Сергей Абрамов. Тихий ангел пролетел
страница №6
...оял, а для всех егонемногочисленных знакомцев? Для Тита, например? Для домохозяина? Для
коллег по котельной?.. Ходил в гебе с регулярностью добровольца - вот и
завербован, вот и стукач. И никому не докажешь, что его даже не вербовали!
Кому доказывать! Кто поверит? Так, господа, не бывает. Не вешайте нам,
господа, макаронные изделия на органы слуха. Гебе не прокалывается, а уж
альтруизмом и вообще не страдает.
И, кстати, кто знает: а не отмечали ли те, кто поочередно пас Ильина, в
своих сводках-отчетах-рапортах, что поднадзорный ими надежно завербован,
обработан и регулярно дает наиважнейшие сведения? Никто не знает, никто не
ответит. А гебе - российская структура, по-российски бюрократическая,
стало быть, приписки и дутые факты - дело привычное.
Значит, будем считать Ильина _неявным_ внештатным секретным
сотрудником. Гут.
ДЕЙСТВИЕ
Ильин не умер, не стоит принимать всерьез любовь автора к иносказаниям.
Но вот ведь и Ангел тоже не преминул вякнуть, пока Ильин разглядывал себя
- нового! - в зеркале.
- Лучше бы ты и впрямь умер, - вот что, значит, ехидно вякнул Ангел.
И Ильин на мгновение подумал, что Ангел опять прав. Да и что еще он мог
бы подумать, глядя на лысого человечка при усах и бородке клинышком, на
растерянного маленького человечка в потертом синем костюме с непременной
жилеткой на миллионе пуговиц, в галстуке в горошек, на весьма пожилого
человечка, ибо работа Мальвины явно состарила Ильина. Человечек судорожно
сжимал, мял в правом кулаке синюю же кепку; конвульсивно дергал рукой,
хотел что-то сказать, но не мог: слова застревали на полдороге. Ан нет,
одно словечко-имечко все же прорвалось, дрожало на выходе, и словечко-то
довольно странное, непривычное здесь словечко, забытое, затертое,
задвинутое на дальнюю полку, хотя и хорошо знакомое лично Ильину. Словечко
было - Лукич. Имя такое или, скорее, кличка, под которой и в прежней и в
нынешней жизни Ильина разбежавшиеся по углам народы Единого и Могучего
знали простого, как правда, человека.
- Да-а, - протянул Ангел не то оскорбительно, не то уважительно. У него
эти эмоции, эти оттенки, эти полутона тончайшие, ангельские - ну никогда с
ходу не понять! - А Мальвинка-то синеволосая - мастер, даже лучше с
большой буквы ее назвать - Мастер Мастерович. Меня прямо в дрожь кидает от
вашего, товарищ, портретного сходства. Хочется работать, что-то там еще
делать, не помню, рапортовать. Кто это у нас более матери-истории ценен?..
Ильин свои эмоции в отличие от Ангеловых знал назубок. Откуда-то снизу,
не исключено - из района предстательной железы, подымалась веселая и
бесшабашная злость, когда сам черт не страшен, а уж Ангел - тем более.
Состояние, описываемое народной песней: раззудись, плечо, размахнись,
рука.
- А что? - сказал Ильин Ангелу. - Все тип-топ. Лукич так Лукич. Сейчас
выйду на улицу, гляну на село: любопытно, на каком метре меня заберут.
- Куда? - поинтересовался Ангел.
- Не знаю. В психушку. Или на Лубянку.
- А может, и не заберут. Кто этот портрет из нынешних помнит? Его здесь
полвека не существует. Только у пресненских террористов - так они тебе в
ножки бухнутся, коли увидят. Оживший бог, блин... А всем остальным - ну
идет лысый боровик, ну и хрен с ним. Другой вопрос: куда ты пойдешь таким
красивым? И еще: зачем Мальвинка тебя в Лукича перекрасила? Не навек ведь.
