Оболочка"? Одной буквы не хватает...
Сенатор устало закрыл глаза.
- Спокойно, сенатор! - неожиданно услышал он голос и странный шорох у
окна.
Крафт застыл в неподвижности, так и не открывая глаз, словно надеясь на
то, что это галлюцинация и не стоит убеждаться, что происходящее -
реальность.
- Откройте глаза, сенатор, - так же спокойно произнес кто-то, и Крафт
осторожно приоткрыл один глаз.
Прямо перед собой он увидел человека в плаще с поднятым воротником. У
окна стоял второй, у него был более интеллигентный вид, но его усы
произвели на сенатора неприятное впечатление. Крафт вновь закрыл оба
глаза.
- Не надо бояться, сенатор, - сказал все тот же человек. - Мы не
убийцы.
Крафт посмотрел на говорящего:
- Деньги в сейфе. Вот ключ.
- Благодарим вас, сенатор. Но деньги нам тоже не нужны. Не двигайтесь и
не снимайте рук со стола, иначе мы осуществим насилие.
- Вы уже и так его осуществляете, - сказал сенатор.
- Увы! - спокойно произнес человек в плаще.
- Что же вам угодно, господа? Кто вы? - преодолев первый приступ
страха, спросил Крафт.
- Сенатор, - ответил человек в шляпе, - если вы тот, за кого мы вас
принимаем, вы отлично знаете, кто мы такие. А если вы уже не тот человек,
то знать вам, простите, не обязательно.
- Что дальше? - обретая уверенность, произнес Крафт, поняв или сделав
вид, что понимает: перед ним не простые уголовники.
- Мы хотели бы прежде всего вас обыскать, - сказал человек с плащом.
От окна отделился усатый и проворно обыскал карманы сенатора. Крафт не
сопротивлялся. На его лице появилось брезгливое выражение, и некая
надменность позы говорила о том, что он уже вполне освоился с обстановкой.
- Скажите, что вы ищете. Я, быть может, отдам вам это добровольно.
Нежеланные гости переглянулись.
- Портсигары, господин сенатор, и серебряные часы, - сказал усатый.
- Пожалуйста! - с охотой произнес Крафт, делая движение, чтобы открыть
ящик стола.
- Не двигайтесь! - почти крикнул усатый. - Я сам.
В ящике действительно лежали какие-то часы, но портсигара не было. Часы
были маленькие, к тому же не серебряные, к тому же действующие. Усатый
положил их назад в стол.
- Вы курите, Крафт? - спросил он.
- Нет.
- Давно?
- Какое вам дело?
- У меня есть дело ко всему, что касается вас! - резко сказал усатый,
но человек в плаще остановил его незаметным жестом.
- Спокойно, господа, больше благоразумия! Сенатор, давайте говорить
напрямик. Нас интересует, кто вы, и пока мы это не выясним, мы отсюда не
уйдем.
- То есть как вас понимать? - удивился Крафт. - Что значит - кто я? Не
я к вам пришел, а вы ко мне - стало быть, вы должны знать, куда идете!
- Кто вы? - жестко спросил человек в плаще, словно не расслышав
последних слов сенатора. - Отвечайте на вопрос!
- Сенатор Крафт, господа, разрешите представиться.
- Сенатор Крафт-младший был убит четыре дня назад! Это так же верно,
как то, что я стою перед вами.
- Это чушь, господа!
- И кто бы вы ни были, вы не Крафт! - продолжал человек в плаще. -
Посмотрите на этого господина!
Крафт перевел взгляд на усатого и снова брезгливо поморщился.
- Вам знакомо это лицо?
- Впервые вижу.
- Это ваше лицо, сенатор Крафт!
Сенатор на секунду закрыл глаза. Потом открыл их и спокойным голосом
произнес:
- Вы просто сошли с ума. Вы бредите.
"В самом деле, - подумал Гард, снимая плащ. Ему стало жарко. - В самом
деле, с точки зрения нормального человека, происходящее сейчас - чистый
бред. Но ведь он не может быть сенатором! И он знает это! Кем бы он ни
был, профессором Грейчером или сенатором Ванкувером, он превосходный
актер! Но как поймать его, на чем?"
- От вас только что уехал Ванкувер, - сказал Гард. - Вы уверены, что он
не оставил здесь своего "я", а в его теле не уехали вы?
- Отказываюсь вас понимать!
"Я сам себя не понимаю, - подумал Гард. - Если Грейчер был в облике
сенатора Крафта, а потом поменялся телами с Ванкувером, то, значит, передо
мной сидит сенатор Ванкувер в облике Крафта, а Грейчер уехал в машине
Ванкувера. Стало быть, передо мной человек, у которого сознание Ванкувера,
его память и привычки, но тело - Крафта? Черт его знает, как все
запутывается!"
Крафт терпеливо ждал.
"Лобовая атака явно провалилась", - сказал про себя Гард и взглянул на
Таратуру. Надо было обладать потрясающей выдержкой, чтобы не свихнуться в
эту минуту: Гард искал Грейчера дома у Крафта, действуя бок о бок с
человеком, внешность которого и была внешностью Грейчера! Фантасмагория!
- Ладно, - сказал Гард, - меня утешает только то, что мы прекрасно
понимаем друг друга, сенатор, хотя вы и делаете вид, что вокруг вас
происходит чертовщина. К сожалению, кто бы вы ни были, я не могу вас
поймать. Вы меня тоже. Ведь вы не посмеете завтра пожаловаться Воннелу на
мой визит, хотя не исключено, что вы прекрасно меня знаете. Вам выгодней
изобразить незнание, поскольку знание вас разоблачает.
