Олег Авраменко. Принц Галлии (том 1)
страница №2
... пора переменитьобстановку.
Филипп нахмурился.
- Право, я очень тронут такой заботой обо мне со стороны вашего
августейшего отца, кузен, но...
- Никаких возражений я не принимаю, - категорически заявил дон
Альфонсо. - Я не позволю вам быть преступником.
- Преступником? - удивленно переспросил Филипп.
- Да, да! В ваши-то годы, при вашем-то положении, с вашим-то
богатством прозябать здесь, в глуши, ублажая неотесанных
провинциальных дам и девиц, это и есть самое настоящее преступление!
Вы не приняли предложение короля Робера поселиться в Тулузе, где
ваше место как первого принца Галлии; что ж, я понимаю, у вас были
для этого веские основания, вы не хотели ставить своего дядю в
неловкое положение, ухудшая его отношения с вашим отцом. Но у вас
нет причин отказываться от переезда в Толедо - ведь вы еще и граф
Кантабрийский, гранд Кастилии, то есть вы о б я з а н ы наравне с
другими вельможами принимать участие в управлении всем нашим
государством... Короче говоря, - подвел итог кастильский принц, -
отец велел мне без вас не возвращаться. И я исполню его волю, хотите
вы того или нет. Уж поверьте мне на слово, я умею убеждать...
Дон Альфонсо действительно умел убеждать, и спустя неделю после
этого разговора шестнадцатилетний Филипп Аквитанский, граф Кантабрии
и Андорры, младший сын герцога и внук галльского короля, отправился
вместе со своим кастильским кузеном на юг - в столицу объединенного
королевства Кастилии и Леона, Толедо.
Юноша, которому впоследствии было суждено золотыми буквами
вписать свое имя на скрижалях истории, перевернул следующую страницу
своей бурной биографии.
Глава 2
ПРОИСХОЖДЕНИЕ
Филипп был единственным ребенком герцога от его второго брака с
Изабеллой Галльской, дочерью короля Робера II; единственным его
ребенком, рожденным в любви. Однако появление на свет Божий третьего
сына не принесло радости в дом герцога - но только скорбь и печаль.
Герцогиня была еще слишком юна для материнства, по правде говоря,
она сама была ребенком, хрупким и болезненным, так что известие о ее
беременности отнюдь не привело герцога в восторг, а главный
придворный медик семьи Аквитанских с самого начала был полон дурных
предчувствий. И опасения эти, как оказалось впоследствии, полностью
оправдались.
Изабелла все же выносила дитя весь положенный срок и в надлежащее
время разрешилась младенцем мужска пола - но это было все, на что ее
хватило. При тяжелых и мучительных родах она скончалась и лишь
каким-то невероятным чудом не забрала с собой в могилу ребенка.
Новорожденного второпях окрестили, ибо боялись, что он не жилец на
этом свете, и без ведома герцога нарекли в честь отца - Филиппом.
Вопреки всем опасениям, ребенок выжил и рос, хоть и хрупким с виду,
но к удивлению здоровым и крепким мальчуганом.
Случилось так, что с первых же дней жизни Филипп приобрел
могущественного и грозного врага в лице собственного отца. Герцог
так сильно любил свою вторую жену, так скорбел по ней, что люто
возненавидел Филиппа, считая его виновником смерти Изабеллы, чуть ли
не ее убийцей. На первых порах он даже отказывался признавать своего
младшего сына и приходил в дикую ярость при малейшем упоминании о
нем. Вот так, в день своего рождения Филипп потерял не только мать,
но и отца.
По счастью, Филипп не рос круглым сиротой, лишенным материнской
ласки и не ведавшим уюта домашнего очага. Отвергнутого отцом
младенца взяла к себе, фактически усыновив, родная сестра герцога
Амелия, графиня д'Альбре, у которой несколькими днями раньше
родилась прелестная девочка с белокурыми волосами и большими
голубыми глазами. Малышку, двоюродную сестренку Филиппа, как и мать,
звали Амелия, но позже, чтобы избежать путаницы, все стали называть
ее Амелиной.[9] В детстве Филипп и Амелина были поразительно похожи
друг на дружку, как настоящие близнецы, и может быть поэтому Амелия
Аквитанская не делала между ними никакого различия и относилась к
своему племяннику и приемному сыну с такой же нежностью и теплотой,
как и к родной дочери. В отличие от большинства знатных дам того
времени, графиня кормила своих детей собственной грудью, и вместе с
ее молоком Филипп впитал глубокую привязанность к ней. Он называл ее
мамой, любил ее как мать и долго не мог понять, почему окружающие
называют его матерью другую женщину, которую, к тому же, он ни разу
не видел. Со временем ситуация прояснилась, но для Филиппа это
ровным счетом ничего не меняло. Амелия все равно оставалась для него
мамой, малышку Амелину он считал родной сестрой, а сын Амелии,
Гастон, граф д'Альбре, парень довольно циничный, но чуткий и в общем
добрый, всегда был ему за старшего брата.
9 Амелина (Amelina) - уменьшительное от Amelia.
Отец же и оба сводных брата оставались для Филиппа чужими. Хотя с
годами ненависть герцога к младшему сыну поутихла, боль за утратой
жены не проходила, и он по-прежнему относился к Филиппу крайне
враждебно, временами даже на вид его не переносил. А что до братьев,
Гийома и Робера, то они ненавидели Филиппа за сам факт его
существования, за то, что он был рожден другой женщиной и назван в
честь отца, за то, что он был любимцем своего двора, за то, наконец,
что герцог просто ненавидел его, тогда как их обоих презирал...
Если Филипп был горьким плодом несчастной любви, то Гийом и Робер
родились в результате банального брака по расчету. Их мать Катарина
де Марсан, последняя представительница и единственная наследница
угаснувшего рода графов Марсанских, умерла в 1427 году еще при жизни
своего свекра, герцога Робера Аквитанского. Эта красивая и
невероятно безмозглая женщина, несшая на себе печать вырождения
всего своего семейства, оставила мужу двух сынов, которыми он, даже
при всем желании, никак не мог гордиться.
Оба сына Катарины де Марсан унаследовали от матери не только
красоту, но и ее непроходимую глупость, злобный нрав и
патологическую жестокость ее предков. Особенно преуспел в последнем
Гийом. С детства он просто обожал публичные наказания и казни, он
умудрялся присутствовать при всех допросах с пристрастием - зрелище
чужих страданий доставляло ему поистине садистское удовольствие.
