Михаил Леонидович Анчаров. Самшитовый лес
страница №8
...ыло, - сказала она.- Им это не интересно. Им интересно, чтоб было.
- Мне тоже.
- Но тут уже ничего не поделаешь.
- А может быть, ты циник? - спросила она.
- Нет, - сказал Сапожников. - Я механик.
- Ты всем голову морочишь.
- Что правда, то правда.
- Слушай, а из-за чего у тебя был инфаркт
- Ну-у, товарищи! - сказал Сапожников. - Медицина этого не знает, а ты
хочешь, чтобы я знал! А был ли инфаркт? Может, инфаркта-то и не было?
- У тебя ужасное отношение к женщине.
- Да, - подтвердил Сапожников, - что правда, то правда. Хотя, скорее
всего, нет.
- А зачем ты мне тогда в любви объяснялся? Откуда я знаю, может быть,
ты каждый вечер объясняешься?
- Господи, - удивился Сапожников. - Если б я мог каждый вечер
объясняться, я бы объяснялся! Нет, каждый вечер я не могу. Я бы тогда был не
Сапожников, а господь бог.
Вика поплакала немножко, а потом сказала:
- Я тебе прощаю.
Тут пришла Нюра, и Вика распорядилась:
- Все-таки нужно, чтобы он жил.
- Ладно, - сказала Нюра. - Будет сделано.
- Я так думаю, вы с ним еще хлебнете горя.
- Сапожников, - сказала Нюра, - ты почему девушку обидел?
- Это я его обидела.
- Вы не огорчайтесь, - утешила Нюра. - Кому он в любви объяснялся,
потом удачно замуж выходит.
- Вот это самое ужасное, - сказала Вика. - Ну, я пойду. У вас грузовой
лифт работает? Я люблю на грузовом.
- Вика, а почему на грузовом? - спросил Сапожников. - Разве ты шкаф?
- Он автоматический, - сказала Вика. - В нем двери сами открываются.
- Все это любят, - сказала Нюра и пошла ее провожать. Потом загудел
лифт и Нюра вернулась.
- Вот почитай литературку.
Сапожников почитал.
Хватит про осень и зиму. Наступило лето. Горожанин днем обливался
потом, а после захода солнца глубоко дышал ночным бензином. Горожанин
работал на славу и из-за денег, курил и перевыполнял планы, ссорился с
начальством и домашними, глох от шума машин и собственного темперамента,
ходил в кино и орал: "Гол! Гол!" - на стадионе и перед телевизором, разводил
цветы на балконе и хомяков в банке, покупал свечи и керамику, эстампы и
старую мебель, французские туфли и японские купальники, подыскивал комнату
для любовных упражнений и боялся любви больше голода. Складывалась какая-то
новая эпоха, и ее старались угадать по случайным приметам. Одни говорили,
что современность - это модерн, другие - что современность это лапоть на
стене и самовары. Одни считали, что современность - это моя хата с краю,
другие, что современность - это смирно и не могу знать. Одни считали
современным город, другие - деревню. Рождаемость падала - перенаселение
возрастало. Одни глядели на восток, другие - на запад, воздевали очи горе и
зрели в корень. Бог и дьявол поменялись обличьем и за мир дрались оружием, а
война лезла в души писком транзисторов. Микроскопическое и большое, пошлое и
великое перебалтывались в одном котле, и клокотало варево, опрокидывающее
банальные прогнозы отчаяния и оптимизма.
Наверное, и во все времена было так, что от великого до смешного один
шаг, но Сапожников в другие времена не жил, и старушечий лозунг "раньше было
лучше" действовал на него как предложение о капитуляции, и он вовсе не
считал, что дорога через хаос должна быть усыпана выигрышными билетами.
Через два месяца Сапожников уехал в Ялту.
На берегу, скрестив руки, стояли старики в футбольных трусах и
жокейских кепочках. Девочка-балерина, опираясь на ржавые перила, делала
батманы. Другая некрасивая девочка прижималась к некрасивой матери и
твердила: я тоже хочу так... О, ей предстояла трудная жизнь. По пляжу ходил
человек в белой кепке, заломленной набок, из-под которой выглядывали
седеющие кудри. Он поводил плечами и все время как бы собирался сделать
что-то вызывающе спортивное. Но не делал. Эта выставка искореженного
комнатной жизнью тела была чудовищна. На каменной набережной бушевал голый
старик. Он бегал, приседал, размахивал руками, прыгал, как обезьяна, и
вздымал руки к солнцу. На топчане сидела, расставив ноги, огромная старуха.
Другая, в очках, приветствовала подружку воинственным жестом. Все это живо
напоминало сумасшедший дом.
- Ксс-ксс, - слышался сзади голос нянечки, которая общалась с котенком.
- Ешь, ешь... да пей молоко, чертенок... Ну, на тебе с пальца... Надо его в
столовую отнести... Да где же его мамаша, черт ее побери...
- Она боится нас, - сказал Сапожников, содрогаясь своего сходства с
купальщиками, и отошел от пляжа.
Ночью был дождь с градом. Под крыльцом пищал мокрый котенок.
А утром на пляж море выкинуло мертвого дельфина. Плавник его костяно
смотрел в солнечное небо, на боку была кровавая рана, глазки его были
закрыты, и он был тяжелый. Большую муху сносило ветром, и она никак не могла
сесть к нему на смеющуюся губу.
На завтрак давали сосиски с картофельным пюре, манную кашу и тертую
морковь. Вечером будет кинофильм. Индийская картина "Материнская любовь" в
двух сериях. Сапожников знал этот фильм. Там поют.
По террасе все время ходил артист балета в кровавом кимоно с двумя
белыми иероглифами - на груди и на спине. У волнолома среди желтой пены
плавали бледные презервативы. Кипарисы, кипарисы. Море было лазурное и, как
писала чеховская девочка в диктанте, море было большое. Оно действительно
было большое, но утыкалось в низкий горизонт. В низкий горизонт теперешнего
Сапожникова, человека без перспектив.
- По-моему, критик - это человек, у которого не хватает смелости
попробовать свои рекомендации на собственной шкуре, - сказал Сапожников.
- Так бы сразу и говорил, - сказала Неля. - А то деушка-деушка, который
час?
- Который час? Восемь пятнадцать. Сейчас кино начнется. "Материнская
любовь" в двух сериях.
- Учти, я не с каждым в кино хожу.
- Слушай, мартышка, - сказал Сапожников. - Ты какая-то чересчур умная.
Тебе не трудно?
- Между прочим, я не глупей тебя..
- Это уж точно, - сказал Сапожников. - Глупей меня еще поискать. Давай
разговаривать на близкие нам темы, а то мы запутаемся. Вот скажи, может
пьеса состоять не из героев, а из прохожих?