- Что же дальше? - спокойно спросил Крафт, когда комиссар умолк.
- Я вынужден произвести тщательный обыск в вашем кабинете и в вашей
спальне. В конце концов, меня интересует лишь аппарат перевоплощения. Без
него вы - ноль!
- Вы уже надавали мне много лестных характеристик, таинственный
незнакомец. Благодарю вас и за "ноль".
- Могу добавить еще одно звание, - серьезно сказал Гард. - Вы -
оборотень, вот кто вы такой!
- Премного вам благодарен. Ну что ж, ищите ваши таинственные портсигары
и аппараты.
В течение последующего получаса Таратура облазил обе комнаты, в которых
работал и спал сенатор. Гард, не спускающий глаз с Крафта, уже не надеялся
на успех, хотя и отдал Таратуре приказ приступить к обыску. Он должен был
это сделать для очистки совести. Все полчаса сенатор внешне был спокоен, а
что у него делалось на душе, оставалось тайной. Лишь пальцы Крафта нервно
теребили листок бумаги, который в конце концов привлек внимание Гарда.
- Кроссворд? - спросил он, не скрывая удивления. - Вы сами его
сочиняете?
- Да, - неохотно ответил Крафт.
- Давно?
- Давно.
- Ваша страсть к сочинительству кроссвордов кому-нибудь известна?
- Нет, я скрывал это обстоятельство даже от слуг и близких
родственников.
- Почему?
Крафт промолчал. Впрочем, и так было понятно: сенатор, сочиняющий
кроссворды или увлекающийся переводными картинками, - Бог мой, до какого
еще маразма могут дойти великие мира сего! - такой сенатор вызвал бы поток
издевательств со стороны прессы и конкурентов.
Из спальни вернулся Таратура, пожатием плеч иллюстрируя свой успех.
Гард встал и выглянул в окно. Внизу, как и было условлено, дежурил
Мартене. На легкий свист Гарда он ответил двойным свистом, что означало:
путь свободен.
- Сенатор, - сказал на прощание Гард, - мы уходим, но вам не будет
покоя. Знайте, что потеря вами лица - это несчастье не ваше, а всего
государства, и пока мы не найдем ваше истинное лицо, мы не успокоимся...
- Кто бы вы ни были, - прервал Крафт, - оставьте государство в покое!
Предоставьте нам заботиться о нем...
- Нет, не предоставим, - твердо возразил Гард, тоже прервав сенатора.
Как только незваные гости вышли, сенатор облегченно вздохнул, достал из
глубины стола сигарету и закурил. Потом его взгляд нечаянно упал на
незавершенный кроссворд. Одна графа его не была заполнена.
- "Оборотень"! - вспомнил Крафт. - Превосходное слово из девяти букв!
Гм, это как раз то, что нужно...
Кроссворд был готов.
В таверне "Ее прекрасные зеленые глаза" посетителей почти не было. В
углу шепталась влюбленная парочка да какой-то бродяга уснул за столом,
уронив на руки голову.
- Коньяк, - сказал Гард подскочившему хозяину. - Два раза.
- Я не буду пить, - тихо сказал Таратура.
- Все равно два раза, - сказал Гард. - Даже три!
- Мартенс уже добрался до дома, - сказал Таратура. - Я не советовал ему
жениться, вот дурак!
- Бог с ним, - миролюбиво заметил Гард. - Лично я понимаю женатых. Уют,
кофе в постель...
- Заботы, волнения, ревность... - в тон Гарду продолжил Таратура.
Гард засмеялся:
- Ах, Таратура, сознайтесь, что вы ему просто завидуете! Вы не знаете,
кстати, почему хозяин назвал таверну "Ее прекрасные зеленые глаза"?
Как раз хозяин подошел к столику и поставил три рюмки коньяка. Гард тут
же выпил одну, потом рассмотрел пустую рюмку на свет.
- Признайтесь, - сказал он хозяину, - у кого были зеленые глаза?
- И прекрасные! - добавил Таратура.
- У той, которую я хотел бы любить, - заученно ответил хозяин и отошел
к парочке влюбленных, уже готовых расплачиваться.
- Наверное, он всегда отвечает так, - мрачно сказал Таратура. - У него
выработался стереотип.
- Если бы он ответил иначе, он был бы уже не он, - сказал Гард. - Он
был бы оборотнем.
Коньяк действовал на Гарда довольно быстро. Сначала Гард, по
обыкновению, грустнел, а когда хмель распространялся по всему телу, на
комиссара нападала болтливость, остановить его было трудно. В редких
случаях Гард становился буен и невоздержан в поступках, но эта, третья
стадия навещала его крайне редко.
Неожиданно Гард отодвинул рюмку в сторону:
- Пока я не пьян, Таратура, надо поговорить.
"Грустная" стадия на этот раз оказалась короче, чем обычно. Таратура
взял сигарету, и его губы, губы профессора Грейчера, сами собой сложились
в трубочку и выпустили длинную и тонкую струю дыма, которая ушла под
потолок таверны, завившись там кольцами. Гард проследил кольца до самого
их исчезновения.
- Вам не показалось странным, Таратура, что мы ушли от Крафта ни с чем?
- Я вытряс бы из него душу, - признался Таратура, - но выбил бы
признание.
- Какое?
- Если он не Грейчер, то знает, где он и кто!
- Увы, может и не знать.
- Просто боится признаться. Он нас испугался, Гард?
