Олег Авраменко. Принц Галлии (том 1)
страница №3
...адшемусыну.
Обычно для человека день его рождения - день радости, знаменующий
рубеж, переступая который, он становится на год старше. Однако для
Филиппа, сколько он себя помнил, 31 мая всегда был днем скорби. И
вовсе не за умершей матерью: ему, конечно, жаль было женщину,
которая, родив его в муках, умерла, - но он ее не знал. Этот день
символизировал для Филиппа утрату отца, детство, проведенное рядом с
ним и так далеко от него. Сознательно Филипп не любил герцога, и,
собственно говоря, ему не за что было любить его. Но неосознанно он
все же тянулся к отцу, подчиняясь тому слепому, безусловному
инстинкту, который заставляет маленьких зверят держаться своих
родителей, искать у них ласки, тепла и защиты. А Филипп все еще был
ребенком, пусть и преждевременно повзрослевшим ребенком. К тому же
герцог в его глазах был вместилищем множества достоинств, ярчайшим
образцом для подражания, и единственное, в чем Филипп не хотел
походить на него, так это быть таким отцом...
Вернувшись из поездки и узнав обо всем случившемся в его
отсутствие, герцог, как и предсказывал Эрнан, освободил Гийома из-
под ареста и лишь сурово отчитал его. Амнистия, однако, не коснулась
тех нескольких приближенных Гийома и Робера, которые также были
взяты под стражу, - герцог велел бросить всех в самое глубокое
подземелье замка и тут же позабыл об их существовании. Оставшиеся на
свободе участники надругательства над Эдженией, как показали
последующие события, могли только позавидовать участи несчастных
узников подземелья. Вскоре, один за другим, они стали погибать при
весьма подозрительных обстоятельствах. Им не удавалось спасти свою
жизнь даже поспешным бегством - где бы они не скрывались, всюду их
настигала смерть, направляемая (в чем никто не сомневался) рукой
Эрнана де Шатофьера.
В отличие от Робера, который, обладая небольшой толикой
здравомыслия и будучи прирожденным трусом, страстно благодарил
небеса, что согласился поехать с отцом в Барселону, Гийом был
слишком туп и самонадеян, чтобы трезво оценить обстановку и по-
настоящему испугаться. Известия о каждой новой смерти приводили его
в бешенство, он неистовствовал, на все лады проклинал Эрнана и
подсылал к нему наемных убийц, которых через день-другой
обнаруживали мертвыми, как правило, вздернутыми на какой-нибудь
виселице во владениях Шатофьера.
Плачевное положение Гийома усугублялось еще одним немаловажным
обстоятельством. Вскоре после смерти Эджении стало известно, что
Эрнан был тайно помолвлен с ней. Разумеется, при ее жизни высший
свет отнесся бы к такому известию крайне неодобрительно, однако
постфактум это было воспринято спокойно и с пониманием. Таким
образом, не совсем законные с формальной точки зрения действия
Эрнана обретали в глазах общества некую видимость законности,
переходя в плоскость кровной мести, что всегда считалось делом
святым и достойным всяческого уважения.
Гийом был обречен - это понимали все, кроме него самого. Робер
уже откровенно (скрывая это лишь от старшего брата) примерялся к
титулу наследника Гаскони и Каталонии. Герцог еще больше замкнулся в
себе и избегал старших сынов точно так же, как и младшего. Чем
дальше, тем невыносимее становилась для Филиппа жизнь в отчем доме.
Всякий раз, встречая Гийома, он еле сдерживался, чтобы не
наброситься на него, и про себя недоумевал, почему Эрнан медлит с
расправой. Гастон д'Альбре, который снова поссорился с герцогом (он
требовал суда над Гийомом и лишения его вкупе с Робером права
наследования майората), предлагал Филиппу уехать с ним и Амелиной в
Беарн. Но тогда Филипп находился в состоянии глубокой депрессии и
отделался от кузена неопределенным обещанием позже подумать над его
предложением.
А ночью, накануне отъезда, к Филиппу пришла Амелина. Она
быстренько разделась, забралась к нему в постель и принялась
покрывать его лицо жаркими поцелуями. Возможно, это был самый
благоприятный момент, чтобы преодолеть в себе страх перед близостью
с женщиной: ведь Филипп так нуждался в ласке и нежности, так жаждал
забыться, в объятиях милой и дорогой сестренки... Но в ту ночь между
ними так ничего и не произошло. Филипп был еще слишком слаб,
истощен, обессилен пережитым потрясением. Они лежали рядышком,
обнимаясь и целуясь - ласково, но не страстно, как брат и сестра, -
и Филипп выговорил Амелине все, что накипело у него в душе, что его
мучило, что его терзало, а потом просто заснул, крепко прижавшись к
ней, к ее теплому и нежному телу. Той ночью он спал спокойно и
безмятежно.
Утром их разбудил Гастон (слуги не решались) и все спрашивал,
когда же будут дети. Вот на какой приподнятой ноте они и расстались.
А поскольку было еще рано, то Филипп остался лежать в постели, не
зная, где ему деться от охватившего его стыда. Что ж это будет,
думал он, если через месяц или два Гастону вздумается расспросить
врача, не беременна ли случайно его сестра, а тот, изумленно подняв
брови, ответит: "Бога ради, монсеньор! Она еще девственница". Да,
пищи для острот хватит надолго! "Так ты с п а л с Амелиной. или
п р о с т о спал с ней? И сколько же раз ты вот так п р о с т о
спал с ней?" Нечего сказать, хорошенькое дело...
Филипп взял в руки лютню и пробежал пальцами по струнам, проверяя
настройку. Ну почему он, так желая женщин, в то же время чуть ли не
панически боится их? - уже в который раз спросил он себя и уже в
который раз ответил встречным вопросом: а что, если он боится не
женщин, а себя самого? Боится разувериться, разочароваться в том
чувстве, которое ставит превыше всех остальных. Боится, что после
первой же близости все женщины потеряют в его глазах ореол
таинственности и мистической привлекательности. И все ждет ту
единственную, которую полюбит по-настоящему...
Сознательно Филипп еще не решил, что он хотел бы спеть, как его
пальцы, немного неожиданно для него самого, взяли первые аккорды
песни о любви могущественного вельможи к дочери короля. О той самой
любви, которая привела к его появлению на свет и на этом трагически
оборвалась. О его отце, герцоге Филиппе III Аквитанском, который,
потеряв первую жену, совсем по ней не грустил, ибо был без памяти
влюблен в одиннадцатилетнюю девочку, дочь короля Робера III.