До первого умывания... Два вопроса тесно между собой связаны. Ответишь на
второй, узнаешь ответ на первый.
- Я спрошу, - сказал Ильин и спросил: - Ну допустим, ну похож, ну и что
теперь?
Мальвина оценивающе разглядывала Ильина, работу свою уникальную
оценивала, оценивала высоко, сказала:
- Теперь мы вас поведем.
- Куда?
Банда молчаливых девиц сдвинула ряды, обступила Ильина-Лукича. Ангел
опасливо забил крылом, создал ветер.
- Карнавал! - вскричала Мальвина. - Карнавал, майн кениг, все спешат в
сад, в синий вечер, в сильный ветер, в полутьму аллей! Волшебство царит и
побеждает скуку будней, суету сует! Все на Карнавал, господа!..
- А ведь ни фига она не ответила, - задумчиво прокомментировал Ангел,
но ничего к тому добавить не успел, и Ильин ответить ему не успел, потому
что все кругом завертелось.
Распахнулись двери (именно так: только что была одна дверь, а
распахнулись - _двери_!), и девицы-маски цепко ухватили Ильина-Лукича под
руки, повлекли в тесноту коридора, а там уж фуговал вовсю фейерверк, и
обедающие парные элементы бросили свои эскалопы и громко радовались
нежданному празднику жизни, подпрыгивали, махали руками и уже даже пели
нечто вроде: "Взвейтесь кострами...", или "Ах, майн либер Августин...",
или "War, war is stupid..." - из репертуара кришнаита Бой Джорджа. А
сенбернар Карл носился между столами черной молнии подобный, то хвостом
столов касаясь, то стрелой взмывая к окнам, лаял он, и Ильин слышал
радость в хриплом лае псины. И все толпой понеслись в сад, то есть в парк
имени культуры и отдыха.
Ильин несся, влекомый потоком тел, цепкими лапками Коломбин и Арлекинш,
смутной радостью бытия влекомый и тем разнузданным чувством, что
описывалось выше словами народной песни. Легко ему было почему-то, легко и
знобко, как в детстве, когда ты уже вроде бы решил сигануть с обрыва в
реку, а все ж выжидаешь чего-то, да и вода по-осеннему холодна. В желудке
привычно и злобно урчал желудочный сок, так и не получивший обещанного
эскалопа. Не судьба, видать. А что было судьбой? Мчаться по аллее
вечернего Сокольнического парка, орать от избытка чувств в такт взлетающим
в темно-синее небо снопам фейерверка, ущипнуть походя Коломбину за твердую
попку я получить в ответ летучий поцелуй в толстый слой грима на щеке? Это
судьба?.. Нет, кралась впотьмах мысль, Лукич так не поступил бы, Лукичу
чужды были уличные увеселения, да и революционная бдительность Лукича
всегда стояла настороже. А Ильин, дурак, расслабился и начисто забыл о
раздумчивой реплике Ангела, приведенной ранее.
И надо было выплыть из шума и гомона теплому, вкрадчивому, невесть кем
выпущенному шепотку:
- Так что там насчет самолета в Черном озере?..
Кто это сказал?
Слева бежал Арлекин, то есть Арлекинша, справа - Пьеро-Пьеретта, позади
- Ильин краем глаза видел - планировали над аллеей остальные маски, почти
вплотную летела Мальвина - глаза горели, ноздри раздуты, вампиресса, губы
беззвучно повторяют что-то, то ли песню из репертуара вышеупомянутого Бой
Джорджа, то ли гимн Карнавалу, а впереди гигантскими скачками несся в ночь
сенбернар Карл. И бежали справа-слева-сзади-впереди ресторанные клиенты, и
еще другие клиенты, присоединившиеся к веселой толпе, и даже давешние
полицейские, напугавшие Ильина перед "Лорелеей", тоже мчались вместе со
всеми, размахивая дубинками и звеня наручниками. Ахах! Ангел - и тот
поддался общей атмосфере вселенского жадного гона, парил, жужжал чем-то -
что твой Карлсон, который и в Этой жизни остался милягой
Карлсоном-с-мотором. И не слышал Ангел вредных слов, иначе неизбежно
прореагировал бы летучей репликой, а ведь не стал, значит, скорее всего
помстилось Ильину. Ожиданием Карнавала навеяло.