- Нет. Он струсил, пока думал, что мы грабители или убийцы. А когда
понял, что нас интересует другое...
- А себя он тоже не боится?
- Привык. Он смирился, что он Крафт, и кто бы он ни был, сейчас
наслаждается новым состоянием.
- Понимаю. - Таратура вновь полез за сигаретой. - В конце концов, если
он был Ванкувером или кем другим, какая ему разница, нефть у него или
сталь, ракеты или пылесосы. Уж коли внешность отобрали...
- Боюсь, Таратура, он добровольно отдал свое лицо.
- Это невозможно! - почти вскричал Таратура. - Я по себе знаю, как это
страшно. А семья, дети, родители?
- Они ничто в сравнении с игрой, какую ведут сильные мира сего. У
людей, одержимых одной алчной страстью, другие законы, другая совесть,
другие привязанности. Деньги, положение, власть - вот их бог, содержание и
смысл их жизни, и во имя этого они готовы пожертвовать честью, женой,
детьми, лицом. Крафт ненавидит Ванкувера, потому что у того на десять
миллионов больше, а не потому, что у того жена на десять лет моложе. А
Ванкувер завидует тому, что в родстве с Крафтом состоит Бирмор, скважины
которого в Муролии сидят поперек горла Ванкуверу. Он убежден, что из этих
скважин можно качать в два раза больше. А Бирморы беснуются, потому что
Ванкувер купил лучшие пляжи на Гавайях... О, Таратура, у них слишком много
причин, чтобы завидовать и ненавидеть друг друга!
- Почему же они не перегрызутся?
- Волки тоже готовы разодрать друг друга в клочья, но тем не менее
объединяются в стаи, чтобы опустошать стада.
- Они иногда убивают своих, - сказал Таратура.
- Только слабых, очень слабых!
- Вы хотите сказать, что Грейчер...
- Да, Таратура, среди них он как рыба в воде. С одними договаривается,
с другими поступает как с вами. И все молчат! От перемены мест сумма не
меняется. Если Ванкувер стал Крафтом, он теперь будет в родстве с
Бирморами, а потому легче оттяпает скважины в Муролии. А его бывшая
собственность, его пляжи на Гавайях будут приносить ему столько же
неприятностей, сколько прежде они приносили Бирморам. Что изменится,
старина, что?
Гард решительно опрокинул рюмку и крякнул:
- Но мы еще встретимся с Грейчером, Таратура! Не надо отчаиваться!
Поверьте, старина, ваша прежняя шкура мне нравилась больше, чем эта...
11. БЕЗЛИКИЙ МИР
- Садитесь, Фойт, садитесь. Не обязательно под лампу. У вас уже
выработался условный рефлекс садиться под лампу. Вы и в гостях
усаживаетесь, как на допросе? - Гард изо всех сил хотел казаться
оживленным, бодрым, но получалось плохо. Он очень устал за эти дни,
вдоволь набегался, а эта последняя бессонная ночь в особняке Крафта совсем
доконала его. - Я знаю, Фойт, что, если я предложу вам разговор по душам,
вы тут же заподозрите какой-нибудь подвох. Поэтому я не вызываю вас более
на откровенность. Просто мне самому хочется быть откровенным. Считайте это
причудой состарившегося полицейского комиссара.
"Старая лиса затевает что-то необычное", - подумал Фойт и взял из
деревянной коробки сигарету.
- Видите ли, Фойт, - продолжал Гард, - я стал полицейским по
убеждениям. Я ненавижу несправедливость. Я ненавижу насилие. Может быть, я
несовременен, старомоден, смешон, но я не понимаю, почему люди быстро
ездят на автомобиле тогда, когда дела позволяют им ездить медленно. Я
хочу, чтобы мои внуки любили Санта-Клауса, а не Биби Хорна - короля рока.
Я люблю собак больше, чем транзисторы, а живой огонь в очаге больше
кондиционера. Я убежден, что человек может и должен жить без зла: без
взяток, воровства, убийств. Конечно, я видел, что одни живут лучше других,
но до сего дня предполагал, что те, кто живет лучше, ну, просто
талантливее, способнее, ловчее, наконец.
Они сидели в сумерках кабинета Гарда, не зажигая лампы. Все, кроме
дежурных, уже ушли, и надоедливый стук телетайпов связи за стеной умолк.
Если бы вы вошли в этот момент в кабинет комиссара, то, наверное, подумали
бы, что вот здесь, в сумерках, он беседует не с преступником, которому
обеспечена намыленная петля, а с добрым старым приятелем.
- Кстати, хотите выпить, Фойт? Нет? А я, пожалуй, выпью немного.
Гард достал из шкафа бутылку стерфорда и стакан.
- Жаль, что нет льда... Так вот, насколько я понимаю, вы - человек
прямо противоположный мне по характеру. Все, что я люблю, вам в лучшем
случае безразлично; все, чему я молюсь, вы высмеиваете; чуждое мне -
органически ваше. Вы мой антипод, понимаете?
- Не во всем, комиссар, - улыбнулся Фойт.
- Интересно, - Гард отхлебнул из стакана, - в чем же мы похожи?
- Вы любите в летний, не жаркий, а теплый день полежать на траве?
- Люблю.