Изабелла Галльская годилась герцогу в дочки, но это обстоятельство
нисколько не помешало ему влюбиться в нее так сильно, так страстно
возжелать ее, что в своем безрассудстве он готов был уподобиться
Парису и разрушить стены Тулузы ради прекрасных очей новоявленной
Елены Троянской. Чтобы сохранить мир в стране, король был вынужден
уступить герцогу, нарушив тем самым слово, данное графу Прованскому,
с чьим сыном Изабелла уже была помолвлена. Почувствовав себя
оскорбленным, граф вознамерился выйти из состава королевства и
присоединиться к Германскому Союзу (что, в общем, было на руку
аквитанцам, так как позволяло их роду занять доминирующее положение
в остальной части Галлии); но тут герцог, сознавая свою вину перед
королем, выступил ярым приверженцем территориальной целостности
государства и пообещал дать решительный отпор провансальскому
сепаратизму. В этом его поддержали остальные галльские князья, что и
решило спор в пользу единства страны. Графу Прованскому пришлось
смирить гордыню и довольствоваться браком своего сына с племянницей
короля, юная принцесса Изабелла стала герцогиней Аквитанской, а вся
эта история получила широкую огласку и нашла свое отражение в
десятках, если не сотнях, художественных произведений того времени.
Из всех баллад, которые Филипп знал о своих родителях, он выбрал,
пожалуй, самую далекую от действительности, но которая нравилась ему
больше других. Было в ней что-то особенное, будоражившее
воображение, затрагивавшее самые тонкие струны души. Ее создатель,
мало заботясь об исторической правде, сумел так ярко, так
убедительно изобразить своих героев, что они казались совсем живыми,
реальными, создавалось впечатление, что они находятся где-то рядом,
что в любой момент готовы предстать перед слушателями во плоти...
Постепенно Филипп увлекся, и пение полностью захватило его.
Природа не наградила его абсолютным слухом, однако долгие часы
упорных тренировок не прошли для него даром: пел он правильно,
хорошо поставленным голосом, почти никогда не фальшивил, и слушать
его было приятно не только ему самому, но и многим другим. В равной
степени это относилось и к его умению аккомпанировать себе на лютне,
арфе, гитаре и клавесине.
Где-то посередине песни Филипп почувствовал (именно почувствовал,
а не услышал), как кто-то подошел к нему сзади и остановился у него
за спиной. Это ощущение было настолько реальным и осязаемым, что
Филипп умолк на полуслове, отложил в сторону лютню и огляделся...
А в следующее мгновение он уже был на ногах, глуповато улыбаясь и
отчаянно пытаясь выровнять сбившееся с ритма дыхание. Горло его
сдавил нервный кашель, но Филипп не мог позволить себе прокашляться,
в страхе спугнуть, разрушить хрупкое очарование открывшейся его
взору волшебной картины...
Перед ним стояла юная девушка лет пятнадцати, прекрасная как
весна, как любовь, как может быть прекрасной лишь чистота и
невинность. Она была одета в костюм для верховой езды темно-синего
цвета, который удачно гармонировал с ее нежной снежно-белой кожей и
пышной гривой распущенных светло-каштановых волос, волнами
ниспадавших почти до самой талии. Ее большие карие глаза смотрели на
него с восторгом и умилением, на щеках играл розовый румянец, а на
коралловых губах блуждала робкая улыбка, сверкавшая жемчугом ее
ровных белых зубов.
У Филиппа бешено стучало сердце и подкашивались ноги. Он глядел
на девушку, поедая ее глазами и млея от неведомого ему ранее, ни с
чем не сравнимого ощущения, которому он не мог подобрать
соответствующего определения. Все мысли в его голове перепутались,
ему хотелось подхватить ее на руки, крепко прижать к себе и кружить,
кружить по поляне, смеясь и рыдая от переполнявшей его радости и
глубокого, безмерного счастья, взлететь с ней ввысь, далеко-далеко,
куда не залетают даже орлы, и там, между небом и землей, наедине с
ней наслаждаться с ней близостью, целовать ее, ласкать, повергнуть к
ее стопам свою невинность, с которой он так долго не мог расстаться,
будто предвидя встречу с ней - с девушкой своей мечты...
Наконец, совладав с собой, Филипп подступил к девушке и галантно
поцеловал ее руку. С трудом поборов в себе желание прижаться к этой
прелестной маленькой ладошке, он заставил себя выпрямиться и
представился:
- Филипп Аквитанский к вашим услугам, барышня.
Девушка ослепительно улыбнулась, и Филипп почувствовал, как у
него с новой силой заныло сердце.
- Очень мило, монсеньор, - ответила она и, не выдержав пылкого
взгляда Филиппа, в смущении опустила глаза; щеки ее стали
пунцовыми. - А я... Меня зовут Луиза де Шеверни... Также к вашим
услугам.
По-галльски она говорила правильно, но с заметным франсийским
акцентом. Голос ее, бархатно-нежный, поверг Филиппа в сладостный
трепет, и он еле сдержался, чтобы не застонать в истоме.
- Вы... Вероятно, вы родом с Иль-де-Франса, - неуверенно
предположил он. - Или же со Средней Луары.
- Вы угадали, - кивнула Луиза. - Моя семья живет в Блуа.
- И что же привело вас в наши края?
- Три дня назад я приехала в гости к родственнику, вашему другу,
кстати, графу Капсирскому.
- Вот как! - Только теперь Филипп заметил на краю поляны двух
лошадей: одну с дамским седлом, другую с мужским, которых держал за
поводья слуга. В слуге он признал Жакомо, камердинера Шатофьера. -
Стало быть, Эрнан ваш родственник?
- Да, монсеньор. Моя матушка родная сестра матери господина
графа, царство ей небесное. Мы также родственники и по его мужской
линии, правда, дальние.
- Ага, понятно, - сказал Филипп. - Это... гм... Это была очень
романтическая история.
Тут он покривил душой. Ничего романтического в этой истории не
было - то был обыкновенный мезальянс. Двадцать лет назад отец Эрнана
ездил в Шампань, на родину своих предков, и вернулся оттуда с
молодой женой, дочерью одного обнищавшего дворянина, его дальнего
родственника. Этот брак никто не одобрял.
Почувствовав фальшь в последних словах Филиппа, Луиза вновь
покраснела - на сей раз от обиды. Она поняла это так, что Филипп с
самого начала решил поставить ее на место, указав на разницу в их
общественном статусе, хотя на самом деле он даже не думал об этом.
- Прошу прощения, монсеньор, за причиненное вам беспокойство, -
сказала Луиза, потупив глаза. - Я... не смею вам больше мешать.
Сейчас я уеду.
- Почему? - удивился Филипп. - Разве вы куда-то спешите?
- Ну... нет. Не очень. Я просто знакомилась с окрестностями, а
когда услышала, как вы поете, то приблизилась, чтобы послушать
вас...