- Легче надо жить, легче, - сказала Неля.
- Я знаю, - сказал Сапожников. - А как это сделать?
- Ха-ха, - сказала Неля. - Надо б лампочку повесить, денег все не
соберем.
- Пошли купим завтра белые кепки, - сказал Сапожников. - А то у нас
мозги расплавятся.
- Я стройненькая, -сказала она. -Мне кепка пойдет. Ты знаешь, у меня
такое состояние, мне музыку нужно.
За их спиной хихикнули. Сапожников обернулся и встретил взгляд мужчины
с хамоватым лицом курортного чтеца. Есть такие чтецы с сытыми
многозначительными лицами. Особенно они любят читать Превера. "Луч солнца
упал на подоконник, и я вспомнил тебя - Мари". В этом роде. И пожилые дамы
чувствуют себя вознесенными... А чтец тут же им читает Пастернака, а потом
Аверченко. О дураках.
- Они считают, что я чокнутая, а я не чокнутая.
А Сапожников взял ее за руку и сказал погромче:
- Идем, мартышка... им до тебя еще расти и расти. Они всего лишь слегка
начитанные... А ты дикий зверек. Они живут чужим умом, а ты своим. Ты
необработанный алмаз. А они обкатанные, как голыши на берегу. Из них только
узоры на стадионе делать.
После этого часть людей стала относиться к Сапожникову плохо, а часть
- хорошо. И, естественно, ему нравилась эта, вторая часть. Особенно
Сапожникову понравилась спина одного дядьки, потому что хотя тот и стоял к
нему спиной, но с явным одобрением прислушивался к его тираде. Дядька
обернулся и оказался профессором Филидоровым.
Глава 29. ГЛИНЯНЫЙ КОТ
Профессор Филидоров не любил проводить отпуски в доме отдыха. Там
расписание, четыре раза в день и столовая в одно и то же время. А потом
вокруг клумбы ходить в компании и все время быть интересным. И рассказывать
иронические байки из поездок по чужим территориям. Ну, знаете эти разговоры:
"Помнится, когда я был в Поукипсси... Или нет, это было в Майами-Бич...
Простите, это было в Монте-Карло..." Или "Помню один вечер в Париже... Все
было очень просто - я, Пикассо, томик Гейне, легкое вино..." И еще профессор
Филидоров страдал на секс фильмах. Из-за голых актрис. И думал про их мужей.
А Венера Милосская нравилась ему, потому что была толстая. А как
признаешься? И еще сувениры. Никто из его коллег не купил бы на рынке
глиняного кота. Разве что под пыткой. Бесформенный серый кот с розовым носом
и щелью на спине. Это низкий вкус. Другое дело глиняный кот с мексиканского
рынка. Это высокий вкус. А так как иностранный коллега не покупал котов у
себя на рынке, а гонялся за ними в Москве, то высота вкуса была прямо
пропорциональна расстоянию до рынка. Вкус шел на километры. Ну, и так и
далее - как говорил Сапожников.
Но отпуск есть отпуск. А на даче жена, дочь, гости жены, гости дочери,
гости гостей и другие гости. Поэтому профессор Филидоров снимал частным
образом комнату в курортном месте, сговаривался с хозяйкой о еде и считал
дикарями тех, кто так не поступал. А как организовать орду отдыхающих,
профессор Филидоров не знал. В конце концов, каждый устраивается как может,
если ищет уединения.
...Сначала на пляже он встретил физика, который вернулся из Швеции.
Выпили саперави.
- Миин скооль, дин скооль, але вакра фликуш скооль, - сказал физик.
И профессору Филидорову было стыдно. Он не знал этого тоста и за что
пьют. Оказалось, что пьют за девушек. Физик сказал:
- Тут на пляже есть наши.
И опять Филидоров не знал, кто эти наши. Он уже сам не помнил, в
скольких местах он консультировал. Потом подошли трое наших с восклицаниями:
- Профессор! Отлично!
Они все были в плавках.
- Сегодня День шахтера. Надо отметить!
Ага. Это шахтеры.
- Сапожников тут... Вы знакомы?.
Профессор Филидоров дал им адрес своей хозяйки. Он жил на втором этаже,
и в три стороны было видно море. Каменистая улочка вела вверх к его дому, а
над ней зелень, зеленый навес листвы. Свет, тень, живое и каменное.
Профессор Филидоров нес авоську с сухим вином и печеньем.
Посидим тихонько у распахнутых окон. Будем дышать морем, пить сухое
вино, глядя на луч пурпурного заката, а потом на большое лунное море.
Не постучавшись, вошли два незнакомых парня с лицами гангстеров.
- Здесь День шахтера? - спросили они.
- Здесь... Но... - сказал Филидоров.
Парни внесли ящик водки и два ящика пива, поставили у стены рядом с
двумя филидоровскими "сухонькими".
- Мы за закуской, - сказали они. И ушли.
Профессор Филидоров похолодел. Он выглянул в окно. Много людей
поднимались вверх по улице. Они размахивали руками и показывали на
профессора. Они шли к нему.
Потом, перекрывая пение Нели, рев голосов и вой магнитофона, шахтер с
лицом артиста Бориса Андреева и фигурой Ильи Муромца воскликнул:
- Надо выпить за самого старшего среди нас шахтера! Профессора
Филидорова!
- Я не шахтер... - стеснительно сказал Филидоров.
- Не верьте ему, - сказал Сапожников. - Он шутит.
- Ура! - крикнули все.
Кроме Сапожникова - абсолютно незнакомые лица. Ни "швед", ни трое
"наших" в плавках так и не появились.
Со двора два гангстера подносили шашлыки, дым поднимался, как при казни
еретика Джордано Бруно, и профессор Филидоров уже не боялся хозяйки, он
боялся дружинников. И жителей города.
- Ты хороший человек, - говорил ему Илья Муромец.
А Добрыня Никитич доливал ему в бокал пиво:
- Запей... Хорошо будет.
- Я не пью, - говорил Филидоров.
- Только один шахтер не пьет, - говорил Алеша Попович. - памятник на
министерстве.
- Я не шахтер, - все более весело говорил Филидоров.
- Он шутит, - говорил Сапожников.
И профессор Филидоров уже ничего не боялся.
Только одни раз он испытал чувство ужаса и паники. Это когда все и он с
ними, оглашая ночь песнями, спускались вниз к морю и в нижнем конце улицы
увидели слепящую фару и услыхали треск милицейской коляски. Пропало все.
Доброе имя, уважение общественности. Гости окружили патруль. Профессор
отчаянно и благородно выступил вперед.
- Я профессор Филидоров... - сказал он. - А это мои ученики... Потише,
граждане, -сказал милиционер. - Поздно уже.