- Я тоже. Вы напрасно делаете из меня чудовище, комиссар. Я почему-то
думаю, что мальчишками мы были с вами очень похожи. Вам смешно это
слышать, но профессию я выбрал, как раз руководствуясь стремлением к
борьбе с несправедливостью. Когда я работал в гараже - это не для
протокола, комиссар, - так вот, когда я работал парнишкой в гараже, я
вдоволь насмотрелся на этих свиней, которым я мыл машины, на этих пьяниц с
барами в багажниках, на всех этих чинуш и развратных дураков. И когда один
из них дал мне четыре тысячи кларков и магнитную бомбу с часовым
механизмом, которую я должен был прицепить под днищем машины его приятеля,
такого же негодяя, как он, я взял и прицепил. Я подумал: "А кому,
собственно, будет хуже, если одной свиньей на белом свете станет меньше?"
С этого все началось. А потом я задал себе вопрос: почему я, сильный,
умный, ловкий парень, должен жить впроголодь, спать на тощем тюфяке и
покупать своей девушке пластмассовые браслетки, тогда как эти ничтожества
экскаватором гребут золото? Разве это справедливо, комиссар? Вы правы,
ваша мораль чужда мне, поэтому вы останетесь в этом кресле, а я буду
болтаться на веревке. Но антиподы ли мы? Так ли непохожи, как вам кажется?
Подумайте, что изменится в мире, покой которого вы так ревниво охраняете,
если в нем будет царствовать моя мораль? Что изменится, комиссар, кроме
того, что я буду сидеть на вашем месте, а вы болтаться на веревке?
Разумеется, для нас с вами эта перемена имеет принципиальное значение, ну
а по большому счету? Вы думаете, эту перемену кто-нибудь заметит?
Гард молча прихлебывал из стакана стерфорд. Помолчали. В кабинете было
уже так темно, что Фойт не видел лица Гарда.
- Я могу сейчас говорить откровенно, комиссар? Я знаю, что мне крышка,
и молчу на ваших допросах, чтобы не подводить ребят. Мне бояться нечего,
но для вас убийство - факт, а для меня - итог. Кто убил? - это вас
интересует. Почему? - интересует уже меньше, в той степени, в какой это
поможет найти соучастников. А как вообще родилась возможность убийства?
Почему существуют убийства? Вы думали об этом, комиссар?
Гард молчал.
- Вы очень хотите жить? - наконец спросил он Фойта.
- Очень.
- Зачем?
- Если серьезно, чтобы еще раз полежать на траве в теплый летний день.
- Вы сможете измять своими боками всю траву в Сентрал-парке, если
сделаете одно дело.
- Не понимаю, комиссар.
- Сейчас, прямо из моего кабинета, вы уйдете туда - в мир, на свободу.
Но при одном условии.
- Слушаю, комиссар.
- Вы соберете своих мальчиков и, если сможете, всех чужих мальчиков и
принесете мне часы и портсигар.
- Какие?
- Часы вот такие. - Гард открыл ящик стола и достал старинную
серебряную луковицу. - Впрочем, вы их знаете, ведь это вы украли их у Лео
Лансэре. Таких часов сейчас уже немного. Это облегчает поиски...
- А портсигар?
- Не знаю. Любой серебряный портсигар. Судя по всему, он открывается
кнопкой.
- Но где их искать, комиссар?
- Тоже не знаю.
- Чьи они?
- Не все ли равно? Сейчас их носит при себе один из самых богатых,
самых известных, самых влиятельных людей в нашей стране. Я знаю, что
человек этот никогда не расстается с этими часами или с этим портсигаром.
О, он рад был бы запрятать их в какой-нибудь грандиозный сверхсейф, но они
могут понадобиться ему в любую минуту, в любую секунду. Поэтому они всегда
с ним. Всегда! Думаю, что он даже спит с ними. Но где они у него, и только
ли часы, только ли портсигар, и кто он сам - не знаю. Быть может, уже сам
президент, - задумчиво добавил Гард.
- Не могу же я ограбить президента! - воскликнул Фойт.
- Нужно, Энри, нужно, - спокойно сказал Гард. - Никогда за двадцать
пять лет службы я не обращался к вашей компании и к вам ни с одной
просьбой. И раз уж я прошу вас об этом - значит, мне действительно нужно
позарез. Вернее, я не прошу, а предлагаю вам обмен по прелестной формуле
грабителей девятнадцатого века: "Жизнь или часы".
- Чего только не бывает в жизни, комиссар! Сначала я должен был украсть
эту луковицу, чтобы из живого Пита Моргана сделали мертвого. Теперь я
должен украсть ту же самую луковицу, чтобы из мертвого Эрнеста Фойта
сделали живого...
- Вся штука в том, - перебил Гард, - что луковица, вероятно, не та же
самая. Это скорее копия той, которая мне нужна. А если это та же самая
луковица, мне нужен портсигар.
- Но, комиссар, я никогда не работал вслепую, - сказал с достоинством
Фойт. - Зачем вам эти безделушки? В них упрятан бриллиант?
- Нет.
- Схема клада на острове Тиамоту?
- Нет.
- Тогда зачем они вам?
Гард молчал. Темный силуэт его фигуры неподвижно возвышался над столом,
и только руки белели на папке с бумагами.
- Да, - сказал Фойт, - профессор Грейчер тоже не отвечал мне на этот
вопрос. Или вы, комиссар, все же ответите?
- Они нужны мне, Энри, - услышал Фойт глухой голос Гарда. - Это все,
что вам можно знать. И вы принесете мне эти безделушки. Только не
открывайте крышку часов или портсигара. Пусть это будет еще одна моя
причуда, хорошо?