А на центральной площади с цветным фонтаном, струи которого, несмотря
на несезон, взлетали до ближних звезд и перемешивались там вместе с
осколками фейерверка, на асфальтовой площади гулял невесть откуда
взявшийся люд, в который набежавшие "лорелейцы" лишь влились естественно.
Ильин, вдруг забыв, что он - не Ильин, а Лукич, подпрыгивал в тесном
своем костюмчике и даже холода не чувствовал - а ведь куртка осталась в
ресторане на вешалке. И чего б ему не подпрыгивать, если он был такой же
размалеванной маской вселенской комедии дель арте, только его комедия
называлась не "Принцесса Турандот" или "Король-олень", а "История ВКП(б)",
тоже сильная комедия, и талантище Мальвинка легко сотворила его маску - по
его мерке; не Арлекина же, в самом деле, из Ильина лепить. И как уж она
дозналась, кого именно творить, - один Бог знает. Или родное гебе, которое
знает все на свете чуть-чуть больше... Но сотворила - для веселья. И
веселиться бы Ильину так и дальше, да Ангел на то и хранитель, чтобы
непрерывно бдеть. Он, Ангел, о своей реплике про скрытную и не отвечающую
на прямые вопросы Мальвину помнил преотлично, оказывается. Он грубо
вмешался в идиотскую эйфорию Ильина и сказал:
- Атас, бурш, к тебе крадутся типы. И здесь покоя нет. Мотаем, быстро!
Ильин мгновенно пришел в свое нормальное сегодняшнее состояние -
низкого старта, снялся с него, со старта то есть, и боком-боком порулил
сквозь толпу к фонтану, чтобы обогнуть его незамеченным, и нырнуть в
известную еще с Той жизни тихую аллейку, которая вела не то к розарию, не
то к колумбарию, не то к виварию - Ильин давно запутался, что было и что
есть. Помнил лишь, что за розарием-виварием имеет место выход из парка.
Ильин даже не смотрел, откуда крадутся. Он спиной чувствовал опасность, а
может, это Ангел его в спину подталкивал, может статься, но продвигался
Ильин к цели быстро и уверенно, вот уж и фонтан рядом, вот уже можно
протянуть на ходу ладошку и побулькать чуток в цветной водичке, но в сей
же секунд взяли Ильина под локотки, резко притормозили, а знакомый голос
Мальвины произнес:
- Куда это вы так поспешаете, либер фюрер? Да, да, вы правы, это именно
Мальвина произнесла, поскольку именно она и стояла у фонтана - немолодая,
но красивая, гордая, уверенная в своей неотразимости фрау! - и укоризненно
смотрела на беглеца. Дубленочка ее обливная серебряная так и сверкала в
карнавальной ночи, так и пускала по сторонам лучики-зайчики.
Ильин дернулся, не отвечая. Не тут-то было: держали крепко. Он глянул,
кто держал: ну конечно, Арлекинша, ну конечно, Панталошка, бабы-сволочи,
бодибилдингом туго накачанные. Баллоны! Куда против них хилому-то Ильину.
- Ты сейчас уже не Ильин, - странно-странно сказал Ангел.
Странно-то странно, а Ильин понял. И, поняв, заорал чужим, грассирующим
фальцетом:
- Прочь руки!
Он резко тряхнул локотками, сбросил с себя постыдные захваты гебистов
дель арте, прыгнул на парапет фонтана, выпрямился, выпятил грудь, вздернул
горе бороденку, выкинул вперед правую руку с зажатой в кулаке кепкой и
огласил окрест:
- Товарищи!