С песней: "А кто твой муж, гуцулочка? Карп-аты!.."-гости двинулись в
дом отдыха. А профессор Филидоров, Сапожников и тихий человек, которого все
шахтеры называли Аркадий Максимович, сели возле тихого моря на теплую
гальку. Последней подошла Неля.
- Стыдуха, - сказала Неля. - Ну прямо стыдуха.
Она сегодня шепелявила, у нее губа треснула. И еще она боялась лететь
на самолете, а ей улетать послезавтра.
- А почему боишься? Тошнит?
- Да сто ты? Мозно аэрон принять. Я на самолете не боюсь... Просто если
он навернется, сто тогда будет?.. Смотри, губа треснула... Слусай, а это не
рак?
- Не надо на ветру целоваться, - сказал Сапожников.
- Да ты сто? Откуда целоваться? У меня зених в Донецке: Видись, ессе
треснула? Это не рак?
- Рак, -сказал Сапожников. -Ну - что ты пристала?
- А мне серт с ним, сто рак, - сказала она. - Мне главное дело с
родителями попроссяться... Ах, серт возьми, заль, сто не в Донецке заболела,
не успею с родителями попроссятся...
- Не рак у тебя, не рак, успокойся, - сказал Сапожников.
- Сестпо?- Честно тебе говорю. Я знаю. Иди.
И Неля тоже ушла.
- Странно... - сказал профессор Филидоров. - Это чудовищная дикость,
варварство... Водка эта, пиво... Но я никогда не проводил такого чудесного
вечера... Все так непривычно... Вот вы шахтер, Аркадий Максимович...
объясните мне...
- Я не шахтер, - сказал Аркадии Максимович. - Я археолог.
Он увидел светлячка и нагнулся, Сапожников увидел светлячка и нагнулся,
и они стукнулись лбами.
Так Сапожников познакомился с Аркадием Максимовичем.
Так в эту ночь возник, и, быть может, главный для Сапожникова, поворот
на его жизненной дороге проб и ошибок. Но он этого, конечно, не знал тогда,
и тем более не знал, к каким это его приведет выводам.
Аркадий Максимович перебирал камешки на берегу теплого моря и вдруг
сказал, что в сборнике фантастики он читал сапожниковский рассказ о
Скурлатии Магоме, нерадивом ученике будущего, и что его, как археолога,
привлекла там одна мысль.
- Какая? - спросил Сапожников.
Оказалось, мысль о том, что если машина времени возможно, то она уже
изобретена в будущем, и в этом случае поездки в прошлое наших потомков
неизбежны, а также неизбежны их скрещивания с нашими предками. и этим
объясняется разнообразие рас. Это очень простое объяснение и очень смешное.
- Из-за того, что смешно, - сказал Сапожников, - редактор и не хотел
печатать. Солидности ему не хватало... А без солидности какая наука?
- При чем здесь наука? - сказал Филидоров. - Это же фантастика. А
фантастика для возбуждения фантазии. Аркадий Максимович засмеялся и стал
вспоминать сапожниковский рассказ. А Филидоров засмеялся и сказал, что это,
конечно, не литература и не наука, а черт те что, но читать можно.
"Он только уснул, как вдруг услышал:
- ...И выходит, что интуиция, то есть предчувствие, - это момент
восприятия информации из будущего, момент стыковки прошлого с будущим через
настоящее, - сказал Скурлатий.
- Но если время движется вперед, почему оно вдруг с нами стыкуется? -
спросил Сапожников.
- А потому, что оно движется не только вперед, но и вихрем по спирали,
и потому оно набегает сзади и проскакивает мимо нас, - сказал Скурлатий.
- И снова набегает сзади?
- Да... Но оно уже не то самое, что было... То есть мы то гонимся за
прошлым, то отстаем от будущего и только моментами движемся с временем
наравне. Мы не можем двигаться быстрее времени, но можем перескакивать на
виток, бегущий обратно, или на виток большего диаметра и, значит, летящий
быстрее... У нас поэтому и логика совершенно другая. У вас линейная...
- А у вас нелинейная, - сказал Сапожников. - Я давно об этом догадался.
- А если это мы догадались?
- Нет... Я сам до всего дошел, - сказал Сапожников.
- Почему ты так решил?
- А потому, что если в моей природе нет способности воспринимать
будущее, то никакие сигналы не помогут. Это раз, а во-вторых, если у меня
нет хотя бы зародыша этой способности, то и у вас бы ее не было... Вы - мои
потомки, а не я - ваш. И выходит, что передача от меня к вам важнее, чем от
вас - ко мне, - сказал Сапожников. И вдруг сообразил: - Но ведь тогда совсем
по-другому объясняется такая вещь, как расы и прочая этнография... Вы
прилетали уже изменившиеся во времени и плодились здесь, скрещивались и
выводили новую породу.
- И не один раз, - сказал Скурлатий. - Саморазвитие - медленная штука.
А так - мы вас развивали, а вы нас... Жизнь-то колесом катится, а не копьем
летит.
- А что вам-то предстоит?
- Ну, судя по тому, что мы есть, - наше будущее нас не угробило.
- И то хлеб... - сказал Сапожников. - Интересно... Выходит,
возникновение новых рас - это скрещивание с будущим... Будущее влияет на нас
сознательно и бессознательно, а вовсе не только прошлое, как мы
предполагали. То есть причины наших поступков лежат и после нас, а не только
до нас... Но почему вы считаете, что если переменить причину, то изменятся и
последствия?
- Как же иначе?
- Господи, уткнулись носом... Дескать, вот пара - молоток - гвоздь...
Молоток ударил, гвоздь вошел в стену. А это все ерунда. Главная причина -
твое желание вбить гвоздь. А бить можно и не молотком, а микроскопом. А
можно вообще не бить. Поставь с другой стороны магнит - гвоздь сам влезет...
Каждое явление есть следствие бесчисленных причин, а не одной...
- Вот ты как... Это надо запомнить, - сказал Скурлатий. - Вообще мы
тебя у нас в школах проходили... Ты у нас считаешься основоположником.
- А тебе сколько за меня поставили?
- Пару.
- Малограмотный, черт. Никакого от тебя толку... Хотя к двоечникам я
почему-то испытываю слабость, А почему - непонятно.
- Понятно, - сказал Магома. - Мы развиваемся по неизвестной программе,
а отличники по известной.
- А почему бы вам просто не улучшить нашу жизнь! Ну, сделать ее хотя бы
похожей на вашу... А мы бы тем самым еще более улучшили бы вашу жизнь...
- А почему именно вашу жизнь улучшать? - спросил Магома Скурлатий. - А
до вас что? Не люди жили?