Когда Гийому исполнилось шесть лет, он устроил в заброшенном флигеле
бордоского замка, где тогда обитало семейство Аквитанских, камеру
пыток и успел замучить и казнить дюжину кошек и собак, прежде чем
его разоблачили. Эта история ужаснула даже старого герцога Робера -
человека, хоть и не жестокого, но весьма далекого от сантиментов.
А два года спустя король Франции, Филипп-Август II, наслышанный о
камере пыток и прочих "детских шалостях" наследника Гаскони, расторг
предварительную договоренность, согласно которой его внучка Агнесса,
по достижении соответствующего возраста, должна была выйти замуж за
Гийома Аквитанского. Так были похоронены надежды двух герцогов -
Робера I и его сына Филиппа III - восстановить посредством брака
дружественные отношения со своим северным соседом и мирным путем
вернуть в состав Гаскони часть потерянных во время войны с Францией
территорий. С тех пор герцог никак не мог подыскать для старшего
сына подходящей партии, и Гийом Аквитанский дожил до двадцати пяти
лет, не имея ни жены, ни детей, и даже ни с кем не помолвленный, что
по тем временам было чем-то из ряда вон выходящим.
Нежелание могущественных соседей породниться с Гийомом
объяснялось не только его садистскими наклонностями, но также и тем,
что у герцога было три сына, и младший из них, Филипп, при всей
нелюбви к нему со стороны отца, многим представлялся наиболее
вероятным претендентом на наследование родового майората... Впрочем,
об этом, с позволения читателя, мы подробнее поговорим в следующей
главе.
На девятом году жизни Филиппа постигла тяжелая утрата: умерла его
тетка Амелия, женщина, заменившая ему мать, первая женщина, которую
он любил, и единственная - которую он любил целомудренно. По
прискорбному стечению обстоятельств, в это самое время Филипп
находился в Шалоне, куда отправился вместе с Гастоном д'Альбре за
его невестой, Клотильдой де Труа, племянницей графа Шампанского. А
когда они вернулись домой, то застали только траур во дворце, новое
надгробие в склепе аббатства Святого Бенедикта и плачущую навзрыд
Амелину. В общем, невеселая получилась у Гастона свадьба, и тогда
Филипп в первый и последний раз видел в глазах у кузена слезы. Сам
же он никак не мог поверить в происшедшее, все это казалось ему
каким-то диким, кошмарным, неправдоподобным сном. И только на
следующий день, проснувшись и не увидев склоненного над ним лица
графини Амелии, которая обычно будила его по утрам, он, наконец,
осознал страшную истину, понял, что больше никогда не увидит
с в о ю м а м у , и горько оттого разрыдался...
А год спустя ушел из жизни еще один близкий родственник Филиппа -
родной брат его матери, Людовик VI Галльский. Король Людовик
царствовал недолго и умер бездетным, и после его смерти Филипп, как
единственный потомок Изабеллы Кантабрийской, первой жены короля
Робера II, унаследовал графство своей бабки и стал одним из
богатейших и могущественнейших феодалов Испании. Таким образом,
девятилетний Филипп Аквитанский, третий сын герцога, заметно
повысился в своем общественном статусе. Он стал грандом Кастилии, а
кроме того, поскольку новый король Галлии, Робер III, был еще молод
и не имел детей, Филипп, пусть и временно, получил титул первого
принца королевства и наследника галльского престола. Придворные,
слуги, горожане и крестьяне стали именовать его не иначе, как "ваше
высочество", и делали это, несомненно, в пику Гийому и Роберу, к
которым, несмотря на их титулы монсеньоров, обычно обращались просто
"сударь". Старшие братья, понятно, неистовствовали, снедаемые
завистью и досадой. Герцог же воспринял известие о том, что его
семья обзавелась первым принцем Галлии, с полнейшим безразличием,
как будто это его вовсе не касалось, как будто Филипп не был его
сыном.
Со смертью дяди Филипп обрел материальную независимость от отца.
Будучи человеком рассудительным и зная о враждебном отношении
герцога к младшему сыну, Людовик VI назвал в числе своих
душеприказчиков Гастона д'Альбре, поручив ему управление Кантабрией
до совершеннолетия Филиппа. Гастон исполнял обязанности опекуна
добросовестно и регулярно передавал в распоряжение своего
подопечного часть прибыли от графства, а оставшиеся средства, все до
единого динара, вкладывал в развитие хозяйства, по-братски оплачивая
издержки из собственного кармана. Благодаря такой
предусмотрительности со стороны покойного короля, Филипп уже в
десять лет стал вполне самостоятельным человеком и даже смог
организовать при дворе отца небольшой собственный двор. Это внесло
заметное оживление в размеренную полусонную жизнь Тараскона -
древнего родового гнезда маркграфов Испанских, куда герцог
переселился из Бордо вскоре после смерти второй жены, надеясь
укрыться здесь от жизненных невзгод, желая обрести покой и
умиротворение...
А Филипп был юн, жизнь била из него ключом, он не любил уединения
и большую часть своего времени проводил в обществе сверстников и
молодых людей на несколько лет старше. У Филиппа было много друзей,
но еще больше было у него подруг. С малых лет он, что называется,
вертелся возле юбок - это была его страсть, его любимое развлечение.
Разумеется, он также любил читать интересные книги, беседовать с
умными, образованными людьми, заниматься музыкой, играть в разные
спортивные игры - однако серьезную конкуренцию всему
вышеперечисленному составляли девчонки. Филиппа интересовало в них
все: внешность, строение тела, поведение, образ мыслей, как они
одеваются и особенно - как раздеваются. Какой-то могущественный
инстинкт пробуждался в нем в присутствии этих удивительных созданий,
до предела обострял его любознательность, призывал к активным
исследованиям. Зачем, не единожды задавался он вопросом, Господь
создал их такими отличными от мужчин? Почему в мире существует два
столь разных типа людей? Что в женщинах такого особенного, что
влечет его к ним с непреодолимой силой? Наставники давали Филиппу
хоть и докладные, но, по его мнению, слишком упрощенные разъяснения,
большей частью акцентируя внимание на явлении деторождения. Он этим
не довольствовался и продолжал самостоятельные наблюдения.
