Адамов Григорий Борисович. Изгнание владыки
страница №10
..., пришел в движение.Позади, совсем близко, почти у их ног, по снежному белому фону
пробежала извилистая черная змейка, быстро расширяясь и удлиняясь.
"Трещина", - промелькнуло в голове Дмитрия Александровича, и во
всю силу своих легких он крикнул:
- Домой, Плутон! Домой!
- Что это? Что это? - испуганно спрашивал Дима.
- Скоро узнаем!
Дмитрий Александрович бросился вперед за Плутоном.
Дима забился, пытаясь вырваться и соскользнуть на лед.
- Я сам пойду! - кричал он. - Сам! Пустите! Дмитрий
Александрович, дорогой... милый... Пустите! Я пойду... я могу...
- Лежи смирно, Дима, спокойно! Так будет скорее.
Дима затих, крепко обхватив плечи Дмитрия Александровича.
Плутон бежал, опустив голову вниз, то оглядываясь и поджидая
Дмитрия Александровича с Димой, то с лаем бросаясь вперед.
Дмитрий Александрович шел нагнувшись, осторожно ставя ноги в
расщелины между обломками, взбираясь на глыбы, одной рукой поддерживая
Диму, другой хватаясь за ледяные выступы. Ветер яростно дул теперь в
спину, толкал и гнал, грозя опрокинуть через голову, и ноги шли как бы
сами собой, не поспевая за телом. По ветру, как оказалось, было
гораздо трудней продвигаться, чем раньше против ветра.
Из ревущей белой пелены внезапно возникла гряда высоких торосов.
Плутон остановился, потом начал бегать взад и вперед вдоль нее,
словно потеряв след, потом исчез в мятущейся снежной пелене.
Издали послышались глухие хлопки, через мгновение высоко вверху
начали вспыхивать огненные, багрово-красные точки, рассыпавшиеся роем
маленьких красных звезд. Хлопки и вспышки быстро следовали друг за
другом в течение минуты, потом прекратились.
- Дмитрий Александрович, - встрепенулся Дима, - ракеты?
- Аварийные ракеты! - ответил Дмитрий Александрович. - "Чапаеву",
видно, плохо. Что там теперь делается?! - с нескрываемой тоской
прибавил он и через минуту, спуская Диму с плеч на высокую глыбу льда,
сказал: - Посиди здесь немного, пока Плутон вернется.
Плутон долго не возвращался; иногда сквозь вой и грохот бури
издалека доносился его короткий, приглушенный лай. Потом и он замолк.
Что-то гремело вдали, снег хлестал, словно бичами, в лицо, ветер,
неожиданно меняя направление, забегал то спереди, то с боков и яростно
кидался на людей.
Они молча вслушивались в гремящую тьму: Дима, сидя на глыбе под
навесом высокого тороса, Дмитрий Александрович - возле мальчика,
прижимая его к своей груди.
У Димы внезапно сжалось и до боли заныло сердце.
- Плутон! Плутон! - отчаянно закричал он, вытягивая шею и
прислушиваясь.
Но ветер подхватывал его крик, с торжествующим воем уносил,
разрывая в клочья. И слова моментально глохли - казалось, тут же,
вблизи.
- Он не может пропасть? Он не заблудится? - с тревогой спрашивал
Дима и опять кричал изо всех сил: - Плутон! Плутон! Сюда! Ко мне!
Плутон!
- Не беспокойся, Дима. Он слишком уверенно ведет себя.
Прошло пять, десять минут. Плутон не возвращался. Дима не находил
себе места. Он уже сполз с ледянок глыбы и непрерывно, с едва
сдерживаемыми слезами, срывающимся голосом звал любимую собаку.
Беспокойство стало закрадываться и в душу Дмитрия Александровича,
он присоединил свой голос к голосу Димы.
Прошло пятнадцать минут. Дмитрий Александрович вынул из заднего
кармана свой световой пистолет и поднял его кверху, готовый стрелять.
Вдруг из бушующей, ревущей снежной завесы совсем близко прозвучал
знакомый короткий лай, и, чуть не опрокинув Диму, на грудь к нему
бросился Плутон, весь белый, совершенно облепленный снегом. Казалось,
животное потеряло от радости голову. Оно кружилось вокруг людей,
бросалось на них, пыталось лизнуть Диму в лицо, непрерывно и весело
лая. Наконец, успокоившись и тяжело дыша, с видом крайнего утомления,
Плутон растянулся у ног мальчика, время от времени хватая горячей
пастью снег.
Дима обнимал и прижимал к себе его огромную голову, заглядывал в
глаза, забрасывал вопросами:
- Где ты был, Плутон? Куда ты пропал? Я боялся за тебя...
- Домой, Дима! Домой! - торопил Дмитрий Александрович, поднимая
мальчика на глыбу. - Нельзя медлить!
- Плутон устал... - пытался возразить Дима.
- Нет времени отдыхать! Прикажи ему идти вперед!
И Дмитрий Александрович взял мальчика к себе на спину, готовый
двинуться в путь. Голос Дмитрия Александровича был так властен и
решителен, что Дима беспрекословно повиновался.
- Вперед, Плутон! Домой! Домой! - закричал он.
Плутон медленно поднялся и побрел, оглядываясь на Диму, вдоль
гряды, в ту сторону, откуда только что появился.
Долго он вел людей за собой каким-то извилистым, одному ему
известным путем. Ни одной более или менее высокой, труднопроходимой
торосистой гряды не встречалось. Идти было значительно легче, чем
раньше.
На ровном льду Дима молча сполз со спины Дмитрия Александровича и
так же молча, но прихрамывая, пошел с ним рядом. Дмитрий Александрович
подхватил мальчика под руку. Ветер гнал их теперь с такой силой, что
иногда приходилось шагать, отбрасываясь назад и упираясь изо всех сил
ногами.
Плутон шел совсем близко впереди, низко опустив голову.
Из крутящейся молочной мглы неожиданно донесся крик, потом
другой. Плутон громко залаял, бросился вперед и на минуту исчез. Опять
послышались крики, они переплелись с приглушенным лаем собаки, лай
усилился, и внезапно из снежной пелены громадным скачком вынырнул
Плутон и следом за ним фигура облепленного снегом человека.
- Дима! Дима! - кричал знакомый голос. - Это ты? Дмитрий
Александрович! Откуда вы появились?
Иван Павлович сжимал мальчика в объятиях, тискал руки Дмитрия
Александровича и сквозь свист ветра неразборчиво, как в бреду,
выкрикивал:
- "Чапаев"... Какое несчастье! "Чапаев" взорвался... Исчез... Я
тут один... Один!.. Какие ужасные взрывы!.. Бедный "Чапаев"!..