- Тоже верно... Значит...
- Ага, - сказал Магома. - Мы этим и занимаемся... Мы ищем, как
запустить в оборот такой главный фактор, который бы выстроил и выправил всю
человеческую историю заново и сделал бы ее счастливою.
- Ну? И нашли такой фактор?
- Нет. Ты должен найти этот фактор.
- Я?!
- Ты.
- Ну почему я?! Почему опять я?! - завопил и заныл Сапожников и
проснулся".
В черном небе стояли неподвижные звезды. Аркадий Максимович и
Филидоров смеялись, когда вспоминали сапожниковский рассказ и его нелинейную
логику. - Хотя в этом что-то сеть, - сказал Филидоров. - В нелинейной
логике.
Пахло олеандрами и прочими магнолиями, и посторонний мужчина в шляпе и
белой майке скрипел галькой, укладываясь спать у тихою моря на надувном
матрасе.
- Слава богу, машина времени принципиально невозможна, - сказал
Филидоров. - Иначе пришлось бы допустить, что время это материя.
- Я допускаю, - сказал Сапожников.
- Ну, это понятно... Нет, я серьезно! - сказал Филидоров. - Это я
понял... Все сверхъестественное вам по душе.
- Кстати о сверхъестественном, - сказал Сапожников. - Если завтра
кто-то пройдет пешком по воде - это тут же перестанет быть
сверхъестественным... Доказать же, что такого не может быть ни при каких
условиях, - тоже невозможно. Если захотеть, можно придумать, как это
сделать... Можно только сомневаться, так ли это было, как рассказано в
мифе... Да и в мифе, я думаю, фантастичны не факты, а их объяснение.
- Вы это к чему? - спросил Аркадий Максимович и напрягся.
- Возьмите Посейдона, - сказал Сапожников. - Что в древние времена мог
подумать человек, впервые увидевший колесницу, которая летит по морю-окияну,
а перед ней мчатся дельфины? Он решил бы, что колесницу везут дельфины... А
что подумали бы мы, впервые увидев это? Мы бы начали искать скрытый мотор.
Чье же объяснение фантастичней, если факт относится к прошлому? Конечно,
наше. Потому что дрессировать дельфинов можно было и тогда, а для мотора
нужна технология... А что это значит еще?
- Что?
- Что люди уже знали колесницу и могли ее отличить от лодки.
- Колесница Посейдона - это просто метафора, - сказал Филидоров. - Это
метафора.
- Пусть метафора. Но за метафорой лежит нечто реальное и привычнее,
иначе не поймешь, что с чем сравнивается, что на что похоже... За мифом
всегда почва... Если завтра окажется, что гравитации нет вовсе, то
ньютоновское притяжение окажется мифом, и от него откажутся. Но это не будет
означать, что яблони перестанут падать на землю.
- ...Значит, вы считаете, что был некто реальный, кто мчался по морю на
чем-то похожем на колесницу? - спросил Филидоров.
- Я пока ничего не считаю, -сказал Сапожников. - Я думаю... А вообще
нужна сравнительная мифология... Есть такая наука?
- Нет пока, - сказал Аркадии Максимович.
И вдруг занервничал так очевидно, будто пытался заглушить некое
соображение, которое явно просилось наружу.
- Что с вами? - не выдержал Сапожников.
- Значит, вы считаете, что в мифе фантастичны не факты, а их
объяснения? - спросил Аркадий Максимович.
- Ну?
- Я с этим согласен... И я считаю, что была цивилизация в Атлантике...
- Атлантида? - обрадовался легкомысленный Сапожников.
- Ну, пусть Атлантида, -сказал Аркадий Максимович. - Я гоню от себя эту
идею... и не могу прогнать.
- Ха-ха-ха... - сказал Филидоров. - Я вас вполне понимаю.
Еще бы не понимал! У него самого сапожниковский абсолютный двигатель не
шел из ума. Сапожникова всегда поражало, что научные люди относятся к
некоторым проблемам со злорадством и негодованием. И даже самый интерес к
этим проблемам грозит человеку потерей респектабельности.
- Ну почему же вы так мучаетесь и страдаете, Аркадий Максимович? -
спросил Сапожников. - Ведь если вам пришла в голову мысль, то ведь она же
пришла вам в голову почему-нибудь?
- Так-то так... - ответил Аркадий Максимович.
- Ведь ничего из ничего не рождается, закон сохранения энергии не
велит. Вот спросите у профессора. Все из чего-нибудь во что-нибудь
перетекает, - сказал Сапожников. - Значит, были у вас причины, чтобы
появилась эта мысль. Вот и исследуйте все это дело, если оно вас волнует.
Почему вы должны отгонять ее от себя, как будто она гулящая девка, а вы
неустойчивый монашек?
- Так-то оно так, - сказал Аркадий Максимович. - Но вокруг проблемы
Атлантиды образовался такой моральный климат, что ученого, который за нее
возьмется, будут раздраженно и свысока оплевывать, как будто он еще один
псих, который вечный двигатель изобрел.
Филидоров засмеялся.
- Ну и что особенного, - сказал Сапожников. - Я вечный двигатель
изобрел.
- То есть как? - спросил Аркадий Максимович. - Вы же сами говорите, что
энергию нельзя получить из ничего?
- А зачем ее брать из ничего? - спросил Сапожников. - Надо ее брать из
чего-нибудь.
А Филидоров только крякнул.
- Но тогда это не будет вечный двигатель.
- Материя движется вечно. Если на пути движения поставить вертушку, то
она будет давать электричество.
Аркадий Максимович догадался сам про себя, что Сапожников говорит
серьезно, и посмотрел на него с испугом.
- Однако вернемся на землю, - сказал Филидоров и посмотрел на часы. -
Ну, что у нас на земле?
Часы на земле показывали без десяти полночь.
- Пора... В дом отдыха не пустят, - сказал Аркадий Максимович. - На
земле у меня трудности... Я не выдержал нервного напряжения, и мне достали
путевку.
- И заторопился: - И жена от меня, кажется, сбежала, и вообще!
- Что вообще? - спросил Сапожников.
И Филидоров тоже поднял голову от своего светящегося циферблата. Потому
что слово "вообще" Аркадий Максимович выкрикнул.
И тут Аркадий Максимович заговорил медленно и наизусть:
- Я, Приск... Сын Приска...
...Я, Приск, сын Приска, на склоне лет хочу поведать о событиях
сокрушительных и важных, свидетелем которых я был, чтобы не угасли они в
людской памяти, столь легко затемняемой страстями.