- У вас одинаковые причуды с профессором Грейчером... Ну хорошо, -
задумчиво сказал Фойт. - Я не буду любопытствовать. Пусть там лежит самая
большая жемчужина мира, я все-таки считаю, что голова Эрнеста Фойта стоит
дороже любой жемчужины. Мы не можем контролировать друг друга, комиссар.
Вы всегда найдете причину отменить свою амнистию, я всегда могу
прикарманить ваши безделушки. В этом случае единственный выход из
положения - играть честно.
- Рад, что вы это поняли, - сказал Гард. - Вот пропуск.
- Вы написали его заранее?
- Да.
- Это самый большой подарок, который я получал в своей жизни, комиссар.
- Ошибаетесь. Это чек. Я плачу за услугу.
- Но предупреждаю: возможны ошибки...
- Вы хотите сказать, что вместо одной луковицы принесете мне сотню? -
улыбнулся в темноте Гард. - А вместо одного портсигара - тысячу?
- Согласитесь, комиссар, что сначала нужно взять вещь из кармана, а
потом уже рассматривать ее и с чем-то сравнивать. Положить ее назад много
труднее, чем наоборот. У каждой профессии свои особенности, комиссар. Зато
через неделю часы и портсигар будут лежать на вашем столе.
- Не надо ставить сроки, Фойт. Однако найти предметы будет тем легче,
чем скорее вы приметесь за дело.
- Я приду к вам через неделю, - сказал Фойт уже в дверях кабинета.
- Одну минуту, Фойт, - остановил его Гард. - Вы знаете легенду о ящике
Пандоры?
- Нет, комиссар, впервые слышу эту фамилию.
- Хорошо. Идите.
В темноте Фойт не увидел улыбки комиссара.
"Чего стоят злодеяния этого парня по сравнению с аппаратом профессора
Грейчера!" - подумал Гард.
В полицейском управлении заметили, что комиссар Гард в последнее время
пристрастился к чтению газет. Действительно, утро комиссара начиналось с
просмотра светской хроники. Сознание того, что оборотень находится где-то
в самых влиятельных политических, экономических, военных или культурных
сферах, заставляло Гарда с пристальным вниманием сыщика оценивать все
явления внутренней и внешней жизни страны, следить за курсом акций,
выступлениями сенаторов и бизнесменов, репликами обозревателей,
рецензентов и критиков, скандалами и аферами на бирже, телевизионными
премьерами и театральными контрактами. Даже за бракоразводными процессами.
Гард считал, что оборотень, человек в чужой шкуре, обязательно должен
выдать себя, вступив в область ему малоизвестную. Используя присвоенное им
лицо, он встанет перед неизбежной необходимостью продолжать деятельность
обворованного, что должно неминуемо привести к провалу. Неизвестный и
невидимый, как самолетик в стратосфере, Грейчер должен был, по расчетам
Гарда, оставить в небе жизни инверсионный след разоблачений.
Но чем больше материалов читал и анализировал он, тем труднее ему
приходилось. Гард установил, что нити управления всеми телевизионными
компаниями держит в своих руках глава знаменитой мыловаренной фирмы
"Пузыри и сыновья", театрами заправляет известный в прошлом фехтовальный
чемпион и торговец наркотиками, а киностудиями - трубач из портового
джаз-банда. Потом Гард раскопал профессора, открывшего "всемирный закон
внутривидовой помощи". Закон зиждился на трех главных примерах: 1) если
подгнившее дерево падает на здоровое, здоровое удерживает его от падения,
препятствуя гниению и тлену на земле, 2) если в гусиной стае один гусь
устал, сильные гуси берут его на крыло, препятствуя падению, гниению и
т.д., 3) если один неловкий человек поскользнется на улице, другой,
ловкий, подхватит его, препятствуя и т.д. Объемля, таким образом, весь мир
живой природы (аналогичные примеры легко обнаруживались в мире хищников,
приматов, рептилий и даже кишечнополостных и низших водорослей), закон
формулировался так: "Человек - человеку, как волк - волку, как дуб -
дубу", или сокращенно для зоологии: "Человек человеку - волк", а для
ботаники: "Дуб дубу - друг".
Гард подумал было, что оборотня надо искать в науке, но тут он
натолкнулся на интервью члена сенатской комиссии по делам искусства, в
котором тот рассказывал о своих впечатлениях от художественной выставки в
Венеции. Сенатор утверждал, что законы перспективы - "выдумка макаронников
Возрождения", и если у человека нарисован один глаз, то нечего ссылаться
на то, что человек изображен якобы в профиль, а надо прямо признать, что у
него действительно один глаз. Гард стал собирать досье на сенатора.
То тут, то там натыкался Гард на удивительные и, казалось бы,
невероятные вещи. Грандиозные разрекламированные строительства оказывались
мошенничеством, патентованные снадобья, способные предостеречь от многих
жизненных невзгод, - пустым обманом, мэры крупных городов - малограмотными
дураками. И удивительнее всего, что канцелярия президента, сенат и все его
комитеты, комиссии и подкомиссии, советы, министерства, штабы, союзы,
объединения - весь этот гигантский мир, построенный из денег и власти,
живущий по законам золота и приказа, не замечал, не желал замечать всего
того, что увидел Гард.
Потом Гард сделал еще одно невероятное открытие: просмотрев газеты и
журналы, вышедшие до появления оборотня, он обнаружил там то же самое! Как
это могло случиться? - спрашивал он себя. Почему общество не
разваливалось, не рассыпалось в прах? Почему власть, породившая столько
идиотизма, причинившая столько бед и не давшая народу ничего, кроме
бесправия, существует? На чем же она держится?