- Что с людьми? - схватив его за плечо, крикнул Дмитрий
Александрович...
- Не знаю... не знаю... Я принимал на льду аварийные запасы... Со
мной были ледорез Семенов, термотехник Матвеев и еще два человека...
Они побежали к "Чапаеву"... оттаскивать грузы подальше, от него... И
не вернулись... Не вернулись... Но вы где были? Как вы попали сюда?
При свете фонаря в мятущемся снежном вихре видно было лицо Ивана
Павловича, его широко раскрытые, почти безумные глаза, вздрагивающая
щека.
- Потом... Потом, Иван Павлович, - ответил Дмитрий Александрович.
- Где же "Чапаев"?
- Исчез... Люди не вернулись... Я тоже побежал к "Чапаеву". Вдруг
я заметил, что шар света, который окружал его в момент взрывов, стал
быстро меркнуть... Как бы удаляться... Я чуть не свалился в воду возле
ящиков и тюков. У края льда никого не было... Ни "Чапаева", ни людей.
Шар света исчез... На воде плавали какие-то темные предметы. Он погиб!
Пошел ко дну! "Чапаев" пошел ко дну... погиб!
Столько отчаяния и горя было в словах и глазах Ивана Павловича,
что Дмитрий Александрович решил прекратить расспросы о корабле. Все
уже стало ясным...
- Где грузы? - спросил он Ивана Павловича.
- Здесь, в десяти шагах отсюда. Пойдемте. Там вездеход. Можно
укрыться от шторма.
Он взял Дмитрия Александровича за руку и потащил за собой.
Держась за пояс Дмитрия Александровича, оглушенный ужасным известием,
Дима, прихрамывая, последовал за ними. Плутон бежал, словно уже зная
дорогу. Ветер ревел и гнал всех вперед, толкая в спину и сбивая с ног.
Через несколько шагов из серой крутящейся тьмы возник, словно
гряда плоских торосов, длинный низкий холм, полузасыпанный снегом.
Иван Павлович пошел вдоль него, и вскоре из мглы показались тусклые
желтые пятна света. Через минуту Иван Павлович приблизился к
небольшому возвышению, изнутри которого, как будто сквозь тонкую
алебастровую вазу, пробивался слабый свет, а сзади поднимались кверху
какие-то тонкие длинные тени.
Иван Павлович обошел этот снежный холмик, разгреб ногами снег и
поднялся на три ступеньки. Что-то металлически звякнуло, раскрылась
низкая, с прозрачной верхней частью дверь, и Иван Павлович сказал:
- Вот и вездеход. Входите.
Внутри кабина вездехода походила на длинную каюту со шкафами для
продовольствия и снаряжения и маленькой электрокухней. У боковых стен
тянулись мягкие диваны-лари, над ними, между окнами, висели откидные
койки с постелями, прижатые сейчас к стенам. Посреди кабины находился
маленький узкий столик, впереди, у смотрового окна, стояло кресло
водителя.
Под крышей над столом горела электрическая лампа в матовом шаре.
Вьюга била в окно снегом, выла и металась снаружи, но внутри было
тепло, уютно и светло.
- Надо бы спустить тамбур перед дверью... снегу нанесет в сани, -
говорил Иван Павлович, в облаках снега и пара закрывая дверь за собой.
- Я второпях не успел этого сделать, раздевайтесь, садитесь... Ох,
горе, горе!
Дима в изнеможении, бледный, упал на мягкий диван.
Сняв с него пальто, Дмитрий Александрович прежде всего осмотрел
ушибленную ногу. Кость была цела, и Дмитрий Александрович растер
ушибленное место, положил компресс и сказал:
- Ничего серьезного, Дима. Полежишь спокойно, и пройдет.
Раздевайся и ложись, мальчик, я помогу тебе.
Сняв электрифицированные костюмы, Иван Павлович и Дмитрий
Александрович, измученные и усталые от всего пережитого, уселись на
диван - возле Димы, а Плутон улегся впереди, у кресла водителя.
- Расскажите же, Иван Павлович, как это все произошло? - сказал
Дмитрий Александрович, вытягивая ноги.
- Как рассказать, Дмитрий Александрович! - вздохнул Иван
Павлович, сжав ладонями голову. - Ужасно! Ужасно! До сих пор не могу
прийти в себя... - Он опять глубоко вздохнул и продолжал: - Я был у
себя в каюте. Моя вахта только что кончилась, и я собирался отдохнуть
перед ужином. Вдруг раздался потрясающий взрыв, меня выбросило, как
мяч, из койки к двери. Все с грохотом и звоном рушилось вокруг. Я
вскочил и бросился вон из каюты. Тут в коридоре меня настигли второй и
третий взрывы, один другого сильнее. Меня швыряло от переборки к
переборке, обо что-то я ушиб голову... Крики, стоны, вопли отовсюду...
Я все-таки выбрался на палубу. Там уже были капитан, два его
помощника, почти вся команда. Палубные стены были спущены, и весь
корабль открыт. Среди воя ветра, в тучах снега люди метались по
палубе. Я услышал команду о спуске вездеходов на левый борт и посадке
на них пассажиров. "Чапаев" кренился все сильнее и оседал на корму.
Тут капитан увидел меня и приказал взять людей, сойти на лед с правого
борта, принимать аварийные запасы. Краны начали работать - выбрасывать
грузы на лед. Мои люди принялись оттаскивать их подальше от корабля, а
я их укладывал и укрывал от снега. И вот... люди не вернулись. Может
быть, под ними подломился лед или они провалились в трещину... В такую
пургу все случается. А может быть, их забрал какой-нибудь вездеход и
ушел с ними. Хотя не думаю, они вернулись бы за мной. А "Чапаев"
погиб... "Чапаев" пошел ко дну...
Сжимая руками голову, закрыв глаза, Иван Павлиний закачался на
диване, точно от невыносимой боли.
С замирающим сердцем, в каком-то оцепенении слушал Дима рассказ
моряка. Дмитрий Александрович, опустив голову, полузакрыв глаза,
молчал, потом тихо, точно про себя, промолвил:
- Значит, не все нашли...
Пурга билась и выла за стенами, кузов вездехода дрожал
непрерывной мелкой дрожью, по крыше шуршал снег и с мягким шелестом
хлестал по стеклам.
Иван Павлович поднял голову.
- Но скажите мне, как вы-то попали сюда? Почему вы не на
вездеходе со всеми пассажирами? Как я обрадовался, увидев Плутона! Я
понял, что и Дима где-то здесь близко... Плутон схватил меня за руку,
тянул, очевидно, к вам, потом исчез. Я долго кричал, звал его. И вдруг
он снова появился - и вы за ним. Расскажите, Дмитрий Александрович...