Сегодня пришел ко мне владелец соседнего поместья и сказал:
- Приск, запиши все, что ты мне рассказывал. Оно не идет у меня из ума
и сердца. Ходят слухи о новом нашествии савроматов, я буду прятать в тайники
самое ценное имущество. Но кто знает, что сегодня ценно, а что нет, когда
люди сошли с ума и царства колеблются. Запиши, Приск, все, что ты мне
рассказывал, и мы спрячем свиток в амфору, неподвластную времени, и зальем
ее воском, выдержанным на солнце, который употребляют живописцы из
Александрии. И зароем в землю в неприметном месте, чтобы, когда схлынет
нашествие или утвердится новое царство, можно было продать твое
повествование новому властителю. Потому что опыт жизни показывает, что...
...Бульдозерист Чоботов собрал осколки глиняного старинного горшка,
лежавшие на вывороченной им куче земли, и немножко подумал - стоит ли
связываться. И так уже план дорожных работ трещал по швам, а до конца
квартала оставалось десять дней. Но потом все же заглушил мотор и сказал
Мишке Греку, непутевому мужчине, чтобы позвали Аркадия Максимовича. Дескать,
опять выворотили горшок целый, но разбитый, а он над каждым черепком
трясется.
Аркадий Максимович пришел и долго кудахтал и причитал, зачем Чоботов
собрал черепки с кучи, а не позвал его сразу сфотографировать, как они
лежали все врозь, и все такое.
Чоботов стал есть ставриду, потому что он любил есть ставриду, а
Аркадий Максимович начал по-собачьи рыться в развороченной земле и махать
своими кисточками, и стало ясно, что дорогу они продолжат примерно лет через
двадцать, аккурат по второму кварталу двухтысячного года.
А потом Чоботов доел ставриду и увидел, что Аркадий Максимович сидит на
земле, вытянув ноги, держит в руках коричневые бумаги и плачет.
Море было спокойное в этот вечер, а над горой Митридат стояло
неподвижное розовое облако.
...И Аркадий Максимович рассказал про бульдозериста Чоботова и про
древнюю рукопись, выкопанную в районе Керчи во время земляных работ в районе
города Пантикапея, столицы великого Боспорского царства, которое тыщу лет
как сгинуло и теперь его только раскапывать, и что это было не где-то в
греческих или римских краях, а тут, под боком, на нашей территории, и туда
ходит транспорт и можно купить билет.
- Море было спокойное в тот вечер, - сказал Аркадий Максимович.
- И над горой Митридат стояло розовое облако.
Сапожников с Филидоровым просидели всю ночь, разговаривая о том о сем,
и оба не могли остановиться. Разговоры мы пока опустим.
Скажем только, что, когда профессор ушел, Сапожников пролежал до
рассвета на теплой траве, что росла на берегу там, где кончалась, а потом
пошел искать Аркадия Максимовича.
Когда он приплелся к дверям его номера, оттуда вышла женщина и
остановилась на пороге.
Солнце просвечивало ее всю, и Сапожников понял, что это не женщина, а
блюдо. Лучшие кулинары всего света потрудились, чтобы у каждого при взгляде
не нее возникал волчий аппетит. Сервировка ее дышала духами и туманами, и
было показано все, что нужно показать, и было прикрыто все, что нужно
прикрыть. И Сапожников сообразил, что это и есть жена Аркадия Максимовича,
только когда услышал его голос.
- Я не лакомство, - говорил Аркадий Максимович. - И не котлетка,
понятно? Я человек и к тебе отношусь как к человеку... Если ты станешь
некрасивой или больной, это я как-нибудь переживу... А вот если ты обезьяной
станешь - тут все... конец...
- Я тебя так любила... - сказала жена. - Так любила... А ты убил мою
любовь...
Из комнаты раздался собачий лай.
Она закрыла дверь. Погасла. И тяжелыми шагами ушла по коридору.
Когда Сапожников вошел, Аркадий Максимович стоял на четвереньках,
задница его был отклячена, а пластиковый передник свисал с шеи строго
вертикально. Он черпал антикварной ложкой суп из миски, облизывал сам и
протягивал трехногой собачке. - Ешь, ешь - говорил он. - Делай вот так,
ешь:
У Сапожникова сердце заныло.
Аркадий Максимович поднял голову и слепо посмотрел на Сапожникова.
- Извините, - сказал Сапожников. - Я не вовремя.
Трехногая собачка выскочила из-за миски и загородила Аркадия
Максимовича. Она смотрела на Сапожникова отчаянно и свирепо, и в глазах у
нее было - ну, признай нас, признай немедленно, иначе я тебя враг. Видно
было, что она за этого балду на крест пойдет. "Все - понял Сапожников. - От
этого не отделаешься. Конец. До конца дней буду защищать эту пару".
Аркадий Максимович поднялся с колеи, взял на руки собачку и стыдливо
прикрыл передником покалеченную собачью ножку.
- Она непородистая, - сказал Аркадий Максимович. - Но ужасно
талантливая. Конечно, медали ей не дадут, но это неважно, правда?
- Перестаньте, - сказал Сапожников. - Я сам чистокровная дворняжка. Как
ее зовут?
- Атлантида, - сказал Аркадий Максимович. - Вы знаете, существует
неверное отношение помесям, а ведь это приток свежей крови и обновление
генетического фонда.
- Кто ей лапку отключил? - спросил Сапожников.
- Что вы? Это не я - испугался Аркадий Максимович. - Она уже была
такая, когда я с ней познакомился: Врач сказал, что это, видимо,
транспортная травма. Может быть, электричка:
Атлантида залаяла.
Так они и познакомились - Аркадий Максимович, который занимался
историческими науками, и Сапожников, который историческими науками не
занимался, однако был битком набит бесчисленными историями и разными
байками. У него этих баек было сколько хочешь.
Потом в коридоре раздался топот, и в комнату заглянул давешний Илья
Муромец, совершенно умытый и ни в одном глазу.
- Здесь они, здесь, - сказал он.
Пропустил Филидорова, прижимавшего к груди три бутылки кефира, и ушел.
- Надо немедленно ехать в Пантикапей, - сказал Филидоров. - Простите, в
Керчь... Немедленно...
- Вот это по-шахтерски, - улыбнулся Сапожников.
- Перестаньте... Гостиницы все забиты... - сказал Аркадий Максимович.
- Ничего. Надо будет позвонить властям. Меня там знают. Я в этом городе
консультировал, - возразил Филидоров.
Так совершился главный поворот в сапожниковской жизни, в которой, как
ему казалось, каждый поворот был главный и их у него тоже было сколько
хочешь.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КРИК ПЕТУХА ...Зачем мы так подробно излагаем все эти его
соображения? Ведь нормально для художества рассказывать о страстях и
вытекающем из них нравственном пути персонажа, полезном для читателя, - не
так ли? Но дело в том, что Сапожников родился в двадцатом веке, а не в
каком-нибудь другом, а именно в этом веке было постановлено, что наука
должна разобраться, почему человек никак не поумнеет и по-прежнему воюет с
собой, с другими такими же образованными, как он, и со средой, в которой он
живет и которую частично создал он сам.