Отвычное это страшное слово шугануло по карнавальной толпе смерчем, все
аж присели и застыли - то ли от удивления, то ли от ужаса. И ближайшие
маски сделали шаг назад, изобразили предельное внимание и предельное же
почтение - так, как это положено в хрупком искусстве итальянских
странствующих комедиантов. И даже Мальвина задумчиво подперла ладошкой
красивую голову: мол, слушаю вас, либер фюрер, то есть вождь любимый. А
кобель Карл сел на толстый зад и ожидающе свесил из пасти красный, горящий
язык, освещая им милую мизансценочку.
- Товарищи! - скисая, повторил Ильин. Ангел его в ситуацию вкатил и
затаился, гаденыш, как, впрочем, и прежде водилось, а Ильину -
выкручиваться. Но как выкручиваться?.. Позвал Ангела: - Что дальше,
маэстро?
- А что дальше? - удивился тот. Будто для него выступления с броневика,
то есть с фонтана, - дело каждодневное. - Ничего дальше. Неси канонический
текст. По пятому изданию.
- Что я помню?
- Что-то да помнишь. Зря тебя пятнадцать лет учили, деньги народные
просаживали? Поднатужься, поднатужься, а там само пойдет...
Ильин поднатужился, и впрямь само пошло.
- Смерть шпионам! - бросил он в притихшую толпу слова, невесть откуда
возникшие в его больной голове. А за ними помчались другие, тоже невесть
откуда взявшиеся, но помчались споро и складно, не обгоняя друг друга, не
толкаясь и ножки не подставляя. - В каждом крупном городе есть широкая
организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в
тылу... Все должны быть на посту! Везде удвоить бдительность, обдумать и
провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и по поимке
их. Каждый пусть будет на сторожевом посту...
Замолчал, проглотил слюну. И толпа у фонтана молчала. И фейерверк
иссяк.
Ангел ржал.
- И ничего смешного, - обиженно сказал Ильин.
- Я и не смеюсь, - нагло соврал Ангел. - Ты откуда эту ахинею выкопал?
- Это не ахинея. Ты же велел канонический текст - это и есть
канонический. Единственный, который наизусть помню. Том тридцать восьмой,
страница триста девяносто девятая.
- Откуда помнишь? - изумился Ангел.
Теперь Ильин заржал.
- Был случай, - сказал. - Я еще в старлеях гулял, летал на
"двадцатипятках", а у нас в полку замполит был, дубина дубиной, как
водится, где ты видел умных замполитов?..
- Я вообще никаких не видел, - быстро встрял Ангел. - Я при замполитах
с тобой не знался, они тогда вместо меня хранителями числились...
- У него шпиономания была. Военная тайна, блин, рот на замке, письма
перлюстрировал, сука, только что в ширинки не заглядывал. Выход в город -
по его разрешению. А у меня любовь случилась как раз в городе, мне к ней
хоть через день, а надо было. Ну, я эту цитатку и нашел - полдня рылся в
Лукиче. И на политзанятиях - на голубом глазу, назубок. Он меня и полюбил
страстно...
- Красивая история, - сказал Ангел. - И цитатка к месту. Не могу
сдержать слезу... Но не тяни паузу: пять секунд прошло - завершай аншпрех,
пока все в коме. Добей их, зайчиков.
Ильин еще раз оглядел слушателей, и впрямь почувствовав себя
горланом-главарем, простым, как правда. Выбросил вперед руку с кепкой:
- Оглянитесь вокруг себя. Кто рядом? Друг? Враг? Вглядитесь ему в
глаза. Все на посту! Удвойте бдительность...
И легко спрыгнул с фонтанного парапета, пошел в выбранную аллейку. И
никто его не преследовал. Все на площади, удвоив бдительность, смотрели
друг другу в глаза, ища в оных намек на подлое предательство и шпионство.