Дмитрий Александрович продолжал молчать, рассматривая свои ногти.
Черты его лица словно окаменели, губы были плотно сжаты, и Дима вновь
почувствовал непонятную, влекущую силу этого человека.
Наконец Дмитрий Александрович медленно поднял глаза и тихим,
ровным голосом спросил:
- Как вы думаете, Иван Павлович, отчего произошли взрывы на
"Чапаеве"?
- Не знаю, Дмитрий Александрович, не знаю, - ответил Иван
Павлович. - Может быть, среди грузов были взрывчатые или легко
воспламеняющиеся вещества... Ведь взрывы произошли в средних грузовых
трюмах...
- Вот как! Значит, дело проясняется еще больше...
Иван Павлович, подняв брови, с изумлением посмотрел на Дмитрия
Александровича.
- Проясняется? Еще больше? А что тут вообще ясного?
- Мы с Димой очутились здесь потому, что преследовали
преступника, совершившего этот взрыв...
Бледный, испуганный Дима стремительно сел на диване и в первый
момент словно лишился голоса. Потом, заикаясь, он пробормотал:
- Георгий Николаевич - преступник?..
Иван Павлович переводил недоумевающие глаза с Дмитрия
Александровича на Диму и растерянно спрашивал:
- Преступник? Почему Георгий Николаевич? Простите... я ничего не
понимаю...
Тем же тихим и ровным голосом, продолжая рассматривать свои руки,
Дмитрий Александрович говорил:
- В разгар пурги Коновалов сбежал с "Чапаева" и скрылся в
темноте. Мы с Димой бросились за ним. Плутон повел нас, очевидно, по
его следам. Но собака слишком уверенно шла. Вряд ли она могла в такой
пурге долго различать следы человека. Я подумал, что она чует запахи
"Полтавы" и "Щорса", которые находились сравнительно недалеко, метрах
в четырехстах-пятистах от "Чапаева".
- Правильно! - машинально заметил Иван Павлович.
- К этому времени Дима дважды ушиб ногу и не мог идти. Дальше
рисковать жизнью мальчика я не мог. Тем более, что бегство Коновалова
было бы бессмысленным, если предположить, что он ушел в сторону от
кораблей, в глубь ледяного поля. Это было бы простым самоубийством.
Единственной разумной целью его могла быть только "Полтава". Зачем он
так стремился к ней, я тогда еще не понимал. И все же я решил
вернуться, чтобы не подвергать опасности Диму и на "Чапаеве" связаться
по радио с "Полтавой" и "Щорсом" до прихода к ним Коновалова... А
теперь мне ясно и то, почему он так стремился к этим кораблям...
- Почему же? - продолжал недоумевать Иван Павлович.
- Потому что он искал там спасения, после того как привел в
действие поставленные в трюме "Чапаева" адские машины1. На "Полтаву"
он явился бы как спасшийся с погибшего корабля...
1 Адская машина - начиненный взрывчатым материалом снаряд,
снабженный часовым механизмом. Взрыв происходит в заранее назначенный
момент
- Но позвольте... Тут какая то ошибка... недоразумение -
растерянно заговорил Иван Павлович. - Ведь я же лично видел
Коновалова, когда, по приказанию капитана, спускался вместе с моими
людьми на лед. Коновалов бежал мне навстречу по трапу, поднимаясь со
льда на корабль. Я был уверен, что его посылали за чем-нибудь на
лед...
Дмитрий Александрович вскочил на ноги. Его губы побелели, кулаки
сжались.
- Что вы говорите?! Значит, он остался на "Чапаеве"? Значит, это
был обман? Поймите! Никто его не посылал на лед! Он сам сбежал с
корабля. Дима его видел. Значит, он ушел с корабля лишь на время
взрыва и потом вернулся, чтобы с оставшимися в живых пассажирами и
командой спасаться на "Полтаве"... Не иначе... - Дмитрий Александрович
говорил все тише, опускаясь на диван с поникшей головой. - Именно
так... Он спрягался среди торосов недалеко от корабля и пережидал...
пока мы его искали совсем в другом месте... Какая дьявольская
хитрость!
Дмитрий Александрович вдруг замолчал, резко перебросил ногу на
ногу и громко хрустнул сцепленными пальцами рук.
- Моя ошибка... - пробормотал он сквозь стиснутые зубы. - Это я
виноват.
- Почему же это именно ваша ошибка? Кто вы? - нерешительно
спросил окончательно сбитый с толку Иван Павлович.
Дмитрий Александрович машинально, почти непроизвольным движением,
отогнул обшлаг на рукаве своей куртки. В свете яркой лампы на
мгновение блеснул значок государственной безопасности.
- Я майор государственной безопасности Комаров... - глухо
прозвучал голос Дмитрия Александровича.
Иван Павлович некоторое время неподвижно смотрел на Дмитрия
Александровича с каким-то новым выражением любопытства и уважения.
Дима сидел, забыв о боли в ноге, о смертельной усталости. Он
думал только об ужасных событиях, участником которых он неожиданно
стал.
Молчание длилось долго.
Наконец Дмитрий Александрович встрепенулся и выпрямился.
- Ну, друзья мои, - сказал он, слабо улыбнувшись, - утро,
говорят, вечера мудренее. Надо отдохнуть, поспать. Дима совсем
истомился. Ночь уже проходит, снаружи как будто даже сереет. Да,
кстати, Иван Павлович! Вы отсюда, из вездехода, не пытались говорить с
"Полтавой"?
- Нет, Дмитрий Александрович, - ответил Иван Павлович. -
Радиоаппараты должны быть отдельно, в аварийном запасе. Завтра, если
пурга утихнет, при дневном свете попробуем довести вездеход до
"Полтавы". Хотя... В своей каюте, еще перед взрывом, я взглянул на
барометр: он упорно шел вниз...
- Ну ладно! Тогда спать! - заключил Дмитрий Александрович,
устраиваясь на диване.
Иван Павлович спустил над Димой верхнюю койку, выключил свет, и
скоро под монотонный вой ветра и шелест хлещущего снега в теплой,
уютной кабине все погрузилось в сон...
Иван Павлович проснулся при сером свете наступающего раннего
утра. Одновременно встал и Дмитрий Александрович. Лицо Ивана Павловича
пожелтело и осунулось за ночь, вокруг глаз появились новые сеточки
морщин. На лице Дмитрия Александровича видна была усталость. Он
недовольно потер чуть потемневший подбородок и тихо сказал,
оглядываясь на крепко спавшего Диму:
- Давайте, Иван Павлович, сходим посмотрим, что делается вокруг.