Со временем все становилось на свои места, и к десяти годам
Филипп в общих чертах получил представление, что такое женщины и с
чем их едят, а чуть позже (но гораздо раньше, чем большинство его
сверстников) он почувствовал настоящее физическое влечение к
противоположному полу. В свою очередь, и подружки Филиппа не
оставались к нему равнодушными. Уже тогда он был писаным красавцем и
выглядел старше своих лет, и многие барышни были чуточку влюблены в
него, а некоторые - совсем не чуточку. Среди самых рьяных поклонниц
Филиппа, как ни странно, оказалась Амелина д'Альбре. Едва лишь став
девушкой, она напрочь позабыла, что росли и воспитывались они, как
родные брат и сестра, и страстно возжелала стать его женой. Филипп
был очень привязан к Амелине, она была его лучшей подругой, и он
нежно любил ее - но только как сестру. Это обстоятельство, впрочем,
не мешало ему хотеть ее как женщину и помышлять о близости с ней - и
все же что-то в нем препятствовало осуществлению подобных желаний.
Возможно, ему просто не хотелось терять в лице Амелины сестру, в
которой он так нуждался.
Осенью 1444 года Гастон, крупно повздорив с герцогом, вынужден
был покинуть Тараскон и переселился вместе со всей семьей в одно из
своих беарнских поместий. За два месяца разлуки Филипп так сильно
истосковался по Амелине, что, в конце концов, не выдержал и тоже
приехал в Беарн, где приятно провел всю зиму и первый месяц весны в
обществе кузины, кузена, его жены и двух его маленьких дочурок.
Гастон почти не сомневался, что по ночам Филипп тайком спит с
Амелиной, но не предпринимал никаких шагов, чтобы пресечь это. В
мыслях он уже давно поженил их, однако, зная упрямый характер
Филиппа, не пытался форсировать события и терпеливо выжидал. И если
Гастон заблуждался насчет отношений его сестры с Филиппом, то виной
тому была вовсе не неуступчивость Амелины или недостаток
настойчивости с ее стороны...
Филиппу шел четырнадцатый год, но выглядел он на все пятнадцать,
и за ним уже прочно закрепилась репутация неотразимого сердцееда. Он
был красив, общителен, остроумен, он прямо-таки излучал обаяние, и
женщины находили его не просто очаровательным, но
о б в о р о ж и т е л ь н ы м . Их влекло к нему, как бабочек на
свет фонаря; а юные, не умудренные опытом девушки, сверстницы
Филиппа, порой и вовсе теряли голову в его присутствии и позволяли
ему делать с ними все, что он пожелает. В таких случаях Филипп
уводил очередную жертву своих чар в какое-нибудь укромное местечко,
и там они целовались, нежно и невинно, по-детски неумело лаская друг
друга... Постепенно Филипп приобретал опыт в поцелуях, его свидания
с девушками носили все более затяжной и интимный характер, а его
ласки уже нельзя было с полной уверенностью назвать неумелыми, а тем
более невинными. Филипп понимал, что с неизбежностью восхода солнца
наступает пора следующего этапа познания женщин - познания их в
прямом, библейском смысле этого слова. Однако в решающий момент
всегда такой смелый и настойчивый Филипп ни с того, ни с сего
терялся и робел. Сердце его уходило в пятки от ничем не объяснимого,
панического страха, и он поспешно ретировался. А однажды, когда
оставалось сделать один шаг (буквально один шаг - с пола на кровать
к Амелине), он попросту бежал, сгорая от стыда и последними словами
проклиная свою робость.
И всякий раз, немного успокоившись после очередной неудачи,
Филипп делал один и тот же вывод: "Видно, я не люблю ее как
женщину... Но что же это такое - любовь?"
Глава 3
НАСЛЕДСТВО
По мере того, как взрослели сыновья герцога, в среде гасконского и
каталонского дворянства зрело недовольство двумя старшими, в
особенности Гийомом, который был наследником родового майората -
Аквитании, Беарна, графств Испанской Марки и Балеарских островов.
Ранее мы уже упоминали о некоторых дурных наклонностях Гийома; а с
годами они лишь усугублялись и приумножались, что не шутку тревожило
здравомыслящих и рассудительных вельмож, коих среди подданных
герцога было немало. Их отталкивали не только и даже не столько его
многочисленные пороки, как сочетавшаяся с ними умственная
недоразвитость, граничащая с дебилизмом. Полная неспособность Гийома
справляться с государственными делами была очевидна. То же самое
относилось и к Роберу, который был не намного лучше старшего брата,
а при своей бесхарактерности и склонности поддаваться дурному
влиянию со стороны - пожалуй, еще хуже.
Разумеется, многие бароны были бы не прочь воспользоваться
грядущей слабостью княжеской власти для укрепления собственного
могущества, поэтому здоровые силы общества стали искать альтернативу
неизбежным в таком случае смутам и междоусобицам. Трудно сказать,
когда и кому впервые пришла в голову мысль, что наследником Гаскони
и Каталонии должен стать Филипп; но это, в конечном итоге, не так уж
важно. Главное, что к тому времени, когда Филиппу исполнилось
тринадцать лет, большинство гасконских и каталонских
землевладельцев - кто сознательно, а кто по наитию, - видели в нем
своего будущего сюзерена. Это относилось не только к подданным
герцога, но и к его соседям. Так, к примеру, король Хайме III
Арагонский, учуяв, откуда ветер дует (он всегда отличался необычайно
острым чутьем), предложил герцогу обручить Филиппа со своей дочерью
Изабеллой Юлией,[10] однако получил категорический отказ. И, по
всеобщему убеждению, причиной отказа было вовсе не то, что
арагонская принцесса была старше Филиппа на два с половиной года.
Скорее, герцог опасался, что, породнившись с арагонским королем, его
младший сын (ненавистный сын!), и без того весьма значительная
персона, благодаря своему положению первого принца Галлии и гранда
Кастилии, станет слишком опасным претендентом на родовой майорат.
10 Юлия (Julia) - родовое имя. По логике, в данном контексте
следовало бы употребить его в арагонской транскрипции - Хулия (коль
скоро король назван Хайме, а не Иаков); однако автор намеренно
допустил это несоответствие, чтобы подчеркнуть принадлежность Юлиев
Арагонских (Los Julios de Aragon) к младшей ветви рода Юлиев
Римских.
В начале лета 1444 года группа молодых вельмож, друзей и
родственников Филиппа, собралась обсудить сложившуюся ситуацию
вокруг проблемы наследования. Инициаторами этого тайного собрания
выступили Гастон д'Альбре и Эрнан де Шатофьер - два самых близких
друга Филиппа, а Эрнан, к тому же, был его сверстником. Он очень
рано потерял родителей и находился под опекой дяди, но с малых лет
проявил такой решительный характер, незаурядный ум и немалые
организаторские способности, что самостоятельно справлялся с
хозяйственными делами, не нуждаясь ни в каком надзоре, и постепенно
опека над ним со стороны родственников превратилась в чистую
формальность. По мужской линии род Шатофьеров происходил из Франции.