- Но ведь я еще не закончил! - живо возразил Филипп, радуясь
возникшей зацепке. - А вы вправду хотите послушать меня? Вам
действительно нравится, как я пою?
- Да, очень! - энергично кивнула она и тут же засмущалась. - Вы
замечательно поете, монсеньор.
- Меня зовут Филипп, - веско заметил он, беря ее за руку. -
Только так я разрешаю называть себя хорошеньким девушкам. А вы не
просто хорошенькая, вы - красавица.
- Вы мне льстите, - трепеща сказала Луиза. - Благодарю вас за
комплемент.
- Это вовсе не комплемент, - с серьезным видом возразил Филипп. -
Я говорю то, что думаю. Я еще никогда не встречал такой милой и
очаровательной девушки, как вы. Если хотите знать, что я чувствую,
глядя на вас, то отвечу вам прямо: я потрясен.
Луиза подняла к нему свое лицо, и взгляды их встретились.
- А я... если хотите знать... - сбивчиво заговорила она, - Я
никогда еще не встречала такого, как вы... Мне говорили, что вы
красивый, но я... я не думала, что вы такой милый...
Филипп весь просиял. Отчаянно борясь с искушение привлечь ее к
себе и покрыть ее лицо жаркими поцелуями, он подвел Луизу к берегу
озера и расстелил на траве свой широкий плащ. Она поблагодарила его
и села, подтянув ноги. Филипп пристроился рядышком, взял в руки
лютню и спросил:
- Мне начать сначала или с того куплета, на котором остановился?
- Сначала, если можно.
Филипп коснулся пальцами струн и запел с таким воодушевлением,
какого не испытывал еще никогда. Вместе с ним пело и его сердце, в
котором все ярче и ярче разгоралось пламя любви.
Да, любви! Филипп любил и был уверен, что любит. Его ничуть не
смущало, что он совсем не знает эту девушку, что он познакомился с
ней лишь несколько минут назад и что прошедшего с того момента
времени слишком мало, чтобы хотя бы в общих чертах узнать, что она
собой представляет, - ведь все это не имело никакого значения для
любви. Любовь никогда не приходит постепенно, шаг за шагом, она
рождается в одночасье и не суть важно когда - в момент знакомства, с
первого взгляда, или значительно позже. Любовь нельзя сравнивать ни
с привычкой, ни с дружбой, ни с привязанностью; она не является
порождением земных чувств - уважения, симпатии и тому подобных -
даже в миллионы и миллиарды крат усиленных. Это небесная благодать,
это божественное откровение, это дьявольское наваждение... Будто
молния ударила одновременно с неба и из-под земли - она мгновенно
поразила Филиппа.
Луиза слушала его, облокотившись на колени и подперши подбородок
рукой. Ее лицо отражало целую гамму чувств - нежности, восторга,
благоговения, растерянности, замешательства и восхищения, а глаза ее
томно блестели. Когда Филипп допел до конца, и отзвучали завершающие
аккорды баллады, она еще немного помолчала, вслушиваясь в тишину,
затем с волнением в голосе произнесла:
- Как это прекрасно! У меня даже нет слов... А ведь это песня о
ваших родителях, правда?
- И да, и нет, - ответил Филипп. - В общих чертах это
действительно история о моем отце и матери, но некоторые детали и
обстоятельства автор явно позаимствовал из другой похожей истории.
- Какой?
- О графе Иверо и Диане Римской. Пятнадцать лет назад дон Клавдий
без памяти влюбился в принцессу Диану и попросил у императора
Корнелия ее руки. Император же имел относительно дочери другие
планы, поэтому вежливо отказал графу. Однако дон Клавдий не смирился
с поражением. Он организовал похищение принцессы, которая, впрочем,
нисколько против этого не возражала, и женился на ней. Кстати,
венчал их мой нынешний духовный наставник, преподобный Антонио
Гатто. Он направлялся из Рима в Барселону и по забавному стечению
обстоятельств оказался на одном корабле с беглецами. Дону Клавдию и
Диане Юлии не терпелось... гм... стать мужем и женой; они решили не
дожидаться прибытия в Испанию и попросили падре Антонио обвенчать их
прямо на корабле. Император был в ярости, когда узнал о бегстве
дочери, но в конце концов ему пришлось смириться с этим браком.
Собственно, из этой истории позаимствовано окончание баллады: якобы
моя мать убегает с моим отцом, и они втайне венчаются. Очевидно,
автору это показалось более изящной развязкой, нежели то, что
случилось на самом деле.
- А что было на самом деле?
- Как? Разве вы не знаете? - с искренним удивлением спросил
Филипп. Тут же он сообразил, что Луиза задала этот вопрос из
вежливости, чтобы поддержать разговор, но это получилось у нее
несколько неуклюже. Стремясь замять возникшую неловкость, он быстро
заговорил: - А дело было так. Мой отец собрал войско и пригрозил
моему деду, что пойдет войной на Тулузу и отнимет у него не только
дочь, но и корону. Дед не хотел междоусобицы в стране, поэтому
уступил, из-за чего рассорился с графом Прованским...
Филипп рассказывал эту историю чисто механически, не очень-то
вдумываясь в то, что говорит. Его мысли были заняты совсем другим:
он обмозговывал одну великолепную идею, которая только что пришла
ему в голову. Он уже оправился от первоначальной растерянности и
весь преисполнился решимости. Теперь он точно знал, что ему нужно, и
был готов к активным действиям. Но это не было следствием холодного
расчета с его стороны, это скорее была отчаянная храбрость вдребезги
пьяного человека. А Филипп был пьян - от любви.
С горем пополам закончив свой сказ, Филипп резко поднялся,
извинился перед Луизой и подошел к Жакомо, который сидел на
корточках под деревом, дожидаясь, когда его подопечная освободится.
Слуга вскочил на ноги и с почтительным видом выслушал распоряжения
Филиппа, произнесенные в полголоса, чуть ли не шепотом. Затем он
поклонился ему, не мешкая взобрался на свою лошадь и, послав
прощальный поклон озадаченной Луизе, скрылся за деревьями.
- Что случилось? - спросила она, когда Филипп вернулся и снова
сел подле нее.
- Я велел Жакомо ехать в Кастель-Фьеро и передать Эрнану, что сам
позабочусь о вас и вечером доставлю к нему целой и невредимой.
Щеки Луизы вспыхнули.
- Но зачем?
- Ну, во-первых, я уже неделю не видел Эрнана и решил сегодня
навестить его - ведь грешным делом я думал, что он находится в
отъезде. А во-вторых, я отослал Жакомо, чтобы остаться с вами
наедине.
- Да?.. - Девушка еще больше смутилась. - Вы... Вы хотите
остаться со мной наедине?