Они надели электрифицированные костюмы, включили в них ток, Иван
Павлович с трудом открыл дверь, наполовину засыпанную снегом, и они
вышли из кабины.
Ветер почти совсем стих, снег прекратился, и видимость была
прекрасная. Все вокруг было покрыто белоснежным покровом, по небу
неслись густые серые облака. Гряды торосов за вездеходом превратились
в пологие снежные валы, отдельные ропаки едва возвышались из высоких
сугробов.
Возле вездехода стоял высокий снежный холм. Дальше, шагах в
тридцати, возвышался другой холм, поменьше. Прямо перед моряком и
Дмитрием Александровичем далеко тянулась плоская снежная равнина, над
которой где-то у горизонта серое небо окрашивалось а резкий
темно-синий цвет.
Иван Павлович стоял у машины, словно приросший ко льду, и
растерянно, почти испуганно оглядывался во все стороны.
- Что же это? - бормотал он. - Как же так? Где же "Полтава"? Где
"Щорс"? Глядите... Ни "Полтавы", ни "Щорса"!
- Странно, - сказал Дмитрий Александрович, всматриваясь в ровную
снежную даль перед собой. - И вы и мы с Димой сошли на лед с правого
борта "Чапаева". Но ведь и с его левого борта на льду были торосы,
ропаки, неровности, а слева от нас, подальше, стояли "Полтава" и
"Щорс". Странно... - повторил он. - Теперь перед нами ровное снежное
поле...
Вопросительно подняв брови, он оглянулся на Ивана Павловича.
Тот стоял, опустив голову, с внезапно постаревшим лицом и молчал.
Дмитрий Александрович положил руку ему на плечо:
- Что с вами, Иван Павлович? О чем вы задумались?
Иван Павлович медленно поднял на него глаза, и Комаров вздрогнул,
посмотрев в них: глаза были пустые, усталые, покорные.
- Ледяное поле раскололось вдоль канала, проделанного "Чапаевым"
- произнес Иван Павлович. - Нашу часть поля отнесло за ночь от другой
части... У которой стояли "Полтава" и "Щорс"... Мы теперь одни на
льдине в центре Карского моря...
ЧАСТЬ III
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
ЧУТЬЕМ ПО СЛЕДУ
Для решения задачи имелись, в сущности, четыре величины: три
человека и один красный электромобиль.
Кто эти три человека - было известно. Но какое они имели
отношение к Кардану? Комаров говорил, что, может быть, за Карданом
стоит целая организация. Если так, необходимо найти ее центр, узнать
ее цели. Судя по инструкции Комарова, Дмитрий Александрович пред
полагает, что Кардан только исполнитель, правда как будто не из
второстепенных. Следя за ним, можно вернее и быстрее добраться до
центра, узнать задачи, размеры и состав организации.
Но если Иокиш, Акимов и Гюнтер тоже члены этой организации, то
почему нельзя через них добраться до ее центра? Комаров будет
действовать одним путем, а здесь можно попытаться идти другим. Нет
сомненья, что это дело имеет общегосударственное значение. Комаров
знает, за что берется. Недаром он бросил ради этого все остальное. А
может быть, раскрыть это дело удастся здесь, в Москве, и именно ему,
Хинскому.
Хинский даже покраснел при мысли о возможности такой удачи, но в
следующий момент, нахмурив густые брови, вскочил с кресла. Фу, как он
глупо размечтался! Не фантазировать нужно, а думать о деле!
Лейтенант прошелся по знакомой до мелочей комнате, с которой
связано столько воспоминаний. Он перешел работать сюда, в кабинет
Комарова, по желанию самого Дмитрия Александровича.
Да... Так, значит, Иокиш, Акимов, Гюнтер...
За Иокишем наблюдение продолжается. Новых результатов пока нет. К
нему никто не ходит, он бывает только в институте, где читает лекции.
Надо ждать более полных и точных сведений о нем, о его связях с
Акимовым, Гюнтером и с теми, кто скрывается за их спиной. А Дмитрий
Александрович тоже ждал бы? "Будьте терпеливы и настойчивы", - сказал
он в своей инструкции.
Хинский выдвинул ящик стола, вынул из него круглую коробочку с
желтоватой полупрозрачной и туго смотанной лентой, испещренной едва
заметными волнистыми штрихами. Он развернул эту ленту до половины,
вложил ее в звуковую часть диктофона и нажал красную кнопку на ящике
аппарата.
Из черного раструба послышался знакомый мужественный голос.
Хинский порывисто наклонился к раструбу, его глаза потеплели, губы
тронула мягкая улыбка.
Голос Комарова звучал просто и задушевно, как всегда, когда
Дмитрий Александрович обращался к своему молодому ученику и другу:
"Будьте терпеливы и настойчивы. Сосредоточьте внимание на
наиболее важных направлениях, наиболее важных и подозрительных лицах,
относительно которых у вас больше всего скопилось компрометирующего
материала и на которых всего сильнее наводит вас чутье. Оно у вас
есть, это чутье, доверяйтесь ему, но проверяйте, непременно проверяйте
его указания точными фактами и материалами. И не забывайте
второстепенных, на первый взгляд, направлений и лиц. Если вы сами
слишком заняты, поручите наблюдение за ними помощникам. Помните: то,
что сегодня вам кажется второстепенным, завтра может превратиться в
самое важное..."
Хинский резким движением нажал зеленую кнопку, выключил аппарат,
затем медленно поднялся.
Семь дней упорного наблюдения ничего не дали... Ну что же...
Может быть, восьмой день что-нибудь принесет... Не восьмой - так
девятый, десятый! Главное внимание - Акимову. А Иокиш? Значительным
лицом в таких организациях не рискуют, превращая его дом в место для
сборищ, в станцию для пересадки пассажиров... Пусть за ним продолжают
наблюдать сержант Струнин и его четыре поста. За Гюнтером наблюдает
сержант Киселев. Гюнтер тоже второстепенное лицо, иначе его не послали
бы на большую дорогу для простой бандитской операции - похищать
Кардана, то есть Коновалова... Теперь он уже Коновалов, значит
заметает следы. Видимо, дело очень серьезное... Крупный зверь... как
он прав, Дмитрий Александрович! Какое у него редкое, безошибочное
чутье!
Где он теперь? Что с ним? По крупному зверю идет... отчаянному,
зубастому... Один прыжок из поезда на ходу чего стоит! Эх, вместе бы с
Дмитрием Александровичем уехать! Душа не болела бы... Ну-ну... А здесь
кто будет работать?.. Итак, Акимова оставить за собой... Теперь второе
важное направление: красный электромобиль - мальчик Дима - собака
Плутон...