От их прежнего родового гнезда, замка Шато-Фьер, остались одни лишь
развалины где-то на востоке Шампани; в память о них прапрадед
Эрнана, первый граф Капсирский из Шатофьеров, построил в Пиренеях
новый замок, который, по его замыслу, должен был стать возрожденным
Шато-Фьером и который его потомки не замедлили переименовать на
галльский лад - Кастель-Фьеро, сохранив в неизменности свое родовое
имя.[11]
11 Франсийское Chвteau-Fier (Chвteaufier) соответствует галльскому
Castel-Fiero.
Вот в этом самом замке, что в двух часах езды от Тараскона, и
держали свой тайный совет заговорщики. По их единодушному мнению,
пассивно дожидаться смерти герцога, не предпринимая никаких
решительных шагов, было бы крайне неосмотрительно, и чтобы избежать
в будущем затяжной борьбы за наследство, необходимо начать
действовать прямо сейчас.
Приняв такое решение, молодые люди затем разошлись во мнениях, с
чего же именно следует начинать. Горячие головы предлагали
радикальное средство решения всех проблем - организовать убийство
Гийома и Робера, и делу конец, однако большинство заговорщиков с
этим не согласилось. Не отрицая, что старшие сыновья герцога вполне
заслуживают смерти и в предложении об их немедленном физическом
устранении есть свой резон, они все же отдавали себе отчет в том,
что на этом этапе предпочтительнее дипломатические средства, а
излишняя горячность может лишь навредить. Бурные дискуссии
продолжались целый день, только к вечеру молодые вельможи пришли к
согласию по всем принципиальным моментам и разработали план
дальнейших действий. Они выбрали из своего числа десятерых
предводителей, среди которых естественным образом оказались Гастон
д'Альбре и Эрнан де Шатофьер, и возложили на них руководство
заговором.
На следующий день все десять предводителей отправились в
Тараскон. Накануне с подачи Эрнана было решено поставить Филиппа в
известность о существовании планов по его возведению на герцогский
престол, не раскрывая, впрочем, всех своих карт. Осведомленность
Филиппа, пусть и ограниченная, позволяла заговорщикам в случае
необходимости выступать от его имени, что, естественно, придавало
заговору больший вес и даже некоторую официальность.
Филипп выслушал их, внешне сохраняя спокойствие и невозмутимость.
За все время, пока Эрнан и Гастон попеременно говорили, излагая
соображения заговорщиков, он ни взглядом, ни выражением лица не
выдал своего внутреннего торжества: наконец случилось то, о чем он
так мечтал на протяжении нескольких последних лет, пряча эту самую
сокровенную мечту глубоко в себе, не поверяя ее никому на свете -
даже Богу...
Когда Эрнан и Гастон закончили, Филипп смерил всех собравшихся
приветливым и вместе с тем горделивым взглядом и сказал:
- Друзья мои, я свято чту кровные узы, законы и обычаи наших
предков, и считаю, что лишь исключительные обстоятельства могут
оправдать их нарушение. К сожалению, сейчас в наличии эти самые
исключительные обстоятельства. И если я окажусь перед выбором - мир,
покой и справедливость на землях, вверенных моему роду Богом, или
слепое следование устоявшимся нормам, - тут в его голосе явственно
проступили металлические нотки, - то будьте уверены: я не колеблясь
выберу первое. Думаю, и Бог, и люди поймут и одобрят мое решение.
Таким ответом он расставил все по своим местам. И если кто-нибудь
из предводителей, направляясь к Филиппу, воображал, что оказывает
ему большую честь, предлагая то, что по праву принадлежит его
старшему брату, то он со всей определенностью дал им понять, что
м и л о с т и в о соглашается принять отцовское наследство -
единственно ради их же блага и только потому, что Гийом оказался
недостойным высокого положения, доставшегося ему по рождению. Эти
слова лишний раз убедили молодых людей, что они не ошиблись в выборе
своего будущего сюзерена.
Когда все предводители, кроме Шатофьера и д'Альбре, ушли, Филипп
покачал головой и задумчиво произнес:
- Ошибаются те, кто отказывает Гийому и Роберу в каких-либо
талантах. В некотором смысле они даже гении. Ведь это еще надо
суметь пасть так низко, чтобы настроить против себя решительно всех.
- Да уж, гении, - ухмыльнулся Гастон. - Но я предпочел бы не
иметь таких гениев среди своих родственников. Перед людьми стыдно.
Эрнан молча смотрел на друзей и думал о том, что воистину
неисповедимы пути Господни, если от одного отца рождаются такие
разные дети, как Филипп и Гийом...
Упомянутая нами в предыдущей главе ссора между герцогом и
Гастоном д'Альбре имела самое непосредственное отношение к
вышеизложенному. Гастон однажды попытался прозондировать почву и
намекнул герцогу, что, возможно, его подданные хотят видеть
наследником Гаскони и Каталонии не Гийома и не Робера, а Филиппа.
Герцог тотчас пришел в неописуемую ярость и наговорил племяннику
много обидных слов. Гастон тогда тоже вспылил, и после этого ему не
оставалось ничего иного, как забрать с собой сестру, жену и дочерей
и уехать из Тараскона. Позже, задумываясь над столь странным
поведением герцога, Гастон находил этому только одно объяснение: он
явно был не первый, кто намекал ему на такую возможность.
А между тем Гийом и Робер, будто нарочно, делали все, чтобы
облегчить труды заговорщиков. Они собрали в своем окружении самые
отборные отбросы общества, что уже само по себе вызывало негодование
респектабельных вельмож, и бесчинствовали в округе, наводя ужас на
местных крестьян. Среди множества гнусных развлечений братьев было
одно, производившее на Филиппа особо гнетущее впечатление. Со своим
романтическим отношением к женщинам он всей душой ненавидел
насильников - а Гийом и Робер были самыми что ни на есть настоящими
насильниками...
Глава 4
СМЕРТЬ
Это случилось 2 мая 1445 года.
Утро было прекрасное, но чувствовал себя Филипп не под стать
погоде прескверно. Он разгуливал в одиночестве по дворцовому парку,
проветривая тяжелую с похмелья голову. Вчера он впервые в своей
жизни по-настоящему напился и теперь горько жалел об этом и
клятвенно обещал себе, что впредь подобное не повторится.