- Мы у ж е остались наедине, - уточнил Филипп, смело обнял ее и
привлек к себе. - Согласись, милочка: как-то неловко целоваться в
присутствии слуг.
- О Боже! - только и успела прошептать Луиза, прежде чем их губы
сомкнулись в долгом и жарком поцелуе.
Потом они сидели, крепко прижавшись друг к другу. Голова Луизы
покоилась на плече Филиппа, а он, зарывшись лицом в ее волосах, с
наслаждением вдыхал их пьянящий аромат, чувствуя себя на седьмом
небе от счастья. Филипп много раз целовался с девушками и сжимал их
в своих объятиях, но еще никогда не испытывал такого блаженства, как
сейчас. И тут он понял, что нисколько не страшится близости с
Луизой; он жаждет этого, он просто сгорает от нетерпения поскорее
овладеть ею и познать ее. Теперь он не боится разочароваться в
любви, потому что в настоящей любви невозможно разочароваться.
- Сколько тебе лет, дорогая? - спросил Филипп.
- Пятнадцать.
- А мне только четырнадцать... Но это не беда, правда?
Луиза погладила его по щеке, затем нежно прикоснулась губами к
его губам. Глаза ее сияли от восторга.
- Это не имеет значения, милый. Я люблю тебя.
- Я тоже люблю тебя, Луиза. Я так тебя люблю! - Филипп бережно
опустил ее на траву, скинул с себя камзол и склонился над ней. -
Знаешь, - произнес он с таким виноватым видом, будто признавался в
каком-то неблаговидном поступке, - у меня еще не было женщин.
Честное слово! Ты... ты моя первая, моя единственная...
Луиза вдруг всхлипнула и задрожала.
- Господи! - прошептала она, поняв, что сейчас произойдет. -
Господи...
- Что с тобой, родная? - всполошился Филипп. - Почему ты плачешь?
Ты сомневаешься, что я люблю тебя?
Луиза рывком прижалась к его груди.
- Я знаю, мы не должны...
- Почему? Разве ты не любишь меня?
- Люблю, но...
- Ты боишься? - спросил Филипп. Только с некоторым опозданием ему
пришло в голову, что она может страшиться близости с ним, как он
страшился близости с другими девушками. - Ты боишься разочароваться
во мне?
Луиза немного отстранилась и удивленно посмотрела на него. Взгляд
ее выражал непонимание - то самое непонимание, которое неотступно
следовало за ними всю их недолгую супружескую жизнь.
- Я не боюсь разочароваться в тебе, - мягко сказала она. - Ведь
мне не с кем тебя сравнивать. Я боюсь... просто боюсь...
- Боишься, что я не люблю тебя? - вдруг осенило Филиппа. - Что я
только притворяюсь, изображая любовь? Что я просто хочу соблазнить
тебя? Ты не веришь мне?
Луиза покачала головой.
- Я верю тебе. Верю...
- Тогда почему ты такая грустная? Почему в глазах твоих слезы?
Луиза обреченно вздохнула.
- Это от счастья, милый. Вправду от счастья... и от страха. Я
боюсь, но не чего-то конкретного, а просто потому, что мне страшно.
Страшно и все тут, ведь это так естественно. - Она перевела дыхание,
набираясь храбрости. - И, пожалуйста, не спрашивай ни о чем. Лучше
поцелуй меня.
Филипп заглянул вглубь ее прекрасных карих глаз и будто
растворился в них целиком. В этот момент весь окружающий мир
перестал существовать для него. На всем белом свете были только он,
Луиза и любовь, соединившая их неразлучными узами. Любовь, которую
Филипп так долго ждал и которая, наконец, пришла.
"Люблю!" - шептали его губы.
"Люблю!" - стучало его сердце.
"Люблю!" - пело все его существо.
Он познавал любовь. Ему еще предстояло испить эту чашу до дна -
радость и горечь, муку и наслаждение, боль и блаженство, надежду и
отчаяние...
Глава 6
МУЖЧИНА
Солнце клонилось к закату. Филипп лежал, растянувшись на траве, и
бездумно глядел в небо. На его груди покоилась голова Луизы, ее
волосы щекотали ему шею и подбородок, но он не убирал их - щекотка
была приятной. И вообще, все связанное с Луизой было ему приятным.
Филиппу казалось, что он не лежит на земле, а парит в воздухе. Все
его тело охватывала сладкая истома, мысли в голове путались, порой
устремляясь в самых неожиданных направлениях, но над всем этим
доминировало всепоглощающее чувство спокойного и безмятежного
счастья.
В том, что он испытал с Луизой, было нечто фантастическое. Его
ощущения не поддавались никакому анализу, их невозможно было
разобрать по косточкам и разложить по полочкам. Теперь-то Филипп
понял, что нет и быть не может ответа на вопрос: "Что такое
любовь?", ибо она - один из абсолютов бытия, явление такое же
безусловное, как рождение и смерть, это одно из таинств жизни, и
пытаться описать его так же бессмысленно, как объяснять, почему
через две точки на плоскости можно провести лишь одну прямую.
Банальный акт физической близости оказался чем-то несравненно более
значительным, чем просто плотское удовлетворение душевных порывов.
После этого Луиза стала для Филиппа не только дорогим и родным
существом, но как бы неотъемлемой частичкой его самого, кровью и
плотью его...
Луиза заворочалась и подняла голову.
- Кажется, я задремала, - сказала она, сонно моргая глазами. - Я
долго спала?
- Нет, дорогая, - ласково ответил Филипп. - Самую чуточку.
- Это сколько?
- Ну, четверть часа, максимум - полчаса.
Луиза тяжело вздохнула и крепко прижалась к нему.
- Что случилось? - спросил Филипп. - Почему ты вздыхаешь?
- Да так, ничего. Просто... просто я думаю...
- О чем?
Она снова вздохнула.
- Ну как ты не понимаешь?! Я думаю о том, что произошло.
- А-а!.. Но чем ты встревожена? Ведь все было прекрасно,
замечательно... или нет? По-твоему, я сделал что-то не так?
- Ах нет, Филипп, не в том дело. Вовсе не в том.
- А в чем?
С минуту Луиза помолчала, прежде чем ответить.
- Мне очень неловко. Страшно неловко. Что подумает мой кузен? Что
подумают мои родные? Что подумают все остальные? Вчера Эрнан
рассказывал мне о тебе и вполне серьезно заявил, что боится
знакомить нас. Ему-де стыдно будет смотреть в глаза моим родителям,
если ты соблазнишь меня.
Филипп поднялся и сел на траве.
- Так вот ты о чем! - наконец дошло до него. - Вот что тебя
беспокоит!
- Ну да, - в смятении кивнула она. - Это меня и беспокоит. Но
только не подумай, что я сожалею, дорогой. Я ни о чем не сожалею. Ни
о чем...