Глава 30. ГЕОРГИН
"..Они все-таки приехали в Пантикапей, они все-таки приехали. Сказано -
сделано. Такая на них напала жажда, такое нетерпение. Видимо, пришла пора,
когда душе требуется голос прошлого и ничем его не заменишь...
"...Я, Приск, сын Приска, родился в год, когда Антиох из Сиракуз утонул
в порту вместе со своей триерой, напоровшись левым бортом на поваленную в
море статую бога Гермеса, не замеченную им во время шторма. Потом статую
увезли римляне, а триеру разметали волны. Это мне рассказывал мой отец, а
сам я еще не мог видеть. А в остальном этот год был тихий, обильный вином и
хлебом, и ничто не предвещало появления Ксенофонта. Потом, правда,
вспомнили, что когда он первый раз вышел на берег и, стоя спиной к морю,
долго смотрел на прекрасный наш город Пантикапей, раскинувшийся по склону
горы, то рыба перестала брать приманку и легла на дно. Но это вспомнили
много позднее досужие люди. А тогда странное это дело отнесли к рыбам, а не
к нему.
- ... - Приск, - однажды сказал мне отец, когда мне было уже шесть лет,
- посмотри на того человека с короткой тенью и большой головой... вон на
того, который идет по середине дороги, там, где самая мягкая пыль...
Посмотри на него, Приск, и скажи - нравится ли он тебе? Я посмотрел на того
человека, и он мне понравился.
- Да, отец, - сказал я. - Он мне нравится.
- Городу будет большая беда, - сказал отец.
Я тогда ничего не понял, мне было шесть лет, как сказано. Но и многие
мудрые ничего не поняли. А когда поняли, кто такой Ксенофонт, было уже
поздно. А дальше, когда он был убит рассердившимся фракийцем, который долго
не размышлял, а отсек ему голову коротким мечом, уже ничего нельзя было
поделать. Сам Ксенофонт как пришел, так и ушел в мир теней, но искра,
которую он заронил, обернулась пожаром, в котором сгорели все мы, и души
наши сгорели еще при жизни, и город наш, прекрасный Пантикапей, стал таким,
какой он сейчас, а не как прежде когда не было ему равных на всем берегу
Понта Евксинского.
И я, Приск, сын Приска, сижу на ступенях дома своего и думаю - почему
боги не дали нам способности знать, что выйдет из наших намерений, даже
самых лучших из них? Но тщетно. Ответа на этот вопрос я не знаю, и я не
слыхал о ком-либо, кто бы знал ответ. Разве что рыбы, которые не взяли
приманку и легли на дно, когда Ксенофонт щурился на город Пантикапей и тень
Ксенофонта была короче вечерних теней других людей. Но рыбы молчаливы:"
Травяной аэродром. Прохладный каменный лед ожидания. Небо
солнечно-белое. Машина, которую они ожидали, конечно, не пришла.
Посовещавшись, взяли левака-частника. "Бьюик" тридцатых годов. Приборная
панель светлая, деревянная, с большими часами. Рваная обивка, но - лимузин.
Просторный. Честь по честь.
Белые домики с древней черепицей. Воздух, воздух. Весь серебрится от
близости моря и степи.
Въехали в город Керчь. И он такой же - невысокий, заваленный близким
простором. Афиши -Тимошенко и Березин, портрет красивой певицы. Книжные
магазины, универмаги, открытые закусочные на углах.
- Надо будет в парикмахерскую зайти, - сказал Сапожников.
- Во-он там Тамань: Представляете - лермонтовская Тамань, - сказал
Аркадий Максимович. - Я в войну там служил. В воздушной армии. Вершинин
командовал. А вот там катакомбы. Ну, это не расскажешь: Вошла дивизия, а
вышло несколько человек. Жгли автопокрышки для освещения. Лечить нечем,
хоронить негде, пить нечего. Ноздреватый камень сырой. Группы специальные
высасывали воду из камня и поили раненых прямо изо рта. Не расскажешь. А вон
гора Митридат.
- Так и называется? По имени царя Митридата? - спросил Сапожников.
- Да, сказал Аркадий Максимович. - Две тысячи лет так и называется. Там
он отбивался и погиб на вершине. И настала Римская империя, которая думала,
что будет существовать тысячелетия, а продержалась еще пару сотен лет.
Ветер и солнце выворачивали наизнанку верхушки деревьев.
- Как ни странно, об этих катакомбах знают меньше, чем об одесских, -
сказал Филидоров.
- Чересчур страшно все... В местном музее есть материалы. Зайдите -
увидите.
- Нет, - сказал Сапожников. - Не зайду.
- Мне надо, - сказал Аркадий Максимович. - К сотрудникам.
Навстречу шли старшеклассницы и преувеличенно ахали, потому что ветер
заворачивал им подолы.
- Зачем носить короткие платья, если ветер в городе всегда? - удивился
Филидоров.
- Для этого, - объяснил Сапожников. - Чтобы пищать и ахать.
В продуктовом магазине продавалось много копченых рыб.
- Нужна сравнительная мифология, - сказал Сапожников. - Никуда без нее
не денешься - такая наука нужна.
- А зачем она? - поинтересовался Филидоров.
- Ну вот сопоставлять с археологией и историей... с установленными
данными.
- Опять лезете не в свое дело? - сказал Филидоров.
- Нет, - сказал Сапожников. - Только готовлюсь. Насчет Посейдона пока
дело темное... Но вот такая эмблема- конь топчет змею. А всем известно, что
коня обожествляли и змею обожествляли. Вот и выходит, что новая религия
топчет предыдущую. А не просто лошадь с гадюкой подрались... Что Зевс был
критянин, то есть фактически финикиянин, а что сын его Аполлон, игравший на
арфе, наказал Пана за игру на свирели, то есть за свист...
- Куда вы клоните? - спросил Аркадий Максимович.
- Еще не знаю, - сказал Сапожников. - Я еще пока вспоминаю... А замечал
ли кто-нибудь, что в Библии, в описании Моисеева похода из Египта, который
длился почему-то сорок лет, хотя там ходьбы как от Москвы до Ленинграда, ну
это ладно... а вот другое... Там нет ни одного упоминания африканской фауны
- фауна не африканская.
- А откуда вы это знаете?
- Я приметливый, - сказал Сапожников. - Не упомянуты ни слоны, ни
жирафы, ни носороги, ни бегемоты, ни страусы, ни обезьяны...
- Ну и что из этого вытекает?