Поначалу Филипп не собирался напиваться, но вчерашняя пирушка
получилась не очень веселая, скорее даже тоскливая. Эрнан де
Шатофьер уехал в Беарн и должен был вернуться лишь через несколько
дней, прихватив с собой Гастона д'Альбре и Амелину, благо герцог уже
перестал сердиться на своего племянника. По той или иной причине
отсутствовали и другие близкие друзья и подруги Филиппа; так что ему
было немного грустно, и он выпил больше обычного. Затем ему в голову
пришла мысль, что если он как следует напьется, то, глядишь,
наберется смелости переспать с какой-нибудь из присутствовавших
девушек. Мысль эта была не слишком умная, здравой частью рассудка он
это понимал и, тем не менее, с достойным лучшего применения усердием
налег на вино, стремительно пьянея от непривычки. После изрядного
количества выпитого зелья его воспоминания о вчерашнем вечере
внезапно оборвались.
Проснулся Филипп сам, однако не был уверен, провел ли он всю ночь
один, или нет, и эта неизвестность мучила его больше, чем головная
боль. Было бы обидно, до слез обидно потерять свою невинность в
беспамятстве...
Филипп вздрогнул от неожиданности, услышав вежливое приветствие.
Он поднял задумчивый взгляд и увидел рядом с собой Этьена де
Монтини - симпатичного паренька девяти лет, служившего у него пажом.
- А-а, привет, дружище, - рассеянно ответил Филипп и тут же
сообразил, что может расспросить его о минувшем вечере. В отличие от
слуг и других пажей, Монтини умел при необходимости держать язык за
зубами. - Послушай... мм... только строго между нами. Что я вчера
вытворял?
Этьен в недоумении взглянул на него своими красивыми черными
глазами, затем вяло улыбнулся.
- Вы ничего не вытворяли, монсеньор. Все было в полном порядке.
- Когда я ушел?.. И с кем?
- В одиннадцатом часу. Вы пожелали всем доброй ночи и ушли.
- Один?
- Один.
- Точно?
- Точно, монсеньор. Я еще удивился: обычно вы исчезаете
незаметно, и вместе с вами недосчитываются одной из барышень. Но
вчера все барышни были на месте - я это специально проверял.
Филипп облегченно вздохнул:
- Вот и хорошо... - Он внимательнее присмотрелся к Монтини и
спросил: - Ты чем-то взволнован? Что произошло?
- В замок привезли девушку, - ответил Этьен. - Мертвую.
- Мертвую?
- Да, монсеньор. На рассвете она бросилась со скалы в реку. Двое
крестьян, которые видели это, поспешили вытянуть ее из воды, но уже
ничем помочь ей не могли.
- Она была мертва?
- Мертвее быть не могла. Она упала на мель, ударилась головой о
камни и, наверное, тотчас умерла.
Филипп содрогнулся. Его нельзя было назвать слишком набожным и
богобоязненным человеком, порой он позволял себе подвергать сомнению
некоторые положения официальной церковной доктрины, одним словом, он
не был слепо верующим во все, что проповедовали святые отцы, - но к
самоубийству относился однозначно отрицательно. Сама мысль о том,
что кто-то может сознательно лишить себя жизни, заставляла его
сердце болезненно ныть, а по спине пробегал неприятный холодок.
С трудом подавив тяжелый вздох, Филипп спросил:
- А кто она, эта девушка?
Монтини пожал плечами:
- То-то и оно, что никто не знает. Поэтому ее привезли в замок -
она явно не здешняя.
- А как она выглядит?
- С виду ей лет четырнадцать-пятнадцать. Определенно, она не из
знатных девиц, но и не крестьянка и не служанка. Скорее всего, она
из семьи богатого горожанина, правда, не из Тараскона, потому что
здесь ее никто не узнал... - Тут Монтини замешкался, потом
добавил: - Впрочем, это не совсем так.
- Что не совсем так?
- Что ее никто не узнал. Кое-кто ее все же узнал.
- Стоп! - сказал Филипп. - Не понял. Ведь ты говорил, что ее
никто не знает.
- Это верно, монсеньор, ее никто не знает. Не знает, кто она
такая. Но вчера ее видели неподалеку от Тараскона. Дело было
вечером...
- И что она делала?
Монтини поднял голову и по-взрослому пристально посмотрел Филиппу
в глаза. Взгляд его был хмурым и грустным, в нем даже промелькнуло
что-то похожее на ярость.
- Вернее, чтч с ней делали, - уточнил он.
Сердце Филиппа подпрыгнуло, а потом будто провалилось в бездну.
Они как раз подошли к мавританскому фонтану в центре парка, и он
присел на невысокий парапет. Этьен молча стоял перед ним.
- Рассказывай! - внезапно осипшим голосом велел ему Филипп.
- Ну... - Монтини нервно прокашлялся. - Я знаю совсем немного.
Лишь то, что услышал из разговора слуг.
- Что ты услышал?
- В общем, ее видели... видели, как господин Гийом вез ее
связанную в свой охотничий домик.
Филипп судорожно сглотнул. Так называемый охотничий домик Гийома
находился в двух милях от Тараскона. Там его старшие братья вместе
со своими приближенными частенько устраивали оргии, которые нередко
сопровождались групповым изнасилованием молоденьких крестьянских
девушек, имевших неосторожность оказаться за пределами своих
деревень, когда, порядком подвыпивши, Гийомова банда шныряла по
округе в поисках развлечений. Крестьяне, разумеется, неоднократно
жаловались герцогу на его старших сынов. Каждый раз герцог устраивал
им взбучку и строжайше запрещал впредь заниматься подобным
"промыслом", но, несмотря на это, Гийом и Робер втихую (а когда отца
не было дома, то и в открытую) продолжали свои гнусные забавы.
Герцог как раз отсутствовал - он отправился в Барселону, чтобы
договориться с тамошним графом о совместном использовании порта и
верфей, и взял с собой Робера, - так что Гийом, почувствовав
свободу, разошелся на всю катушку.
Филипп в гневе заскрежетал зубами. Перед его мысленным взором
стремительно пронеслись красочные картины, изображавшие различные
варианты мучительной смерти Гийома с использованием всевозможных
приспособлений для пыток. Наконец, овладев собой, он спросил у
Монтини:
- А это точно та самая девушка?
- Слуги так говорят, монсеньор. К тому же... - Этьен осекся.
- Ну!
- Когда ее только привезли, я, еще ничего не зная, имел
возможность осмотреть ее вблизи... И увидел...
- Что ты увидел?! - нетерпеливо воскликнул Филипп.