Хинский вновь вернулся к столу, достал из ящика две бумажки;
зашифрованную цифрами радиограмму и расшифрованный текст ее, и начал
внимательно вчитываться.
"Русская Гавань". Москва. Почтовый ящик ВК 04672. Хинскому.
Кардан на "Чапаеве". Едет по документу, выданному на имя Коновалова
Георгия Николаевича, раздатчика грузов ВАРа. С ним из Москвы мальчик
Дима - Вадим Павлович Антонов - с собакой, большим черным
ньюфаундлендом, кличка Плутон. Мальчик направляется к отцу в шахту
номер шесть в сопровождении Коновалова. Очевидно, Коновалов
предполагает перейти в эту шахту. Осторожно выясните в ВАРе личность
Коновалова, кому он там известен, кто направляет его в шахту, цели его
командировки. Следую за ним. Ответ по условному адресу. Желательно до
прихода "Чапаева" к шахте - числа десятого-двенадцатого. Ледовые
условия в пути ожидаются тяжелые. Привет. Желаю успеха. Комаров".
Прочитав радиограмму, Хинский задумался, потом отпер другой ящик
стола и вынул из него папку с исписанными листами бумаги,
фотоснимками, распрямленными лентами визетонписем и кинокадров. Из
одного конверта он достал помятый обрывок страницы журнала, найденный
в красном электромобиле. Обрывок был покрыт каким-то блестящим
прозрачным составом. Несколько фотоснимков его с непомерно большими
буквами печатного текста лежали здесь же. Не было сомнений, что
фотоснимки произведены под многократным увеличением и должны были
обнаружить на обрывке какие-то детали, незаметные невооруженному
глазу. И действительно, на полях некоторых снимков можно было
рассмотреть довольно ясные, хотя и прерывистые узоры извилистых линий,
характерные для отпечатков человеческих пальцев. Под одним из
фотоснимков была надпись: "Дактилоскопический снимок э 57805. С
документа э 04-ВР-1481. Отпечатки указательного и среднего пальцев
левой руки мальчика лет 13-14. Занимается физической работой или
гимнастикой на снарядах. Дактилоскопист Лебедев". Под другим
фотоснимком стояла надпись того же Лебедева: "Дактилоскопический
снимок э 57806. С документа э 04-ВР-1481. Отпечатки большого и
указательного пальцев правой руки мужчины лет 33-35". На третьем
снимке, судя по надписи, был отпечаток среднего пальца того же
человека.
Внимательно рассмотрев оба последних снимка, Хинский положил
рядом с ним и снимок с какой-то черной дуги, похожей на отрезок
правильного круга. Возле густого сплетения множества перепутавшихся
оттисков на маленьком свободном пространстве поверхности черной дуги
четко выделялся один оттиск человеческого пальца. Под фотоснимком была
надпись Лебедева: "Дактилоскопический снимок э 57808. Отпечаток
большого пальца левой руки мужчины лет 33-35. Снимок с документа э
04-ВР-1485 - дуги рулевой баранки электромобиля э МИ 319-24.
Дактилоскопист Лебедев".
Хинский откинулся на спинку кресла. В конце концов все
расследования дали только одну новую деталь - дактилоскопические
снимки. Бедный сержант Васильев! Трудная дана ему задача. Вокруг
новоарбатского гаража, в радиусе пятисот пятидесяти метров, множество
улиц и переулков... Масса материалов вокруг электромобиля, но не его
пассажиров...
Хинский вздохнул, поднялся из-за стола и взял фуражку.
"Ну что же, - подумал он, сдувая пушинку с околыша, - займусь
Акимовым. Кажется, это будет вернейшая дорога и к электромобилю".
Он надел фуражку, погасил свет и вышел из комнаты.
x x x
- Вы говорите, что вскоре он получил повышение? Очевидно, его
предшественник не оправдал ваших ожиданий?
Директор завода развел руками:
- Не только моих. Это была грустная история. Ирина Васильевна
Денисова очень дельный инженер. И надо же было случиться такому
несчастью! Вы, может быть, слышали об аварии на арктическом
строительстве? Шахта номер три, летом прошлого года... Эта авария
наделала много шуму.
Хинский утвердительно кивнул головой и опустил глаза: он боялся
выдать волнение, внезапно охватившее его.
- Там разорвало мощный насос пульпоотводной системы, - продолжал
директор. - Насос оказался дефектным и не выдержал огромного давления.
Произошла катастрофа, погиб человек. Насос был выпущен нашим заводом.
Ирина Васильевна была ответственна за качество продукции. Дело
расследовали специальные комиссии - злого умысла не нашли. Машины, как
доказали контрольно-измерительные приборы, были в тот день не вполне
исправными, а наблюдатели при этих машинах - не вполне опытными. Ирина
Васильевна слишком доверилась им. Пришлось ее сменить. На ее место мы
назначили товарища Акимова, человека опытного, прекрасного
рационализатора.
- Вот как! Всего этого я не знал... А после назначения Акимова на
вашем заводе никаких недоразумений или брака больше не было?
- Как вам сказать... - замялся директор. - Брак бывает. Но мы его
или сами обнаруживаем, или контрольные пункты на складах ВАРа
задерживают и возвращают. Там теперь установили очень строгие условия
приемки.
- Денисова продолжает работать на вашем заводе?
- Да, конечно! Ирина Васильевна слишком ценный работник, чтобы
завод отказался от нее. Она сейчас руководит тем же литейным цехом,
которым раньше ведал товарищ Акимов.
- Денисова подчинена Акимову?
- Акимов - начальник производства всего завода, в том числе и
литейного производства.
- Простите, мой вопрос, может быть, не совсем делового характера,
но он имеет некоторое значение...
- Пожалуйста, пожалуйста! Не стесняйтесь...
- Не заметили ли вы, какие личные отношения установились между
Денисовой и Акимовым?
- Личные отношения? Как будто хорошие, товарищеские. Константин
Михайлович очень ценит Ирину Васильевну, уважает ее. Он не раз говорил
мне об этом. Вот только месяца два назад между ними произошло
недоразумение.
- Вот как! Что же именно?
- У нас на работе заболел контролер-выпускающий. Его увезли
домой, и я попросил Ирину Васильевну заменить на час-два заболевшего,
пока приедет смена. Ирина Васильевна на контрольном пункте заметила
довольно значительный брак и задержала его. Акимов отменил ее решение.
Денисова опротестовала передо мною вмешательство Акимова. Пришлось мне
заняться этим делом и мирить их. А брак между тем ушел из завода, и мы
его теперь ищем...