Нет, оборотня защищают не часы и портсигары! Его защищает положение,
которое он занимает в обществе, - стало быть, деньги. Он - подзащитный
золота, он заранее оправдан, ибо приговор ему пишут на зеленой бумажке в
один кларк. Смешно говорить о злодеяниях Фойта, если сравнить их с
коварством Грейчера. Но так же смешно обвинять Грейчера, если думать обо
всем том, что безбоязненно и уверенно творится на глазах миллионов людей.
Ведь те же самые воротилы, в толпе которых сегодня скрывается Грейчер со
своими часами, уже давно живут по этим часам, живут задолго до их
изобретения! Несчастный Лансэре открыл и без того известный закон:
многоликость, или, лучше сказать, безликость, куда страшнее уэллсовского
невидимки!
И Гард с ужасом понял, что может просчитаться, что он, наверное,
обманул тогда, в разговоре на вилле "Красные листья", а позже - в таверне
"Ее прекрасные зеленые глаза", беднягу Таратуру, пообещав ему найти
профессора Грейчера. Он понял, что может не найти его, потому что
оборотень не один, потому что в каждой клетке мозга, управляющего страной,
сидит свой оборотень - человек с непроницаемым ворованным лицом.
Лица такие добрые, внимательные, такие умные, приветливые, такие
славные и открытые, - они украдены, забраны, конфискованы вот у этих
людей, идущих по улице мимо окон гардовского кабинета. Украдены для того,
чтобы можно было с их помощью говорить прекраснодушные слова о единстве
нации, единстве помыслов и устремлений, единстве капиталов и интересов,
единстве богатого и власть имущего - с бедным и бесправным.
Там, среди столпов этой системы, Гард пытался разглядеть обман,
человека-оборотня, не понимая, что обманна вся система. И если тогда, в
универмаге "Бенкур и Кь", он еще мог найти Грейчера, то теперь это
действительно становилось невозможным. Там, наверху, если уж искать, легче
было найти как раз честного, умного, порядочного человека, разумные и
справедливые дела которого преследуют общее благоденствие и процветание.
Он был бы слишком заметен на общем фоне. Да, его бы обязательно сразу
заметили и не простили бы этой непохожести на остальных, не простили бы
ему индивидуального лица. Но Грейчера найти трудно, потому что нельзя
схватить оборотня в мире оборотней, нельзя по лицу найти человека там, где
у всех одно лицо, нельзя узнать его по поступкам, когда все действуют
одинаково...
Телефонный звонок прервал мысли Гарда.
- Комиссар, - послышалось в трубке, - уже третий раз к нам обращается с
запросом о своем муже Алина Фридель, жена парикмахера Пауля Фриделя. Что
ей отвечать?
Гард помолчал.
- Скажите ей, что ее муж жив, здоров ("это правда") и помогает нам в
раскрытии одного важного преступления ("это тоже правда"), а чтобы
успокоить ее, я попрошу его завтра позвонить ей по телефону... или даже
зайти на минуту домой ("это неправда"). - Гард повесил трубку. Потом снова
обернулся к телефону, набрал номер "Красных листьев". - Таратура? Это я,
привет. Нет, пока ничего нового... У меня к тебе просьба: позови-ка к
телефону Юма Рожери. Нет-нет, настоящего Юма, с лицом парикмахера...
Хэлло, Юм! У меня к вам просьба, старина. Надо сыграть одну чертовски
трудную роль. Я завтра пришлю машину, и вам придется съездить домой к
Фриделю, да... Жена очень беспокоится, и разговоры всякие ползут... Я
знаю, что это нелегко. Но, понимаете, это надо сделать. Спасибо, Юм! Я
ценю, что впервые за двадцать последних лет вы будете играть, не подписав
контракта... Спасибо, старина!
"Если мы не найдем Грейчера, что же будет с этими несчастными? -
подумал Гард, вешая трубку. - Ведь на обмане долго не продержишься...
Впрочем, это уже устаревшая фраза. Ах, Грейчер, быть может, вы и не
знаете, что использованное вами чудовищное открытие позволило скромному
полицейскому комиссару сделать другое открытие, не менее чудовищное.
Спасибо, профессор..." И Гард пошел к шкафу, где стояла бутылка стерфорда.
12. МОЛОДЕЦ, ЭРНИ!
Как и было обещано, ровно через неделю на столе комиссара полиции
появилась первая дань гангстера: девятнадцать серебряных луковиц и сто
двадцать восемь серебряных портсигаров. Гард попросил Фойта "погулять"
где-нибудь немного, а сам внимательно осмотрел награбленное добро. Увы,
это были нормальные часы и нормальные портсигары. Они разноголосо
верещали, открываясь, а часы монотонно тикали, навевая на комиссара
невеселые мысли. Гард задумчиво щелкнул последнюю луковицу и стал ждать
Фойта.
- Все это не то, Эрни, - сказал Гард, когда Фойт переступил порог его
кабинета. - Ищите дальше.
- Но это наиболее похоже на предметы, о которых вы мне говорили, -
озабоченно сказал Фойт. - Если бы вы видели, комиссар, какую отбраковку
мне пришлось делать самому! Ребята перестарались и натащили Бог знает что!
- Что же именно? - поинтересовался Гард.