- Ее платье, нарядное и довольно новое, местами разодрано в
клочья, кожа на ее запястьях натерта до крови, а на теле я видел
следы от ударов плетью...
Филипп резко вскочил, сжимая кулаки. Лицо его исказила гримаса
ненависти и отвращения.
- Господи! - простонал он. - Какие они скоты!.. Зверье!.. Господи
Боже мой...
Он снова сел и низко наклонил голову, чтобы Монтини не увидел
слезы в его глазах. После некоторых колебаний Этьен, не спрашивая
разрешения, присел рядом с ним.
- У тебя есть братья? - спустя некоторое время отозвался Филипп.
- Нет, монсеньор, - ответил Монтини. - У меня только сестра. Но я
понимаю вас... И эту девушку я тоже понимаю.
Филипп горько вздохнул.
- Почему, - проговорил он, обращаясь к самому себе, - почему они
не умерли вместе с их матерью? Почему они живут и позорят нашу
семью? Это несправедливо!.. Нечестно!.. - Он снова встал. - Где та
девушка?
- На хозяйственном дворе, монсеньор, - ответил Монтини. - Если,
конечно ее не... - Он умолк, потому что Филипп уже бежал по аллее к
правому крылу дворца.
Монтини задумчиво глядел ему вслед и качал головой. Он был не по
годам умным и смышленым парнем, к тому же тщеславным и сверх меры
честолюбивым. Его отец, в недавнем прошлом бакалавр,[12] служивший в
свите графа Блуаского, а теперь - владелец жалкого клочка земли в
Русильоне, полученного им в наследство от дальнего родственника,
вполне довольствовался своим нынешним положением, чего нельзя было
сказать о его сыне Этьене. Монтини считал вопиющей
несправедливостью, что он родился в семье, находившейся в самом низу
иерархической лестницы, и подчас его снедала зависть к тем, кто
волею случая оказался выше него, хотя по своим способностям далеко
не всегда и не во всем его превосходил. Однако в данный момент Этьен
не завидовал Филиппу и не хотел быть на его месте...
12 Бакалавр - здесь, безземельный рыцарь.
Тем временем Филипп миновал арочный проход в правом крыле здания
герцогского дворца, свернул немного влево и через минуту очутился на
широком подворье, примыкавшем к хозяйственным постройкам замка. Как
всегда в такую пору, там было шумно и многолюдно, но обычного
оживления Филипп не обнаружил - лица у слуг были мрачные, а взгляды
хмурые.
- Где девушка? - громко и чуть визгливо спросил Филипп, оставив
без внимания почтительные приветствия в свой адрес.
- Ее только что забрали, ваше высочество, - сказал один из
надзирателей, указывая древком хлыста в противоположных конец двора,
где через распахнутые ворота выезжала повозка в сопровождении
нескольких вооруженных всадников. - Надеюсь... То есть боюсь,
монсеньор, что на сей раз ваш брат попал в серьезную переделку.
Филипп поднялся на цыпочки и посмотрел в том же направлении. Он
не узнал всадников со спины, но цвета их одежд были ему хорошо
знакомы.
"Только не это! - в отчаянии подумал Филипп, цепенея от ужаса. -
Господи, только не это!.."
Несколько секунд он простоял неподвижно, затем стряхнул с себя
оцепенение и со всех ног бросился к воротам, отталкивая по пути не
успевших уступить ему дорогу слуг.
Услышав позади шум, сопровождавшие повозку всадники, оглянулись и
придержали лошадей; остановилась также и повозка. Филипп подбежал к
ней и увидел, что тело девушки полностью накрыто двумя широкими
плащами, из-под которых выбивались наружу лишь небольшая прядь
темно-каштановых волос. На какое-то мгновение он замер в
нерешительности, моля всех святых и нечистых, чтобы его страшная
догадка оказалась неверной, и наконец откинул край плаща.
Он знал эту девушку. Конечно же, знал...
Красивое смуглое личико, юное, почти детское, всегда такое
веселое, улыбчивое и жизнерадостное, теперь было бледным и
неподвижным, точно маска. На нем застыло выражение боли, скорби,
тоски за утраченной жизнью и какого-то неземного облегчения. А на
левом виске виднелась запекшаяся кровь - очевидно, туда пришелся
роковой удар, лишивший ее жизни...
- Нет! Нет! - надрывно закричал Филипп. - Боже мой, нет!
Подчиняясь внезапному импульсу, он бросился прочь от повозки,
вновь отталкивая оказавшихся у него на пути слуг. Очертя голову, он
бежал во дворец. Теперь он знал, что ему делать.
Филипп рыскал по всему дворцу в поисках Гийома, пока не встретил
его в одном из коридоров. Увидев младшего брата, который, сжав
кулаки и гневно сверкая глазами, стремительно мчался к нему, Гийом
попытался было скрыться в ближайшем лестничном переходе. Однако
Филипп настиг его раньше и без единого слова, в полном молчании, что
производило еще более жуткое впечатление, чем если бы он ругался и
изрыгал проклятия, налетел на брата... мы бы сказали: как коршун,
будь тот хоть немного похож на ягненка.
Гийом был на десять лет старше Филиппа, на голову выше и в
полтора раза тяжелее, но Филипп имел перед ним преимущество в
быстроте, ловкости и изворотливости. Молниеносным движением он нанес
ему удар кулаком в челюсть, затем пнул его коленом в пах. Не успел
Гийом согнуться, как на него обрушилось еще два удара - ребром
ладони в шею, чуть выше ключицы, и по почкам. В следующий момент
Филипп мастерским приемом сбил его с ног и, решив, что этого
достаточно, выхватил из ножен кинжал, намереваясь заколоть своего
старшего и самого ненавистного брата, как свинью.
Сбежавшиеся на шум драки стражники не вмешивались. Они не питали
симпатии к Гийому, поэтому, не сговариваясь, решили ничего не
предпринимать, пока перевес на стороне Филиппа. Однако в любой
момент, едва лишь удача улыбнется Гийому, они готовы были немедленно
разнять драчунов.
Понимая это и видя, что Филипп без шуток собирается убить его,
Гийом резко вскочил на ноги. С неожиданной ловкостью он увернулся от
кинжала и что было силы, вложив в этот удар весь свой вес, толкнул
Филиппа к лестнице в надежде, что он не удержится на ногах,
покатится вниз по ступеням и, чего доброго, свернет себе шею.