- Значит, права была Денисова?
- В значительной части брак, задержанный Ириной Васильевной,
оказался сомнительным, но лучше было бы все-таки не выпускать его из
завода.
- А в остальной части?
- Там был явный брак, и Ирина Васильевна была безусловно права.
- И как реагировал на это Акимов?
- Он, конечно признал брак, расследовал причины его появления, и,
по докладу Константина Михайловича, я объявил порицание двум цеховым
наблюдателям...
- Вы не помните их фамилий и в каких цехах они работают?
- Филимонов и Девяткин из сборочного цеха.
- Так... - сказал Хинский, занося эти фамилии в свою записную
книжку. - И после этого между Акимовым и Денисовой испортились
отношения?
- Я не сказал бы, что испортились. Константин Михайлович
продолжает быть очень предупредительным и по-прежнему высоко ценит
Ирину Васильевну, но мне кажется, что она стала с ним как-то
сдержаннее, суше. Я полагаю, что в этом сказывается разница в их
возрастах. Константин Михайлович - человек пожилой, с большим
жизненным опытом. Он, видимо, не принимает так близко к сердцу все эти
мелкие и обычные деловые столкновения. А молодая, непосредственная,
горячая Ирина Васильевна, очевидно, не в состоянии мириться с ними и
переносит их сейчас же на личную почву.
- Да... Понимаю... - задумчиво произнес Хинский. - Скажите,
нельзя ли мне... конечно, как-нибудь так... инкогнито... поговорить
лично с Денисовой и с ее помощью познакомиться с работой литейных
цехов?
- Пожалуйста. Только, к сожалению, сейчас это невозможно. Ирина
Васильевна дней шесть назад взяла на заводе отпуск для устройства
личных дел. У нее в семье разные огорчения, и ей пришлось куда-то
уехать. Она вернется через три дня - тогда пожалуйста.
- Ну что же! - заметил Хинский. - Три дня я могу подождать. За
это время, я думаю, можно будет познакомиться с цехами, хотя бы и в ее
отсутствие? Не правда ли?
- Конечно. Я попрошу сюда ее заместителя, товарища Кантора, и
познакомлю вас.
- Отлично. Буду вам также очень благодарен, если вы дадите мне
возможность просмотреть материалы обеих комиссий, которые расследовали
это дело.
- Всегда готов помочь вашей работе.
Директор пододвинул к себе настольный телевизефон и набрал
какой-то номер.
x x x
За эти три дня Кантор показал себя очень талантливым лектором и
проводником. Но и слушатель оказался вдумчивым, пытливым и притом
чрезвычайно оригинальным. Объясняешь ему, например, назначение и
работу какого-нибудь контрольно-измерительного прибора у
центробежно-отливочной машины, а он задает свои вопросы - и все какие
то необычные, даже, можно сказать странные: всегда ли приборы
показывают правильно, в каких случаях они врут, бывает ли так, что
машина вы пускает брак, а приборы не отметят это?..
Да, были, конечно, такие случаи с этой машиной, только лучше о
них не вспоминать. Он, Кантор, здорово тогда поплатился. И не он один,
даже Ирина Васильевна, которая была в то время начальником
производства завода. Если бы товарищ Акимов пришел сюда хоть на один
день раньше, ничего бы этого не было...
- Ах, вот как! Когда же он вступил в исполнение обязанностей
начальника цеха?
- Как раз в тот злосчастный день, когда машина закапризничала и
начала вываливать на мою голову брак.
- Ну, все-таки, - не отставал Хинский. - Как же это произошло?
Право, можно было в отчаяние прийти от такой настойчивости гостя.
И надо все-таки отвечать. Директор просил полностью и возможно
подробнее удовлетворять любознательность товарища, чего бы она ни
касалась.
Как это произошло?.. Он, Кантор, был тогда малоопытным
работником, почти без практики, и его товарищ по цеху - тоже.
Начальника же цеха не было. Ирине Васильевне, руководившей тогда
производством всего завода, приходилось временно замещать и начальника
цеха. Трудно ей было. Ну вот... В тот день - непонятно, каким образом,
вероятно по его, Кантора, оплошности - в машину попал воздух. А
выгнать его полностью Кантор не сумел. Получились подряд два
бракованных поршня. А тут как раз пришла Ирина Васильевна и
представила нового начальника цеха - Акимова. Надо было тут же
попросить помощи. Так нет! Какое-то дурацкое самолюбие заговорило, не
хотелось лицом в грязь ударить перед новым начальником. А в результате
- катастрофа на шахте... человек погиб... Его, Кантора, оставили
все-таки здесь, на работе... учиться... А вот Ирину Васильевну
понизили в должности, хотя виноват скорее он. Кантор... До сих пор
невозможно забыть, невозможно смотреть ей прямо в глаза.
Кантор вздохнул.
- Да... - заметил Хинский помолчав. - Но как попали эти два
бракованных поршня в, производство?
- Они и не попали туда, а пошли на склад бракованной продукции.
Это показали автоматические счетчики склада. Но машина выпустила еще
четыре сомнительных поршня, насчет которых показания дефектоскопа были
смутны, неясны, и приборы из-за этого пропустили их на транспортер, а
не положили на электрокар брака...
- Но ведь вы, зная, что машина неисправна, вероятно, следили за
дефектоскопом и могли заметить, что с ним творится что-то неладное?
Кантор недоумевающе посмотрел на Хинского. Что это за человек?
Что за вопросы? Куда он гнет? Странная любознательность...
- Н-не знаю, что вам на это ответить, товарищ. Возможно, что
дефектоскоп только начал портиться и у меня еще не было причин
пристально следить за ним. Но возможно, что это произошло уже после
выпуска первого брака и после моих попыток исправить машину. А следить
за дефектоскопом я уже не мог. Меня в этот момент вызвал директор для
объяснений по поводу этого брака.
- Значит, ваш товарищ остался у машины вместо вас?
- Нет, его тоже не было. Я послал его в библиотеку за справкой по
поводу этого случая. Здесь оставался тогда товарищ Акимов.
- Акимов? Он был здесь с товарищем Денисовой?
- Нет! После того как Ирина Васильевна представила ему нас, он
бегло ознакомился с цехом, потом оба они ушли дальше по заводу, а
через некоторое время Акимов вернулся сюда один.
- Так... Понимаю... Но скажите, товарищ Кантор... Вы меня
простите, может быть, это не имеет прямого отношения к работе
дефектоскопа и скорее относится к вопросу о заводской дисциплине...
Так вот, разве вы могли бы разрешить мне, постороннему человеку,
остаться здесь одному при машинах?