Филипп наклонился к ней и поцеловал ее в губы.
- Глупышка ты моя! Как плохо ты обо мне думаешь. Ведь я люблю
тебя и хочу на тебе жениться.
Луиза вздрогнула и недоверчиво поглядела на него.
- Жениться? - переспросила она. - Ты хочешь жениться на мне? Ты
не шутишь?
- Никаких шуток! Завтра падре Антонио обвенчает нас, и мы станем
мужем и женой. Ты согласна?
- О Боже! - в растерянности прошептала Луиза. - Боже... Это так
неожиданно...
- А ты думала, я просто хотел поразвлечься с тобой?
- Ну, вообще-то... Вообще-то я думала, что между нами такая
разница...
- Это несущественно, милочка, - заявил Филипп с такой
безаппеляционностью, как будто сам был не до конца в этом уверен и
страстно желал убедить себя в собственной правоте. - Все это
кастовые предрассудки. Раньше я разделял их... пока не встретил
тебя. Теперь я понимаю, что грош им цена в базарный день. Теперь я
понимаю Эрнана и его отца... Да что и говорить! Я уже не смогу без
тебя жить. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной - каждый день,
каждую минуту, каждую секунду.
- А твой отец? - спросила Луиза. - Неужели он согласится?
Филипп нахмурился.
- Отцу моя судьба безразлична, - после короткой паузы ответил
он. - Для него было бы лучше, если бы я вовсе не рождался. Думаю,
ему будет все равно, на ком я женюсь. Но даже если он
воспротивится... В конце концов, мне уже четырнадцать лет, я
совершеннолетний и могу распоряжаться своим будущим по собственному
усмотрению, ни с кем не считаясь, не спрашивая ни у кого позволения.
- Даже у папы Римского?
- Даже у папы. - Тут Филипп усмехнулся (не без грусти, надо
сказать). - Мой титул первого принца принимают всерьез только
гасконцы, это тешит их самолюбие. А так никто не сомневается, что у
короля Робера будут дети - ведь ему еще нет двадцати, а королеве
Марии и того меньше. Галльский престол мне не светит, это всем ясно,
и у святейшего отца нет причин вмешиваться в мою личную жизнь... Гм.
Или почти нет, - добавил он, вспомнив о своих претензиях на родовой
майорат. - Но, в любом случае, наш осторожнейший папа Павел сто раз
подумает, прежде чем объявить недействительным уже свершившийся
брак. А мы обвенчаемся завтра же. Жаль, конечно, что я не смогу
пригласить всех своих друзей, но и медлить со свадьбой не хочу.
- Почему?
Филипп немного помедлил, затем откровенно признался:
- Из-за тех же друзей. Далеко не все из них будут в восторге, что
я женюсь на тебе. Эрнан, конечно, не станет возражать, да и Симон де
Бигор будет рад - ведь он влюблен в Амелину. А вот остальные,
особенно Гастон... В общем, все они будут против.
- Понятно, - хмуро произнесла Луиза. - Что ж, вскоре тебе
придется столкнуться с их всеобщим негодованием. Сегодня же. Или, в
крайнем случае, завтра.
- Что ты имеешь в виду?
- То, что сказала. К твоему сведению, почти все твои друзья
гостят сейчас в Кастель-Фьеро.
- Да ну! - Филипп изумленно вскинул брови. - И кто же?
- Их очень много. Человек шестьдесят, а то и семьдесят.
- Ого! Ничегошеньки! А я об этом понятия не имею. Странно, очень
странно... И когда они прибыли?
- Большинство вчера вечером, некоторые днем раньше, да и сегодня
утром, перед моим отъездом на прогулку, заявилось еще несколько
гостей.
Филипп покачал головой.
- Ну и дела! Эрнан определенно что-то затевает. А если в это
замешан и Гастон...
- Граф д'Альбре?
- Ты его знаешь?
- Вчера Эрнан познакомил нас.
- Стало быть, и он сейчас в Кастель-Фьеро?
- Да.
- А его сестра?
- Амелина? Увы, но я вынуждена огорчить тебя - ее нет.
На лицо Филиппа набежала краска.
- Ты что-то знаешь про Амелину?
- Кузен мне кое-что рассказал.
- И что же он рассказал?
- Что ты соблазнил ее, но жениться не собираешься. Он
основательно готовил меня к встрече с тобой, предупреждал, чтобы я
не поддавалась твоим чарам - дескать, это может плохо кончиться.
Филипп медленно покачал головой:
- Эрнан ошибается. Ничего у меня с Амелиной не было.
Ничегошеньки. И с другими тоже. Ты у меня первая, ты у меня
единственная. Ты веришь мне?
Луиза посмотрела ему в глаза и серьезно ответила:
- Да, я верю тебе, дорогой.
Филипп обнял ее и прижал к себе.
- Ну, и слава Богу. А то сплетники изображают меня таким
сердцеедом и прожженным повесой, что мне даже стыдно было
признаться... - Он умолк, так и не закончив своей мысли. А потом
задумчиво произнес: - Очень интересно. Что же замышляют Эрнан с
Гастоном?.. Ты случайно не знаешь?
- Догадываюсь, - ответила Луиза и покачала головой. - Но тебе не
скажу.
- Почему?
- Насколько я понимаю, твои друзья готовят тебе весьма необычный
подарок ко дню рождения. Это должно стать для тебя сюрпризом, и с
моей стороны было бы не... Ой! - вдруг всполошилась она. - Ведь
Эрнан знает, где ты!
- Конечно, знает, - подтвердил Филипп. - Каждый свой день
рождения я провожу здесь до самого вечера. К тому же Жакомо,
безусловно, доложил Эрнану, что оставил тебя со мной.
- Значит, вскоре он должен приехать. - Луиза встала, подобрала с
травы свое платье и встревожено огляделась вокруг, будто высматривая
затаившегося в траве Эрнана. - А мне еще хотелось искупаться...
- Так иди купайся, - сказал Филипп. - Тебе нужно искупаться. А я
тем временем приведу в порядок твой наряд, и мы отправимся к Эрнану.
После некоторых колебаний Луиза согласно кивнула:
- Пожалуй, так я и сделаю. Кстати, у тебя есть чем вытереться?
- Да, большое полотенце.
- Вот и хорошо.
Немного смущаясь, Луиза принялась снимать с себя оставшуюся
одежду. Филипп с восхищением глядел на нее и самодовольно улыбался.
Он уже мужчина, мужчина с того самого мгновения, когда над озером
раздался крик девушки, ставшей женщиной. И она довольна им как
мужчиной. Еще бы...