Филипп в самом деле споткнулся, но, к счастью, на ровном месте,
не долетев до крутой лестницы. Однако при этом он сильно ударился
головой о каменный пол, глаза ему ослепила яркая вспышка, затем свет
в его глазах помер, из носа хлынула кровь, и он потерял сознание.
Стражники вовремя оттащили Гийома, кинувшегося было добивать
бесчувственного Филиппа...
Филипп приходил в себя медленно и мучительно. Иногда мрак,
поглотивший его разум, частично рассеивался, и он слышал какие-то
голоса, но смысл произносимых слов ускользал от его понимания. Он не
знал, кто он такой, и что значит "лихорадка", которая (что делает?)
"проходит". А что такое "Бог", которому (что?) "слава"? И "Филипп" -
что означает это слово, столь часто произносимое разными голосами?..
Обилие вопросов, на которые помраченный рассудок позабыл ответы,
приводило его в панику и вновь ввергало в мрак забытья.
Лишь на четвертый день, осунувшийся и разбитый, Филипп наконец
очнулся. Некоторое время он лежал в полной темноте, пока не
додумался раскрыть глаза. Это была еще не мысль, а скорее осознание
того факта, что он способен думать, а значит существует.
В комнате царили сумерки, но это не помешало Филиппу узнать свою
спальню. С трудом повернув голову и застонав от острой боли, которая
будто раскалывала его череп на части, он обнаружил, что окна
зашторены, а по краям тяжелых штор из плотной красной ткани слабо
пробивается свет. Значит, там, снаружи, сейчас был день.
"Надо раздвинуть шторы", - была первая его связная мысль, и в то
же самое время его губы произнесли первые осмысленные слова:
- Дайте свет... темно... Кто-нибудь есть?..
Послышались быстрые шаркающие шаги - в комнате он был не один.
- Слава Всевышнему, наконец-то! - Преподобный Антонио, его
духовный наставник, увидев разумный блеск в глазах Филиппа, радостно
и облегченно вздохнул. - Я так волновался за тебя, сын мой, так
боялся, что ты никогда не придешь в себя.
Пока падре раздвигал шторы на ближайшем окне, Филипп напряженно
размышлял над его последними словами, но без каких-либо видимых
результатов. Боль в голове чувствительно мешала ему сосредоточиться.
- И откройте окно, - добавил он. - Душно.
Дон Антонио исполнил и эту его просьбу. Повеяло приятной
прохладой. Филипп с наслаждением вдыхал чистый и свежий воздух,
наполненный ароматами поздней весны.
Падре вернулся к Филиппу, присел на край широкой кровати и взял
его за руку.
- Как себя чувствуешь? - заботливо спросил он.
- Довольно скверно, - откровенно признался Филипп. - Голова
болит, слабость какая-то... Что случилось, падре?
- Ты сильно ударился и, похоже, у тебя было сотрясение мозга. К
счастью, все обошлось.
- Сотрясение мозга, - повторил Филипп. - Понятно... И как долго я
был без сознания?
- Три с половиной дня.
- Ага... - Филипп попытался вспомнить, как его угораздило
получить сотрясение мозга, но безуспешно: прошлое плотно окутывал
густой туман забытья. - Я не помню, как это произошло, падре.
Наверно, я здорово нахлестался и спьяну натворил делов. Больше я не
буду так напиваться. Никогда.
Преподобный отец встревожено воззрился на него:
- Что ты говоришь, Филипп?! Ведь ты был трезв.
- Я? Трезв? - Филипп в недоумении захлопал своими длинными
светлыми ресницами. - Вы ошибаетесь, падре. Тогда я много выпил,
очень много... даже не помню, сколько.
- Нет, это было накануне. А ударился ты на следующий день утром.
- Утром? - Филипп снова заморгал. - Как это утром? Разве я
утром... Нет, не понимаю. Я ничего не понимаю!
- Так ты не помнишь об э т о м ? - спросил падре, внимательно
глядя ему в глаза.
- Об э т о м ? О чем? - Филипп снова напряг свою память, и
вскоре у него с новой силой разболелась голова. - Я ничего не помню
о следующем дне, падре. Ровным счетом ничего. Последнее, что я
помню, это как я пил на вечеринке, чтобы набраться смелости... А что
стряслось? Что?
Дон Антонио покачал головой:
- Лучше тебе самому вспомнить... А если не вспомнишь, тем лучше
для тебя.
- Вот как! - Филипп вконец растерялся. - Я вас не понимаю.
Расскажите мне все.
Падре вздохнул:
- Нет, Филипп, не сейчас. Разумеется, рано или поздно ты обо всем
узнаешь - но лучше позже, чем раньше... Ладно, оставим это. -
Преподобный отец помолчал, прикидывая в уме, как перевести разговор
на другую тему, потом просто сказал: - Вчера приехал граф д'Альбре с
сестрой.
Филипп слабо улыбнулся:
- Это хорошо. Я по ним так соскучился... особенно по Амелине. Я
хочу видеть их. Обоих. Но прежде всего - Амелину.
Падре медленно поднялся.
- Сейчас я велю разыскать их и сообщить, что ты уже пришел в
себя. Не сомневаюсь, что Амелина тотчас прибежит к тебе.
С этими словами он направился к выходу, но у самой двери Филипп
задержал его:
- А Эрнан? Он уже приехал из Беарна?
- Да. Вместе с Гастоном и Амелиной, - ответил падре, на лицо его
набежала тень.
- Тогда пошлите, пожалуйста, вестового в Кастель-Фьеро...
- В этом нет необходимости, - мягко перебил его дон Антонио. -
Господин де Шатофьер здесь.
- Где именно? - оживился Филипп.
- Полчаса назад я видел его в твоей библиотеке.
- Так позовите его. Немедленно
- Ладно, - снова вздохнул преподобный отец. - Позову. И пока вы
будете разговаривать, пойду распоряжусь насчет обеда.
Слово "обед" пробудило у Филиппа волчий аппетит. Он подумал, что
ему совсем не помешает плотно поесть, и при этой мысли у него
потекли слюнки, а в животе заурчало.
Его гастрономические размышления прервало появление Эрнана -
высокого крепкого парня с черными, как смоль, волосами и серыми со
стальным блеском глазами. В каждом его движении сквозила недюжинная
сила, и потому он казался на несколько лет старше, чем был на самом
деле.
- Привет, дружище, - усмехнулся Филипп. - Пока тебя не было, я в
такой переплет попал... Даже толком не знаю, в какой.
Шатофьер как-то отрешенно поглядел на него и молча кивнул. Лицо
его было бледное, с болезненным сероватым оттенком, а под
воспаленными глазами явственно проступали круги.