- Прошу прощения, в свою очередь. Но вы сами сказали, что вы
посторонний человек, а товарищ Акимов был мне представлен Ириной
Васильевной в качестве нового начальника цеха, то есть моего прямого
начальства. Какое же тут может быть сравнение? И при чем тут заводская
дисциплина?
- Да, да! Я совершенно упустил это из виду. Конечно, вы
совершенно правы. Но вернемся к дефектоскопу. Как же вы его исправили?
Как вы прекратили выдачу брака? Как вновь наладили машину?
Уступчивость Хинского и переход к технической стороне вопроса
несколько успокоили Кантора. Ему даже показалось, что он был слишком
резок с гостем.
- Видите ли, - примирительно сказал он, - должен вам
чистосердечно сознаться, что как машину, так и дефектоскоп наладил не
я. За двадцать-тридцать минут моего отсутствия это сделал именно
Акимов. Посторонний, как вы изволили заметить, человек. И заметьте -
он сделал это на ходу, не останавливая машины, не внося дезорганизации
в работу всего завода! Вот что значит опыт, практика!
- Да... Действительно, видна рука специалиста, - согласился
Хинский, но сейчас же, лукаво улыбаясь, спросил: - А почему вы,
собственно, так уверены, что Акимов не останавливал машину? Это он вам
так сказал?
- Ну, зачем же? Если бы даже он и не говорил, то это показал бы
счетчик машины. Ежедневный итог счетчика мы записываем в цеховой
журнал, и если бы машина стояла хотя бы пять-десять минут, это сразу
бросилось бы в глаза.
- Сколько же поршней, хотя бы приблизительно, могла выпустить
машина за эти полчаса?
- Не приблизительно, - чуть обиженно ответил Кантор, - а
совершенно точно могу сказать: шесть штук, по пять минут на поршень.
- Кажется, на каждом поршне сама машина выбивает его выпускной
номер?
- Конечно!
- И на бракованных экземплярах тоже?
- Разумеется.
- А можно узнать номера этих бракованных экземпляров?
- Можно, по специальному "Журналу брака". Мы в нем подробно
отмечаем время и причины появления брака, номера бракованных
экземпляров, меры, принятые для устранения брака.
- Любопытно. Порядок, достойный всяческой похвалы. Нельзя ли
посмотреть этот журнал?
Перелистывая тощую книжку журнала, Хинский остановился на
странице, которая особенно заинтересовала его.
- э 848 и э 849? Это именно те поршни, которые машина выпустила в
вашем присутствии и которые затем пошли на склад брака?
- Совершенно верно.
- Значит, те сомнительные четыре экземпляра, о которых вы раньше
сказали, могли иметь номер или непосредственно до э 848, или следовать
сейчас же за э 849?
- Да... Но простите, товарищ... Что вас, собственно, интересует у
нас? Технические вопросы или постановка учета на нашем заводе?
- И то и другое, - ответил Хинский, не поднимая головы и внося
что-то в свою книжку.
- Зачем же это вам? - не удержался Кантор.
- Простая любознательность, - последовал равнодушный ответ.
Хинский встал, закрыл журнал, спрятал записную книжку в карман и,
улыбаясь, протянул руку:
- Очень вам благодарен, товарищ Кантор. Простите, что отнял у вас
столько времени. Больше мне пока ничего от вас не надо.
Хинский дружески кивнул Кантору и направился к двери.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ДНИ ГОРЯ И РАДОСТНЫХ УДАЧ
Очутившись в кабинете Ирины, Хинский вдруг почувствовал себя до
странности неловко, скованно и не знал, с чего начать разговор.
Ирина встретила его приветливо, но молодой лейтенант видел, что
на ее лице лежит отпечаток усталости, что глаза ее как бы пусты,
глядят мимо, а опущенные углы рта неестественно старят ее молодое
лицо.
"Семейные огорчения... - вспомнил Хинский слова директора, и ему
стало жалко девушку. - Лучше без прелюдий, прямо к делу... Это
отвлечет ее".
- Товарищ Денисова, - начал он, - вас, кажется, предупредил уже
обо мне директор?
- Да, да, - ответила Ирина. - Пожалуйста. Чем я могу быть вам
полезной?
- За последние три дня перед вашим приездом я успел ознакомиться
с литейным цехом, с его технологическим процессом, машинами и
аппаратурой. Но некоторые детали еще неясны мне, и я буду вам очень
благодарен, если вы поможете мне понять их.
- Слушаю вас.
- Меня интересует работа дефектоскопа центробежно-литейной машины
и других ее контрольно-измерительных приборов. Каким образом при их
наличии машина все же выпускает иногда брак? Ведь приборы эти следят
за всем технологическим процессом - от первой стадии до последней.
Больше того - вся работа машины так идеально автоматизирована и, если
можно так выразиться, самоконтролируется, что, скажем, при получении
негодного материала из мартеновского цеха она может самостоятельно,
автоматически отказаться от его приема. А между тем брак, хотя и в
ничтожных размерах, нет-нет да выпускается. В чем тут дело?
- Понимаю ваше недоумение, - слабо улыбнулась Ирина, и в глазах
ее мелькнул отблеск живого интереса. - Понимаю... Вы правильно оценили
машину. И возлагать на нее ответственность за брак, в любых случаях
его появления, будет нечестно. В браке всегда виноват человек,
руководящий машиной. В примере, который вы привели, виноваты мы и
виноваты сознательно. Мы не даем машине останавливаться при
поступлении случайной порции негодного расплавленного металла из
мартеновского цеха. Ведь остановка нашей машины дезорганизует работу
всего завода, которая строго согласована. Мы предпочитаем выпустить
одну-другую заведомо бракованную деталь, лишь бы не останавливать для
ремонта машину и тем самым все другие связанные с ней механизмы. Но
пока машина выпускает этот брак, который все равно в производство не
пойдет, а автоматически отправится на склад бракованных изделий, мы
всегда можем на ходу или исправить повреждение, или сигнализировать
мартеновскому цеху, что материал идет негодный, не стандартный.
Впрочем, и это делает автоматически сама машина.
- Но в таком случае часть завода, связанная с вашей машиной, все
равно будет работать впустую, не получая от вас необходимого материала
для своей работы - ни доброкачественного, ни бракованного!
- Нет! То гнездо в транспортере, которое осталось пустым, проходя
на своем пути через контрольный пункт, заденет рычажок сигнализатора,
и он пошлет сигнал на склад запасных деталей. Склад автоматически
пошлет по своему транспортеру доброкачественную деталь в пустое гнездо
первого транспортера, перехватив его по дороге, и работа других машин
не нарушится.
- Какой сложный и замечательно слаженный организм - ваш завод! -
не мог скрыть своего восхищения Хинский.