Фойт рассмеялся:
- Это невозможно описать! Они особенно перестарались с часами. Конечно
же, я сам виноват. Прибежал к своим и на радостях говорю: "Так и так,
друзья, если у вас нет желания проводить подписку на обелиск над моей
могилой, надо пощупать самых жирных поросят в нашем хлеву! Добывайте часы
и портсигары, друзья мои, и работайте без прежнего страха, потому что у
нас есть сильный защитник!" Я имел в виду вас, господин комиссар. Ведь вы
наверняка выручите из беды моих мальчиков, если они невзначай попадутся?
Они, конечно, быстро раззвонили об этом по всей стране, хотя и не очень
поняли, в чем тут фокус...
- По всей стране? - спросил Гард.
- Ну, мало ли друзей у деловых людей, комиссар! - с улыбкой ответил
Фойт. - И началось! Не очень хорошо разобравшись, они тащили мне все.
Около сотни кукушек, часы с боем, с музыкой, с движущимися человеческими
фигурами, - презанятная, скажу я вам, конструкция! Около полутора тысяч
портсигаров, среди которых два с крышками, открывающимися внутрь! Когда
все это свистит, кукарекает и играет, у нас в подвале начинается
сумасшедший дом, комиссар!
- В каком подвале? - перебил Гард.
- На складе моей фирмы, - небрежно бросил Фойт.
- На складе?! Где?
- У нас много складов, комиссар, - осторожно произнес Фойт, мгновенно
вспомнив, что он сидит все же в полицейском управлении. - Я просто не могу
запомнить все адреса.
Гард засмеялся.
- Что вы смеетесь? Самое смешное впереди. Когда мне приперли башенные
часы с министерства военно-морского флота, я понял, что надо что-то
предпринять. К этому времени у меня стояли уже семьдесят четыре стенных
механизма с гирями, каждый величиной с тот самый саркофаг, который Микки
Раскер спер в позапрошлом году в Каире. Маятниковые часы я еле успевал
считать, просто валил их в кучу. А будильников!! Один мой друг с Запада
прислал сразу два грузовика будильников и эшелон портсигаров! Кстати,
хотите, я подарю вам будильник президента? Все-таки
достопримечательность...
- Добрались и до президента? - засмеялся Гард. - А вы боялись.
- Виноват, но президенту мы оставили точно такие же, купленные за
собственные деньги. Мы уважаем президентов... Я отвлекся, комиссар. Так
вот, я почувствовал, что становлюсь крупным специалистом во всех этих
кукушках-погремушках, а я люблю свою профессию и не хотел бы
деквалифицироваться. Надо было что-то предпринимать. Тогда мы собрали
съезд карманников страны. Съехались человек двести руководителей, солидные
люди, ну, разумеется, делегация из-за рубежа...
- Куда? - снова перебил Гард.
- Что - куда? - не понял Фойт.
- Куда съехались?
- Вы невыносимо любознательны, комиссар. Съезд работал на юге - скажем
так. На берегу ласкового, теплого моря. Для пленарных заседаний сняли
роскошный ресторан, докладчики...
- А хозяин ресторана? - спросил Гард.
- Что - хозяин?
- Он не мог накрыть всю вашу компанию?
- Хозяин?! - изумился Фойт. - Что вы! Хозяин - один из популярнейших
карманников мира, о нем книги написаны. Сейчас он солидный человек,
взрослые дочери, купил себе имя, документы, ресторан... Ну что вы!
Милейший старик! Так вот, я выступил с отчетным докладом, объяснил
обстановку, представил полный список моего часового парка - замечу
попутно, что ни одни часы не пропали. К этому времени у меня уже были: два
хронометра с авианосца, затем какая-то хитрая тикалка, о которой мне
сказали, что она - часовой механизм нейтронной бомбы, и я хранил ее на
всякий случай в другом городе, и, наконец, какой-то ни на что не похожий
прибор без циферблата и без стрелок, хотя меня уверяли, что это часы.
Клянусь, комиссар, они даже не тикали! Их вытащили из какой-то шахты, в
которую никому не разрешалось входить, чтобы не испортить их ход,
поскольку они будто бы были самыми точными часами в мире! Вы же понимаете,
чего проще - украсть часы из шахты, когда в нее никто не заходит! О
портсигарах я даже не говорю. Если бы люди, у которых пропали портсигары,
с горя бросили курить, вся нация поздоровела бы, комиссар! Короче говоря,
я выступил и сказал, что дальше так продолжаться не может. Я сказал, что
мне нужны только старинные серебряные луковицы и серебряные портсигары...
И вот пожалуйста, результат! - Фойт кивнул на стол.
- Печальный результат, - сказал Гард.
- Теперь, комиссар, когда даны точные инструкции, мы найдем то, о чем
вы говорите. Дайте мне еще неделю!
- Хорошо. Но торопитесь, Эрни. А эти можете забрать обратно. - Гард
закурил и отвернулся к окну. Он слышал, как за его спиной Фойт складывал в
портфель девятнадцать серебряных луковиц и сто двадцать восемь
портсигаров. Мягко щелкнул замок портфеля...
Страна была объята часовой и портсигарной лихорадкой. Поскольку люди
Фойта не всегда знали друг друга в лицо, а отличительной формы они не
носили, злосчастная луковица или какой-нибудь портсигар, прежде чем
добраться до Фойта, перекрадывались по два и по три раза. Великие
карманники сделали для себя неожиданное открытие: когда воровство идет в
таком всеобщем масштабе, оно лишается смысла и не приносит даже
элементарного обогащения. Все крали у всех! Во всяком случае, король часов
Мариан Смок-старший и король портсигаров Эдвард Бинкельфорд не могли
увеличить выпуск дефицитных товаров и обогатиться в связи с этим, так как
дефицита не было. Небольшая часть краденого, которая в конечном итоге
оседала на складе Эрнеста Фойта, не могла существенно отразиться на
экономике, а все остальное Фойт вновь "пускал в оборот", не желая "пачкать
руки" на пошлом карманном воровстве.