- Похоже, что поход-то был откуда-то из другого места и занял сорок
лет... а приплели его к бегству из Египта потом. Для солидности. Потому и
написали, что Моисей умер перед концом похода. А в страну вступил Иисус
Навин, исторический уже... Ясно только одно - до сих пор делали упор на
фантастическое отображение действительности в религиях и мифах и только
сейчас помаленьку заинтересовываются самой действительностью, которая в них
отражалась. Сравнительная мифология нужна. Фактов разбросано много...
сопоставлять их надо научиться.
- Прелестный разговор, -сказал Филидоров. - Обожаю светские
разговоры... На все темы... И все верхушечно...
Гостиницы в Керчи действительно были переполнены. И даже Филидорову не
удалось достать номер, где бы их приняли с трехногой собачкой Атлантидой, и
потому они сняли комнату частным порядком.
- Где-то я читал, в какой-то книжке, - бормотал Сапожников, - кажется,
называлась "Открытие Америки"... там еще была карта Америки, сделанная
Леонардо да Винчи, и материк был назван Америкой до путешествия Америго
Веспуччи... полная каша в голове.
- Вот именно, - подтвердил Филидоров.
- Что вы плетете? Ничего понять нельзя, - рассердился Аркадий
Максимович.
- Это я так... Погодите, - сказал Сапожников. - По-моему, именно в этой
книжке я прочел в одном месте слово "Атл", а в другом слово "Ант", и автор
эти два слова почему-то не связывал. А между тем на каких-то индейских
языках одно из них означало "человек", а другое - "морс". И получалось, что
вместе они означают не то "морской" человек, не то "человек моря", не помню:
"Атлант" получалось: а "ида" - это просто греческое окончание. Эней -
"Энеида" и так далее. Известно у вас такое в вашей науке?
- Мне неизвестно, - сухо сказал Аркадий Максимович.
- Ну тогда и хрен с ним, с этим вопросом, - сказал Сапожников. - Я
думал, может, вам пригодится.
Филидоров и Аркадий Максимович раскладывали чемоданы. Сапожников, как
всегда, сидел на подоконнике.
- Так как же насчет "Атланта"? - спросил Сапожников.
- Не ваше дело, сказал Аркадий Максимович.
И он был прав. Какое дело было Сапожникову до атлантов. Но вот до
Аркадия Максимовича ему было дело. Страшно ему было видеть, как ученый
человек не то что от споров, от собственных мыслей убегал. А ведь его только
затем и держали в ученых, чтоб мыслил.
- Я боюсь не споров, - сказал Аркадий Максимович. - Я боюсь профессора
Мамаева. Не знаете? Ничего. Я вас с ним познакомлю: Но уже наступили
времена, когда всем до всего было дело.
В летней столовой за обедом, где из керченских жителей были только
сотрудники музея, Сапожников встретил московскую свиту Глеба, уже второе или
третье ее поколение. Годы шли, а свита не уменьшалась, и все так же
начинающие старались произносить слова небрежно и чуть врастяжку, и все так
же не понимали, какая роль отведена Сапожникову в глебовской табели о
рангах. Много спорили, Сапожников высказывался, и, естественно, по всем
вопросам.
Гомон стоял в гулкой столовой, отделанной светлым деревом и с
трепещущими от ветра занавесками.
Потом, естественно, перешли в гостиницу, где свита занимала три
многоместных номера. И там Сапожников узнал, что четвертый номер пустует и
дожидается Глеба.
Считалось, что он и вся его свита подтянулись в Керчь, потому что здесь
профессор Филидоров, который должен вот-вот возглавить проблемное учреждение
широкого профиля. Но какая-то недоговоренность витала в воздухе и
раздражающая неопределенность, так несвойственная отчетливым Глебовым людям.
Складывалось впечатление, что они готовились к поразительной перемене стиля
и что в этом деле, как ни странно, должен помочь Сапожников.
Похоже было, что Глеб намекнул им, что в новой проблемной лаборатории,
которую, конечно, будет курировать Глеб, фактический заместитель Филидорова
на любом посту, потребуются люди с новой хваткой и новым стилем мышления, и
они нащупывали это стиль в спорах с Сапожниковым, которого обычным
дилетантом в науке не назовешь, но и ученым обозвать - тоже язык не
поворачивался Как-то все вдруг перемешалось и в это лето буйного ветра -
археология, термодинамика, жизнь прошлая и жизнь настоящая, интересы
переплелись, как у гриба и водорослей в странном полусуществе лишайнике, и
спокойствие во всех перепалках сохранял один Сапожников, для которого
состояние неотзывчивости и несистемности было привычным, как для младенца в
кунсткамере.
Свита у Глеба была сметливая, и если нынче почему-то нужны широта и
вольное общение с проблематикой, то умные люди сориентируются быстро и
успеют занять ключевые посты, пока узколобые мух-мухают. В общем, картину
они себе представляли довольно правильно, если не считать малости - они
путали талантливость с хлестаковщиной.
Это и пытался объяснить им Сапожников, успевший и тут вызвать
раздражение, их раздражение. Их раздражало то, что он не имел права на
мысли, которые высказывал. Потому что для носителя истины он выглядел до
безобразия несерьезно.
Он привык к этому и уже почти не обижался. Серьезность нужна,
респектабельность, и, главное, нужно твердо знать, откуда почерпнуты эти
идеи, из какого авторитетного источника. Иначе не может быть. Не может быть
- и точка. Это главный признак. Не может быть, чтобы крестьянская девка в
средние века спасла Францию, не может быть, чтобы полуграмотный актер
написал "Короля Лира", не может быть, чтобы на Карпатах полудикий певец
написал поэму о пограничной стычке давно забытого князя, в которой заключены
идеи мировой истории следующей тысячи лет и мировой литературы.
И все-таки его не гнали, потому что всегда хотели куда-нибудь
приспособить.
И даже посылали встретить Глеба, мягкого человека, которого все любили,
он был свой и определенный. Глеб приезжал скоро.
"...Потом, когда мне было уже четырнадцать лет, мой отец подыскал мне
невесту хорошего рода, чтобы если боги благословят - сочетаться браком,
когда нам минет шестнадцать. В этот год было явление. Над горизонтом стояла
звезда с хвостом, подобным сирийскому мечу, потом пропала.