- Наш завод почти полностью автоматизирован, - улыбаясь и с
обычной в таких случаях гордостью ответила Ирина.
На бледном лице ее появилась легкая краска, глаза оживились.
"Вот и жизнь вернулась... - подумал Хинский, не сводя глаз с
Ирины. - Славная девушка..."
- Вы сказали, товарищ Денисова, что в ошибках машины всегда
виноват человек. В чем же он виноват? Заинтересовавшись этой стороной
дела, я просмотрел цеховой "Журнал брака". Возьмем наудачу любой из
происшедших у вас случаев. Их так мало, что вы их, вероятно, помните.
Ну вот, например, выпуск двух бракованных поршней под номерами 848 и
849. Кто виноват в их выпуске и в чем конкретно его вина?
Ирина опустила глаза, с ее лица медленно сошел румянец. С минуту
она помолчала, видимо справляясь с охватившим ее волнением, потом
снова взглянула на Хинского.
Все, что она рассказала затем - история бракованных поршней и
причины их появления, - было уже хорошо известно ее собеседнику.
- Так... - медленно протянул Хинский. - Товарищ Кантор рассказал
мне любопытный случай, показывающий, как дефектоскопы способны
все-таки пропускать недоброкачественную продукцию. Это произошло, с
теми четырьмя поршнями, которые последовали за двумя, явно
бракованными, о которых мы сейчас говорили. Что тут, по-вашему, могло
произойти с дефектоскопом?
- Мы до сих пор сами не знаем, что именно с ним произошло и чем
объяснить этот случай.
- Но вы пытались разобраться в нем? Я думаю, что этот случай
очень интересен и с теоретической и с практической точки зрения. Тут,
мне кажется, очень помог бы эксперимент, то есть сознательное
повторение этого процесса в искусственных условиях. Как вы думаете?
- Не знаю, товарищ Хинский. Мы не производили таких
экспериментов.
- А жаль... Такое исследование в лабораторных условиях было бы
очень полезно.
- Да, пожалуй, - согласилась Ирина.
- А вообще-то говоря, как вы думаете, можно произвести такой
эксперимент? Ну, скажем, тут же, в вашем цехе, вы могли бы при мне
исказить показания дефектоскопа так, как это произошло тогда?
Задача, по-видимому, заинтересовала Ирину. Она задумалась, в
глазах отразилась напряженная работа мысли.
- Любопытно... - тихо, точно про себя, говорила она, -
действительно, очень любопытно...
Хинский молча наблюдал за Ириной, за бессознательной игрой ее
глаз, за меняющимся выражением лица.
Вдруг Ирина улыбнулась, перевела глаза на Хинского и, слегка
смущенная его пристальным взглядом, сказала:
- Нашла! Мне кажется, я сумею это сделать!.. Пойдемте в цех! Я
сейчас же попробую...
Она вскочила и, не оглядываясь, быстро направилась к двери,
ведущей из кабинета в тихо гудящий цех.
Хинский встал, готовый следовать за ней.
В этот момент радиочасы громко сыграли коротенькую мелодию:
восемнадцать часов.
Хинсйий остановился на первом же шагу. Как быстро и незаметно
пролетело время! В восемнадцать тридцать назначен его доклад у
капитана Светлова.
- Простите, Ирина Васильевна, - остановил он девушку. - Мне очень
жаль, но через полчаса я должен явиться на важное свидание. Я едва
успею. Мне страшно жаль, что не смогу присутствовать при этом
интереснейшем эксперименте. Разрешите мне завтра опять увидеться с
вами и узнать, чем он кончился.
- Пожалуйста, - держась за ручку двери, сказала Ирина, уже
мысленно стоявшая у машины.
- В четырнадцать часов. Не возражаете?
- Пожалуйста. Я буду здесь.
Посторонний человек нашел бы довольно невежливым такое прощание
хозяйки со своим гостем. Но молодой лейтенант, видимо, был на этот
счет другого мнения, так как не скрывал своего явного удовольствия и
тихонько посвистывал, выходя на заводской двор.
x x x
Эксперимент долго не удавался. Приходилось, не прекращая работы
машины, следить за правильными показаниями дефектоскопа о качестве
каждого изготовленного поршня и лишь после этого производить опыт
искажения показаний.
Лишь поздно вечером, возбужденная и радостная, Ирина получила
наконец первые положительные результаты: рентгеноснимок дефектоскопа
получился смутный, на нем нельзя было ничего разобрать. После этого
она сознательно впустила в машину немного воздуха.
Кантор в полном недоумении следил за Ириной. Но на все его
вопросы следовал один ответ: эксперимент.
Из машины вышел новый, сверкающий чистотой отделки поршень - без
тревожного звона, без полосы краски. Дефектоскоп, на время
искусственно изолированный от всего, что происходило внутри машины, не
смог сигнализировать о явном браке.
Около полуночи взволнованная и усталая Ирина вернулась домой.
Но за ночь этот туман рассеялся, горе вернулось, и душа Ирины
вновь заныла от боли. Где Дима? Что с ним? Жив ли? Здоров ли?
Грустная и подавленная, она работала в своем кабинете, поджидая
Хинского.
Лишь на короткое время ее вывело из этого состояния сообщение
утреннего выпуска "Радиогазеты" о трагической гибели во льдах ледокола
"Чапаев", о спасении почти всей команды и пассажиров, кроме четырех
погибших и трех пропавших без вести. Фамилии этих людей были Ирине
неизвестны. Но она огорчилась за Лаврова, подумала, какой это удар для
него, и позвонила ему. Автомат-секретарь сообщил ей, что Лаврова нет в
Москве и что он через день-два вернется. Ирина подивилась сама на
себя: как она могла забыть, что действительно Лавров третьего дня
улетел из Москвы на обследование каких-то заводов!
Ровно в четырнадцать часов послышался стук в дверь, и чей-то
незнакомый хриплый голос спросил:
- Можно?
- Войдите!
Вошел Хинский. Ирина испуганно откинулась на спинку кресла.
Хинский был неузнаваем.
За одну ночь, казалось, тяжелая, изнурительная болезнь состарила
его. Черты бледного, словно воскового лица обострились, плечи
ссутулились как будто под тяжестью горя.
- Разрешите... - пробормотал он, опускаясь в кресле и забыв даже
поздороваться с Ириной.
Ирина молча кивнула головой. После минуты растерянного молчания
она нерешительно и тихо спросила:
- Что с вами, товарищ Хинский? Что-нибудь случилось? Вы больны?
- Так, знаете... Несчастье... Личное несчастье, - тихо ответил
Хинский. - Вы слышали...