Луиза разделась догола и вбежала в озеро. Она барахталась в воде,
поднимая вокруг себя тучи брызг, охая и повизгивая от удовольствия.
- Филипп! - крикнула она. - Иди ко мне, ну!
В ответ Филипп молча покачал головой. Он понимал, что вдвоем они
будут купаться гораздо дольше, а потом еще вздумают снова заняться
любовью (лично он не чувствовал себя пресыщенным утехами), но ему
также не терпелось узнать, что же за сюрприз готовят Эрнан и Гастон.
Филипп встал на ноги, как мог привел в порядок свою одежду и
прическу, отряхнул платье Луизы и ее накидку, затем тщательно
осмотрел ее белье на предмет обнаружения пятен крови. Простирнув у
кромки воды одну из нижних юбок, он повесил ее сушиться на суку
ближайшего дерева, а сам присел в тени и стал с улыбкой наблюдать за
купавшейся Луизой.
Увлеченный этим занятием, Филипп не сразу заметил троих
всадников, которые въехали на поляну и спешились в нескольких шагах
от него. Это были Эрнан де Шатофьер, Гастон д'Альбре и еще один его
друг, Симон де Бигор, высокий стройный парень пятнадцати лет с
темно-каштановыми волосами, карими глазами и смазливым лицом. В
одежде, как, впрочем, и во всем остальном, Симон стремился подражать
Филиппу: костюм из черной тафты, украшенный серебряными позументами,
пурпурный с золотым шитьем плащ, коричневые сапожки и сиреневого
цвета берет, чуть сдвинутый набекрень. Длинные волосы, как у
Филиппа, ему не шли, и только по этой причине он носил короткую
стрижку.
- Так, - мрачно произнес Эрнан, глядя то на Филиппа, то на
спрятавшуюся по шею в воде Луизу, то на ее простиранную юбку,
которая развевалась на ветру, подобно флагу. - Чуяло мое сердце,
ничем хорошим это не кончится... Ну что ж, друг, прими мои
поздравления... гм... с днем твоего рождения.
- И мои, - с ухмылкой добавил д'Альбре.
- Я тоже поздравляю тебя, - простодушно сказал Симон, не
уловивший двусмысленности в словах Эрнана и Гастона.
- Благодарю вас, друзья, - смущенно пробормотал Филипп, часто
хлопая ресницами, а затем в полной растерянности ляпнул: - Ну, вот
вы и приехали.
- Да, - кивнул Эрнан. - Приехали. И увидели.
Филипп еще больше смутился.
- Послушай, дружище, мне, право, очень неловко... Я очень
сожалею...
- Ах, ты сожалеешь! - с неожиданной яростью рявкнул Шатофьер. -
Он, видите ли, сожалеет! Как жаль, сказал волк, скушав овечку, и
уронил скупую слезу над ее останками... Черт тебя подери, Филипп!
Сестра моей покойной матери доверила мне свою дочь, и что же - на
четвертый день пребывания под моей опекой ее соблазняет мой лучший
друг, человек, который для меня как брат, чьей чести я без колебаний
вверил бы невинность родной сестры... - Тут он осекся и искоса
глянул на Гастона. - М-да, насчет невинности сестры, пожалуй, я
маленько загнул. И тем не менее тебе следовало бы сперва подумать,
как я к этому отнесусь - с циничным безразличием Гастона, которому
глубоко наплевать, с кем спит Амелина - с тобой или с самим
Вельзевулом, а может...
- Прекрати, Эрнан! - резко оборвал его изобличительную речь
Филипп. - Прошу тебя, не горячись. Я признаю, что поступил нехорошо,
я несколько поспешил, но пойми, что я не мог ждать.
Эрнан недоуменно моргнул.
- Ждать? Чего ждать?
- Как это чего? Свадьбы, разумеется.
В ответ на это заявление три пары глаз - голубые Гастона,
кремнево-серые Эрнана и темно-карие Симона - в молчаливом изумлении
уставились на него.
- Ну-ка повтори, что ты сказал, - сипло проговорил Эрнан, с
трудом сдерживая внезапный приступ кашля.
- Я собираюсь жениться на твоей кузине, - невозмутимо ответил
Филипп.
Эрнан не выдержал и зашелся громким кашлем.
- Друзья мои, - продолжал Филипп, почувствовав себя хозяином
положения. - Боюсь, мы заставляем Луизу ждать. Давайте отойдем в
сторонку и позволим ей выбраться из воды и одеться.
Не дожидаясь ответа, он подошел к берегу, где лежали его вещи,
извлек из сумки полотенце, помахал им Луизе, затем положил его на
груду ее одежды и вновь повернулся к друзьям.
- Идемте, скорее!
Все четверо углубились в лес и шли до тех пор, пока поляна и
озеро не скрылись за деревьями. Оказавшись на небольшой прогалине,
Филипп присел на траву. Его примеру последовали остальные.
- Малыш, - первым заговорил Гастон. - Ты это серьезно?
- Да, серьезно.
- Послушай, не глупи. Разве ты не понимаешь...
- Я все понимаю, Гастон. Я полностью отдаю себе отчет в том, что
делаю.
- Ты валяешь дурака, вот что ты делаешь! Это же курам на смех,
черт возьми! Да и не только курам... Пойми, наконец, что она тебе не
ровня. Не спорю, она хороша, чертовски хороша, с ней приятно
позабавиться, но нельзя же из-за этого терять голову и забывать о
своем предназначении. И о своем достоинстве.
Эрнан побагровел и заскрежетал зубами. Взгляд его не предвещал
ничего хорошего.
- Ну-ну, дружище, - произнес он, гневно сверкая глазами. -
Полегче! Потрудись-ка выбирать выражения, когда речь идет о моей
родне. Луиза моя двоюродная сестра, и я не потерплю...
- Не в том дело, - отмахнулся Гастон. - Вовсе не в том. Ты
конечно, прости за излишнюю резкость и грубость, у меня даже в
мыслях не было оскорблять твои родственные чувства, но ведь ты сам
прекрасно понимаешь, что Филипп - не ты и не твой отец, и то, что
позволено было вам, для него непростительно. Он не принадлежит
самому себе, от его поступков зависит будущее тысяч и тысяч людей, в
том числе и наше с тобой, и он не вправе ставить его под угрозу из-
за своих детских капризов.