Пришел скиф, имени его я тогда не знал, друг одного вольноотпущенника
из гавани, владевшего хлебными складами. Он сказал, что Понтийский царь
разбил войско скифов. Знал ли я, что судьба сведет меня с царем Митридатом и
начиная с того давнего дня, когда пришел этот пегобородый скиф, и до
сегодняшнего судьба моя будет судьбою щепки, попавшей в водоворот. Будь
проклят тот день моей жизни, когда я вмешался в разговор старших и сказал
пегобородому, что слышал, будто не сам царь Митридат разбил скифов, а
Диофант, его полководец. Будь проклят тот день, когда пегобородый скиф, про
которого иные говорили, что он фракиец, посмотрел на меня и спросил
вольноотпущенника: кто этот юноша? И вольноотпущенник ответил: "Это Приск,
сын Приска. Он разумен, знает меру и счет и письмо и тверд в слове. Ты
можешь положиться на него, Савмак".
У нас в Пантикапее тот год правил царь Перисад, слабый человек..."
- Боже мой, - сказал Аркадий Максимович.
- Боже мой!.. Все сходится... Я так и думал... Это Савмак...
- Аркадий Максимович, очень трудно работать, - сказал реставратор. - Вы
все время дышите мне в шею.
- Вы не представляете, - сказал Аркадий Максимович. -Это Савмак...
- Я вот чего не пойму, - сказал Сапожников, который опять сидел на
подоконнике. - Если на Чукотке останкам человека двадцать тысяч лет, а на
Аляске в Америке - тридцать тысяч лет, то почему же говорят, что человек
пришел в Америку с Чукотки, а не наоборот.
- А откуда он тогда взялся на Аляске? - спросил Аркадий Максимович. -
Придется предположить, что с другой стороны Америки, с какой-то суши в
Атлантике. Мифическая Атлантида? А это для всех нож вострый.
- А почему?
- Никаких прямых доказательств.
- Что значит прямых? - спросил Сапожников.-Материальных, что ли?
- Да.
- А косвенные?
- В основном мифы, сопоставления культур по обеим сторонам
Атлантического океана, некоторые геологические данные... В общем, мифы.
- Интересное дело, - сказал Сапожников. - С каких пор на следствии
разбирают одну версию?
- Ну, это в кино проверяют все версии, - сказал Аркадий Максимович. - В
науке все тоньше. Темпераменты. Авторитеты.
- Ладно. Об этом потом, - сказал Сапожников.-Значит, доказательства
надежные только материальные?
- Они неопровержимы.
- Ну да? А шведская спичка? -сказал Сапожников. - Рассказ Чехова. По
спичке искали убийцу, а нашли прохиндея, которого любовница в бане заперла.
И потом - почему мифы после Шлимана, который Трою откопал, считаются
ненадежным источником?
- Этого никто не знает, - сказал Аркадий Максимович. - Религия
все-таки.
Много людей примчалось в Пантикапей в то лето буйного ветра. И Аркадия
Максимовича совсем оттеснили - как казалось. Но Сапожников заметил, что
Аркадий Максимович сам тушуется и уходит в тень, когда вся археология
допрашивала бульдозериста Чоботова - да что, да как, да где лежали черепки
от того греческого горшка, да кто первый увидал те черепки. - Чоботов или,
может быть, Мишка Грек, непутевый мужчина?
А Мишке Греку попервоначалу понравилось, что вокруг него такой шухер,
но потом и он сник.
- Аркаша! - кричал он Аркадию Максимовичу поверх лысых и кудрявых
голов. - Чего они хочут от меня! Я уже раскололся давно! Гражданин доктор
наук, не тискайте меня. Не брал я те черепки, их Вася Чоботов выколупал
своим могучим бульдозером из глубин земли, а я в другую сторону глядел!
Товарищ участковый, подтвердите, что я уже полтора года правдивый.
- Не хулигань, Миша, не хулигань, - говорил начальник. - Я тебя вот как
знаю.
- Аркаша! - кричал Миша Грек. - Выручай! Прошу как специалист
специалиста!
Но Аркадий Максимович уходил в тень и вел себя странно.
- Что с вами, Аркадий Максимович? - спросил его Сапожников. - Почему
вам не нравится вся эта история?
- А вы не допускаете, что это подделка? - спросил Аркадий Максимович. И
посмотрел на Сапожникова неподвижными глазами
Вот так номер:
- Я не археолог, - сказал Сапожников. - А вы допускаете?
Аркадий Максимович не ответил, а все только смотрел.
- Я разговаривал с реставраторами, - сказал Сапожников, - их пока
ничего не смущает.
- Не смущает, не смущает, не смущает... - бормотал Аркадий Максимович и
смотрел неподвижно, невыразительно, как в зеркало. Сапожников не торопил
его. Захочет - скажет.
И правда сказал.
- Я в девятом фрагменте разобрал имя, - и задохся, - разобрал имя
Спартак.
- Савмак, - сказал Сапожников, который уже был в курсе, что нашли
документ очевидца первого народного восстания на территории нашей родины, -
Савмак.
- Нет, Спартак, - сказал Аркадий Максимович. - Есть сведения, что
Савмак был фракиец и Спартак был фракиец царского рода.
- Ну и что?
- А первого босфорского царя звали Спартак. И еще были цари с таким
именем. Вся династия называлась Спартокидами. Это все здесь было, в Керчи,
где мы сейчас с вами на асфальте стоим. Пойдемте на уголок по рюмочке
выпьем.
- По рюмочке мне мало. И потом, я пью только вечером, - сказал
Сапожников. - Вы что же, предполагаете, что Савмак и Спартак одно лицо?
- Я вижу, вас ничем не удивишь, - сказал Аркадий Максимович. - Нет, не
одно лицо, года не сходятся: Восстание Спартака было на тридцать лет позже
восстания Савмака. Савмак Спартаку в отцы годится. Что?
- Вы сказали, что Савмак Спартаку в отцы годится.
- Не морочьте мне голову, слышите? - бледно улыбнулся Аркадий
Максимович. - Не морочьте мне голову.
- А чего вы, собственно, испугались? - спросил Сапожников. - Либо
Спартак сын Савмака, либо нет. Что-нибудь одно подтвердится.
- Чудовищно, - сказал Аркадий Максимович. - Чудовищно.
- Не понимаю вас, - сказал Сапожников.
- Невозмутимость ваша чудовищна! - сказал Аркадий Максимович. Ну, если
вы такой невозмутимый, то я вам скажу, какое слово я прочел в тринадцатом
фрагменте: Поклянитесь мне, что до конца реставрации вы никому об этом не
скажете.
- Да не мучайте вы себя. Говорите, - сказал Сапожников. - а то вас
разнесет.
- Да, разнесет, - сказал Аркадий Максимович и улыбнулся светло и
отрешенно, как будто вышел ранним утром на загородное шоссе и с обочины до
него долетел запах земляники. - В тринадцатом фрагменте я прочел слово: я
несколько раз проверил себя, и это был не сон и не описка. Я прочел слово
"Атлантида".
- Забавно, - сказал Сапожников.
"...Ксенофонт бы...