- Ты плохо себя чувствуешь? - участливо спросил Филипп.
- Да... В общем, неважно, - ответил Эрнан, голос его звучал глухо
и прерывисто, как стон. После короткой паузы он добавил: - Дон
Антонио предупредил, что ты ничего не помнишь, но я все равно
благодарен тебе... за то, чтч ты хотел сделать вместо меня... хоть и
не смог.
- О чем ты говоришь? - удивленно спросил Филипп. - Что же, в
конце концов, произошло?
- Она... - Из груди Эрнана вырвался всхлип. - Она была мне как
сестра... Больше, чем сестра, ты знаешь...
В этот момент память полностью вернулась к Филиппу. Он
пронзительно вскрикнул и зарылся лицом в подушку, прижав ладони к
вискам. Ему казалось, что его голова вот-вот треснет от нахлынувших
воспоминаний. Туман забытья, окутывавший события того рокового утра,
в одночасье развеялся, и Филипп с предельной ясностью вспомнил все,
что случилось с ним тогда. И что случилось с н е й ...
Ее звали Эджения. Она была дочерью кормилицы Эрнана и его
сверстницей - как тогда говорили, она была его молочной сестрой.
Мать Шатофьера умерла вскоре после родов, отец - немногим позже; их
он, естественно, не помнил и мамой называл свою кормилицу, а ее дочь
была для него родной сестрой. Они росли и воспитывались вместе, были
очень привязаны другу к другу, а когда повзрослели (как и Филипп,
они повзрослели раньше срока), их привязанность переросла в
настоящую любовь. Никто не знал об истинных намерениях Эрнана в
отношении его молочной сестры; но кое-кто, в том числе и Филипп,
предполагал, что он собирается жениться на ней. Лично Филипп этого
не одобрял, однако не стал бы и пытаться отговорить друга, окажись
это правдой. Эрнан был на редкость упрямым парнем, и если принимал
какое-нибудь решение, то стоял на своем до конца. Кроме того, Филипп
хорошо знал Эджению и считал ее замечательной девушкой. Единственный
ее недостаток, по его мнению, заключался в том, что она была дочерью
служанки...
Впрочем, теперь это уже не имело ровно никакого значения - она
была мертва. И, по большому счету, ее убийцей был Гийом!!!
- Как это произошло? - спросил Филипп, не поворачивая головы.
Эрнан подошел к кровати и сел.
- В тот вечер она поехала к своим деревенским родственникам, -
тихо, почти шепотом произнес он. - И не взяла сопровождения...
Сколько раз я говорил ей, сколько раз... но она не слушалась
меня!.. - Шатофьер сглотнул. - А позже в Кастель-Фьеро прибежала ее
лошадь. Мои люди сразу же бросились на поиски и лишь к утру нашли
ее... мертвую... Будь оно проклято!..
В комнате надолго воцарилось молчание. За окном весело щебетали
птицы, день был ясный, солнечный, но на душе у Филиппа скребли
кошки. Ему было горько и тоскливо. Так горько и тоскливо ему не было
еще никогда - даже тогда, когда умерла его матушка, Амелия
Аквитанская.
Он первым нарушил молчание:
- Где сейчас Гийом?
- Под арестом, - ответил Эрнан. - Так распорядился мажодорм. Но я
уверен, что когда вернется твой отец, его освободят. Ведь нет такого
закона, который запрещал бы дворянину глумиться над плебеями. Любой
суд оправдает этого мерзавца и его приспешников... Где же
справедливость, скажи мне, скажи?! - Эрнан снова всхлипнул, и по
щекам его покатились слезы.
Преодолевая слабость, Филипп поднялся, принял сидячее положение и
сжал в своих руках большую и сильную руку Шатофьера.
- Есть суд нашей совести, друг. Суд высшей справедливости. - В
его небесно-голубых глазах сверкнули молнии. - Гийом преступник и
должен понести наказание. Он должен умереть - и он умрет! Даже в том
случае, если отец полностью оправдает его. Таков мой приговор...
Н а ш приговор!
Эрнан вздрогнул, затем расправил свои могучие плечи, находившиеся
на уровне макушки Филиппа.
- Гийом умрет. - Голос его звучал твердо и решительно. - Как
бешеная собака умрет! И все эти подонки из его компании умрут. Я еще
не решил, что делать с Робером - его счастье, что он поехал с твоим
отцом в Барселону, ему несказанно повезло... - Эрнан сник так же
внезапно, как и воспрянул. - Но ничто, ничто не вернет ее к жизни.
Ее обидчики горько поплатятся за свои злодеяния, но она не восстанет
из мертвых. Я больше никогда не увижу ее... Никогда... Никогда... -
И он заплакал, совсем как ребенок.
Филипп сидел рядом с ним, с невероятным трудом сдерживая комок,
который то и дело подкатывал к горлу.
"Говорят, что мы еще дети, - думал он. - Может, это и так... Вот
только жизнь у нас не детская".
Детство Филиппа стремительно подходило к концу, и у него уже не
оставалось времени на ту короткую интермедию к юности, которая
зовется отрочеством...
Глава 5
КОНЕЦ ДЕТСТВА
Филипп сидел на берегу лесного озера и задумчиво глядел на
отраженные зеркальной гладью воды белые полупрозрачные, похожие на
дымку барашки туч, которые нестройной чередой медленно плыли по небу
с юго-запада на северо-восток. Озеро находилось на равнине среди
густого леса, а вдали со всех сторон, словно сказочные великаны,
вздымались горы. Филиппу нравилось это место, и он часто здесь
бывал, обычно проводя весь день с утра до самого вечера. На
расстоянии вытянутой руки от него лежала шпага, лютня, том стихов
Петрарки, чуть дальше - котомка с едой, фляга с питьевой водой и
кожаная сумка, где было аккуратно сложено чистое белье и большое
ворсяное полотенце, а в противоположном конце поляны, в тени
деревьев пощипывала траву его лошадь.
Ни читать, ни есть, ни музицировать Филиппу сейчас не хотелось.
Не возникало у него в данный момент желания искупаться в озере или
прогуляться верхом по окрестностям. Он просто сидел на траве,
смотрел в воду и думал.
Сегодня был последний день весны и его четырнадцатый день
рождения. И Филипп, как и год, и два, и три года назад, еще на
рассвете уехал из Тараскона, чтобы не видеть отца в траурном
одеянии, чтобы лишний раз не попадаться ему на глаза, так как именно
в этот день герцог был более чем когда-либо нетерпим к мл...