- А теперь т ы послушай меня, Гастон, - заговорил Филипп с
металлом в голосе, сознавая, однако, что кузен совершенно прав, и
оттого еще пуще злясь. - Сегодня тридцать первое мая, день моего
совершеннолетия. Отныне я самостоятельный человек; твоя опека надо
мной, равно как и опека моего отца, закончена. Я благодарен тебе за
все, что ты для меня сделал. Ты всегда был и навсегда останешься
моим другом и старшим братом. Я по-прежнему буду прислушиваться к
твоим советам, но сам буду решать, следовать им или нет и не позволю
тебе помыкать мной. Я решил жениться на Луизе и женюсь. Несмотря ни
на что! Уж поверь мне, я это сделаю, ведь ты меня знаешь. Мне очень
жаль, что ты так решительно настроен против этого брака, мне
хотелось бы ощущать поддержку с твоей стороны, но это не изменит
моих намерений. Надеюсь, я ясно выражаюсь?
Гастон обреченно вздохнул:
- Да уж, куда более... И все же, что будет с Амелиной? А вдруг
она беременна?
Филипп покраснел.
- Что за глупости! Это исключено.
- Так-таки исключено? - не унимался Гастон. - А вдруг нет? Почто
тебе знать?
Симон дернул его за рукав.
- Гастон, отдай за меня Амелину. Мои родители согласны.
Д'Альбре поморщился. Он слышал это предложение не раз и не
дважды. Симон был просто помешан на Амелине, и это обстоятельство
привносило в его дружбу с Филиппом элемент соперничества.
- Ну, и что мне с тобой делать? - произнес Гастон. - Видно,
Сатана наконец прислушался к твоим страстным молитвам... А вдруг
окажется, что Амелина ждет ребенка? Тогда что?
Симон метнул на Филиппа торжествующий взгляд и в припадке
великодушия (вернее, столь свойственного ему благодушия) заявил:
- Я назову его своим!
- Браво! - с притворным воодушевлением воскликнул Гастон,
похлопывая его по плечу. - Ты всегда был самым лучшим из нас, хотя
далеко не самым умным. Что ж, ладно, если тебе удастся уломать
Амелину, я возражать не стану. А теперь, малыш, будь так любезен,
поменяйся с Филиппом одеждой.
- Зачем? - спросили Филипп и Симон почти одновременно.
- Потому что после брачных игр твой наряд стал несколько
непрезентабельным, - объяснил Филиппу Гастон. - А когда мы приедем в
Кастель-Фьеро, ты должен выглядеть надлежащим образом, поскольку
будешь главным действующим лицом в предстоящей церемонии.
- Ага... Кстати, что вы замышляете? О какой церемонии ты
толкуешь?
Переглянувшись с Шатофьером, Гастон ответил:
- Всему свое время, дружище. Потерпи еще немного, пусть это будет
для тебя сюрпризом. Приятным сюрпризом, уверяю.
Филипп пожал плечами и взял из рук Симона его короткий пурпурный
плащ.
- Скоро ты поймешь, - угрюмо отозвался Эрнан, - почему я медлил с
вызовом Гийома на дуэль. Сначала он должен быть уничтожен морально,
а лишь потом - физически.
Филипп уже начинал подозревать, что к чему.
- Похоже, сегодня день сюрпризов, - заметил он.
- Это уж точно, - сказал д'Альбре. - Мы приготовили для тебя
сюрприз, ты нам сюрпризик подсунул, чтоб тебе пусто было. А твоему
отцу и братьям мы скоро такой подарочек преподнесем, что им тошно
станет. Словом, чем дальше в лес, тем больше дров.
Глава 7
"В ЧАС, НАЗНАЧЕННЫЙ БОГОМ..."
На просторном дворе замка Кастель-Фьеро Филиппа приветствовала
шумная толпа празднично разодетых молодых людей. Филипп узнал многих
своих друзей, представителей знатных и могущественных родов Гаскони
и Каталонии, а также молодых сенаторов из поместных дворян и
зажиточных горожан. Со стороны за господами с интересом наблюдали
воины из их свиты, оруженосцы, пажи и слуги. На крепостных стенах и
крышах хозяйственных построек сидели дети прислуги и крестьянские
ребятишки из ближайших деревень.
Когда возбуждение, вызванное появление Филиппа, пошло на убыль,
молодые люди по знаку Гастона д'Альбре расступились, образовав
широкий полукруг, в центре которого оказался Филипп. К тому времени
он уже понял, что здесь происходит, и от этой догадки сердце его
учащенно забилось.
Гастон сказал Шатофьеру, как бы ставя точку на затянувшемся
споре:
- Что ж, ладно, Эрнан. Пожалуй, ты прав. Хотя я старше, но по
праву хозяина первенство принадлежит тебе. Начинай.
Разговоры на площади мигом прекратились, и в воцарившейся тишине,
торжественной и напряженной, Эрнан важно подступил к Филиппу, вынул
из ножен шпагу и церемонно отсалютовал ему. Филипп знал, что сейчас
будут произнесены слова, которые круто изменят всю его дальнейшую
жизнь, слова роковые и столь желанные им.
- Я, Эрнан де Шатофьер, граф Капсирский, перед лицом Господа Бога
всемогущего и всевидящего и в присутствии благородных вельмож и
достопочтенных сенаторов, признаю вас, государь Филипп, единственным
и законным наследником герцогства Аквитания, княжества Беарн и
Балеарских островов и графств Испанской Марки, в силу чего приношу
вам присягу, как будущему своему сюзерену.
Эрнан положил наземь шпагу, преклонил перед Филиппом колени и
вложил в его руки свои.
- Государь! В час, назначенный Богом, я стану вассалом вашим от
графства Капсир со всем принадлежащим ему, что было пожаловано вами
и вашими предками мне и моим предкам, и в соответствии с тем долгом,
который я и мои предки имеют перед вами и вашими предками, и
обязательствами, взятыми на себя мною и моими предками перед вами и
вашими предками в отношении вышеупомянутого графства Капсир со всем
принадлежащим ему...
Слушая слова вассальной присяги, в общем традиционные, лишь
несколько видоизмененные с учетом неординарности ситуации, Филипп
внутренне переживал бурю разноречивых чувств. Формально эта присяга
не имела никакой юридической силы и была ничем иным, как данью
традиции, пережитком прошлого. К середине XV века в Галлии
оставалось только две ступени феодальной иерархии: все галльские
князья были вассалами короля, а все землевладельцы в галльских
княжествах непременно были вассалами своего князя, и отношения
подданства определялись не взаимными договорами в форме вассальной
присяги, а законом, обязательным для всех. Однако в данном случае
затеянное группой заговорщиков во главе с Гастоном и Эрнаном
представление имело более чем просто символическое значение. Молодые
вельможи во всеуслышание заявляли о том, что вопреки традиционным
правам наследования и вопреки воле своего сюзерена, признают его
наследником только его младшего сына и никого другого, и предлагали
Филиппу, также во всеуслышание, согласится с их требованиями. Иными
словами, его принуждали публично предъявить свои претензии на
родовой майорат. Это был самый настоящий бунт, акт вопиющего
неповиновения законной власти.