Люди кое-где уже определяли время по солнцу, и не только потому, что у
них не было часов, но и потому, что они боялись их вынимать, если они и
были. Единственный приличный бизнес сделал король сигарет Майкл Ворни,
который стал выпускать курево в картонных портсигарах...
В то утро Гард опоздал на работу, поскольку у него тоже украли часы и
вот уже неделю он ориентировался по радио, но, видно, что-то случилось и
там, так как передача, обычно начинающаяся в четверть девятого утра, тоже
запоздала на пятнадцать минут. В управлении его уже ждал Фойт.
- Простите, комиссар, - сказал Эрни, как только они вошли в кабинет, -
мои люди донесли мне, что и вы пострадали.
- Ерунда, - сказал Гард. - Пошло бы на пользу дела!..
- Смотрите.
И Фойт выложил перед Гардом очередную добычу: восемь серебряных луковиц
и полный чемодан серебряных портсигаров. Даже не отсылая Фойта
"прогуляться", Гард принялся лихорадочно вскрывать луковицы, на всякий
случай стараясь не направлять на себя возможные зеленые лучи. И на
четвертой же луковице - удача! Мелодичный малиновый звон, тонкий зеленый
луч, и Гард на секунду лишился сознания, то ли от радости, то ли от
действия аппарата...
Фойт почтительно стоял в стороне, наблюдая за Гардом, как это делают
взрослые люди, тихо радуясь радостям ребенка от купленной игрушки.
Немного придя в себя, комиссар спросил:
- Эрни, у кого взяты эти часы?
- Не знаю, комиссар, - ответил Фойт.
- Мне очень важно установить владельца!
- Увы, комиссар, при таких масштабах вести регистрацию было трудно...
Гард долгим взглядом посмотрел в лицо Фойта, затем подошел к нему,
положил гангстеру руку на плечо и дрогнувшим голосом произнес:
- И все же вы молодец, Эрни. Играйте отбой. Вы свободны... Да,
постарайтесь в дальнейшем избирать пути, которые не пересекаются с моими.
Мне было бы очень грустно иметь с вами дела на профессиональной основе...
Фойт повернулся и вышел, и когда за ним закрылась дверь, Гард
почувствовал, что рука его сама потянулась к носовому платку.
"Старею, - подумал комиссар Гард. - Ах, черт возьми, старею!"
ЭПИЛОГ
Не чаще, но и не реже чем раз в полгода Гард, захватив с собой
Таратуру, садился в "ягуар" и, влекомый воспоминаниями, катил на юг, к
морю. В прекрасном отеле "Покой" для них всегда были два пятикомнатных
номера, в которые они обычно заходили не более чем на пятнадцать минут:
принять после дороги душ и сменить сорочки. Затем они спускались в
ресторан "Кто прошлое помянет", бывший главной целью их приезда. В дверях
ресторана стоял швейцар роскошного вида, с необычайно благородным лицом,
седыми висками и усиками, подстриженными скобкой. Он обменивался с
приезжими рукопожатием, как со старыми и добрыми знакомыми, а навстречу
Гарду уже спешил хозяин ресторана, старик лет шестидесяти.
- Рад видеть вас, дорогой комиссар! - говорил он, почтительно склонив
голову. - Ваш столик готов.
В нескольких безобидных с виду фразах, которыми они обменивались, пока
проходили к столику, никто из посторонних не обнаружил бы ничего, кроме
элементарной светскости, тем более что они произносились с неизменной
улыбкой, не сходившей с уст говорящих.
- Сегодня у вас не будет конференции или съезда, дорогой Стив? -
спрашивал комиссар Гард.
- Мы ждали вас, дорогой комиссар, - отвечал хозяин ресторана, - а когда
вы приезжаете, все прочие мероприятия идут кувырком.
- Очень жаль, - улыбался Таратура, - а то у нас не так уж много работы.
- Не сокрушайтесь, - отвечал радушно хозяин, - и берегите здоровье.
- Стив, - говорил Гард, - вы хорошо помните съезд, который проходил
здесь лет пять назад под руководством Эрнеста Фойта?
- Кто прошлое помянет, дорогой комиссар...
- Вы хотите сказать, нам лучше бы пообедать в соседнем ресторане?
И все трое разражались добрым и громким смехом, в котором был и тайный
смысл, поскольку соседний ресторан, конкурирующий с "Кто прошлое помянет",
назывался "Око за око".
Заказ у гостей принимал сам хозяин. Перед тем как отдать распоряжение
кухне, он говорил, опережая вопрос приезжих:
- За Остина не беспокойтесь, он процветает.
- Как я понимаю, - говорил Гард, - еще немного, и он станет вашим
компаньоном?
- Увы, - отвечал Стив, - боюсь, конкурентом, потому что он задумал
перекупить "Око за око". А как поживает Эрни, комиссар?
- Вам лучше знать, Стив.
- Клянусь Богом, - восклицал хозяин, - вот уже год, как я не видел
Фойта!
- Во сне? - с улыбкой спрашивал Таратура.
И вновь ресторан оглашался добрым смехом, даже не привлекающим внимание
посторонних.
А их было немало. С некоторого времени - точнее говоря, с тех пор, как
в ресторане появился