- ...Если же я нарушу свой долг, - произносил последние слова
присяги Шатофьер, - пусть покарает меня Бог и ваше правосудие,
государь!
Филипп помог другу подняться на ноги и обнял его.
- Ах, Эрнан, Эрнан... - только и сказал он.
Шатофьер отступил на шаг. Все с нетерпением ожидали ответа
Филиппа.
- Сударь! Мы, Филипп, граф Кантабрии и Андорры, сын герцога
Аквитанского, принца Беарнского и верховного сюзерена Мальорки и
Минорки, маркграфа Испанского, князя-протектора Гаскони и Каталонии,
принимаем вашу присягу, дабы вступила она в силу в час, назначенный
Богом. И в час сей вы становитесь вассалом нашим от графства Капсир
со всем принадлежащим ему, что было пожаловано вам и вашим предкам
нами и нашими предками, и в соответствии с долгом вашим как вассала
нашего и обязательствами, взятыми вами и вашими предками перед нами
и нашими предками в отношении упомянутого графства Капсир со всем
принадлежащим ему.
- Да будет так! - торжественно провозгласил Эрнан.
Филипп на мгновение замешкался, перефразируя формулу принятия в
вассалы.
- В час, назначенный Богом, мы обязуемся принять вас в наши
вассалы, сударь, подтверждая сим все заверения и права, данные вам и
вашим предкам нашими предками.
- Аминь! - произнес Эрнан и в знак скрепления присяги поцеловал
распятие, поднесенное ему капелланом замка. Филиппу же целовать
распятие не полагалось, так как считалось, что от государя
достаточно данного им слова.
Потом пришла очередь Гастона д'Альбре. За ним, в порядке,
установленном накануне жребием, принесли присягу около полусотни
молодых гасконских и каталонских вельмож. Филипп выслушивал их и
отвечал почти автоматически, а сам думал о том, что кроме согласия
отца (которого он никогда не дождется), существует единственный
способ узаконить происходящее - резолюции Сенатов Аквитании, Беарна
и Каталонии, лишающие Гийома и Робера права наследования и требующие
от герцога признания его младшего сына наследником всего майората. В
таком случае спорный вопрос будет вынесен на рассмотрение высших
инстанций: король и Сенат Галлии должны будут решить, удовлетворить
ли ходатайство Сенатов Аквитании и Каталонии, или же признать
правоту герцога, а судьба Беарна и Балеар, внесеньоральных владений,
окажется в руках папы и императора Римского как номинальных
суверенов, п а т р о н о в княжества.
Что касается провинциальных Сенатов, то в их благоприятном
решении Филипп ничуть не сомневался. На это указывало хотя бы
присутствие на церемонии выборных сенаторов, которые, несомненно,
согласовали свои действия со старейшинами нижних палат. Ну, а с
членами верхних палат не предвиделось вообще никаких проблем,
поскольку высшая знать и духовенство в массе своей относились к
Гийому и Роберу резко отрицательно. К тому же среди молодых вельмож,
приносивших ему присягу, часть уже была сенаторами, а остальные
должны были унаследовать места в верхних палатах от своих отцов и,
разумеется, действовали сейчас если не при их полной поддержке, то
наверняка с их молчаливого одобрения.
С королем и Сенатом Галлии было гораздо сложнее. Дядя Филиппа,
король Робер III, возможно, и рад был бы помочь племяннику, но уж
очень шатким было его положение на престоле (даже при всем том, что
сейчас он контролировал Прованс, опекая шестилетнего графа
Людовика), и представлялось весьма сомнительным, чтобы он пошел на
открытую конфронтацию с герцогом Аквитанским. Галльский же Сенат,
как обычно, погрязал во внутренних склоках, раздираемый
региональными противоречиями, и заведомо был неспособен принять
сколько-нибудь серьезное решение: если гасконцы настаивали на чем-
то, большинство провансцев по старой вражде придерживались
противоположной точки зрения, а представители Лангедока и Савойи,
чтобы не подливать масла в огонь, занимали позицию строгого
нейтралитета.
С Беарном и Балеарами дела обстояли не лучше. Короли Италии
традиционно избегали вмешиваться в отношения галльских князей, а
папа Павел VII, сильно обеспокоенный растущим могуществом рыцарского
ордена Сердца Иисусова, вряд ли захочет портить отношения с герцогом
Аквитанским - одним из самых верных своих сторонников.
Так что вопрос о наследовании, скорее всего, надолго повиснет в
воздухе. Филипп со всей отчетливостью увидел свое будущее: он
вынужден будет многие годы провести на чужбине, ожидая смерти отца -
человека, которого он хоть и не любил, но глубоко уважал и от всей
души желал ему долгой жизни.
Если, конечно... Да! Если, конечно, вскоре не умрет Робер. В
таком случае Филипп станет наследником Гаскони и Каталонии в полном
соответствии с существующими нормами. Гийома он в расчет не брал -
вместе с Эрнаном они вынесли ему смертный приговор, и никаких
сожалений или угрызений совести по этому поводу Филипп не
испытывал, - однако смерть Робера казалась ему излишней, хотя Эрнан,
похоже, считал иначе. Будучи негодяем, Робер все же оставался для
Филиппа родным по крови. Глупец, подлец, развращенный и извращенный,
он, тем не менее, был его сводным братом, и Филиппу хотелось
надеяться, что, выйдя из-под дурного влияния Гийома, Робер со
временем исправится. Филипп был крайне сентиментальным юношей, а в
последствии стал в меру сентиментальным мужчиной...
Наконец отзвучали слова последней вассальной присяги, и Филипп с
облегчением вздохнул. Он уже порядком устал от этой изнурительной
церемонии, первоначальная эйфория уступила место мрачным раздумьям о
предстоящем изгнании, и только мысль о Луизе согревала его. Он
страстно желал, чтобы скорее настала ночь, ему не терпелось вновь
оказаться в ее объятиях и забыться. Филипп надеялся, что теперь,
зная о его намерениях, Эрнан не станет возражать против его ночи с
Луизой до свадьбы.
К Филиппу подошел Гастон д'Альбре - уже облаченный в роскошную
мантию с регалиями верховного судьи Беарна, которым он был избран
полтора года назад. Он обратился к присутствующим со следующими
словами:
- Господа! В соответствии с моими полномочиями, я принимаю к
рассмотрению Беарнского Сената поднятый здесь вопрос о праве
наследования и объявляю, что в течение недели извещу всех
достопочтенных сенаторов Беарна и Балеарских островов о месте и
времени проведения слушаний. Также я обращусь к достопочтенным
господам верховным судьям Аквитании и Каталонии с предложением в
ближайшее время провести подобные слушания в Аквитанском и
Каталонском Сенатах, дабы согласованный вердикт...