Все вышеописанное сильно напоминало сцену в дурдоме. Или скверно
поставленную пьеску. Ильина все ж не оставляло смутное ощущение, что
дурдомом здесь не пахло, а пьеска и впрямь была скверно поставлена. И что
самое гнусное - Ильин так и не врубился, какая ж ему в этой пьеске роль
уготована? Та, слова из которой он произнес только что? Вряд ли. Нет,
Ильин подозревал, что вся эта фантазия дель арте была кем-то для чего-то
придумана. Кем? Для чего? Для него, для Ильина? Не слишком ли сложно для
простого котельщика? Не перегрузили ли композицию? Не слишком ли
остраннили? И еще, главное: откуда всплыл в пошлой пьеске вопрос про
самолет? Ангел удвоил сомнения:
- Сдается мне, это еще не конец. Сдается мне, что кульминация впереди.
А там и до финала, даст Бог, добредем. Хорошо бы - не до смертельного.
- Типун тебе в рот, - ругнулся Ильин.
Он быстро шел по темной аллее, спешил пройти розарий, который в Этой
жизни оказался крохотным луна-парком для малых детишек, кукольным
городком, закрытым по случаю несезона. Ему было холодно, Ильину, он давно
пришел в себя от какого-то странного дурмана - не в эскалопе ли, который
он все же куснул пару раз, спрятан был дурман? - он жалел, что позволил
Мальвине и ее маскам втравить себя в наипошлейшую историю, он печалился о
крепкой и теплой куртке, забытой на вешалке в "Лорелее", о том, что ее не
вернуть - не идти же за ней! - и придется покупать новую...
- Если живым останешься, - влез в его печали Ангел. - А трупу куртка ни
к чему.
- Типун тебе в рот, - беззлобно повторил Ильин. Он давно не обижался на
Ангела всерьез. Он свыкся с ним, с хамством его свыкся, и тяжко ему было
бы без хранителя, который появился сразу после болезни Ильина и не
оставлял его ни на секунду. Разве что когда трусил.
А вот Ильин и пробежал аллейку, вот Ильин и вырулил к кованым воротам
парка. Боковой вход, боковая улица. Поперечный просек, если не
переименовали... Выскочил за ворота, огляделся. По просеку медленно плыла
черная машина, похожая на давешнюю "мерседесину", которая вознамерилась
утром задавить Ильина. И состояние дурмана вернулось. Ильин стоял как
приклеенный к асфальту, не мог сдвинуться, хотя требовалось бежать,
нестись, мчаться...
- Поздно, - констатировал Ангел.
"Мерседесина" мягко притормозила около Ильина, чуть ноги ему не
отдавила, открылась задняя дверца, и все та же Мальвина позвала из
темноты:
- Садитесь, майн фюрер. Я же обещала вас _повести_...
ВЕРСИЯ
Немцы, когда победили СССР, все-таки начали, по дрянной своей привычке,
кое-что уничтожать. Кремль, слава Богу, дотумкали оставить, несмотря на
прежние обещания Адольфа. Вообще, здания в Москве особо не трогали, хотя
поначалу да с радости заорали многие здорово - следуя дурному примеру
Бонапарта. Памятники, правда, поскидывали. Минину и Пожарскому. Гранитный
исторический член в память революционеров всех времен и народов - в
Александровском саду. Мухинских "чучел" - у ВСХВ. И так далее, всего
списка Ильин не помнил, да и не знал многого из того списка. Но
назначенный Гитлером временный военный комендант Москвы, при котором вся
эта вакханалия раскрутилась, поначалу ее не останавливал - ну надо же
победителям покуражиться, погулять! - но и не поощрял особо. К слову, он
довольно быстро, за месяц всего, навел в Москве относительный порядок,
своих соотечественников приструнил, да и Берлин уже не приказывал топить
первопрестольную в новообразованном море: немцы всегда хозяевами были. Так
вот этот комендант, фон Грок его фамилия, скинутые с постаментов памятники
свозил... куда бы вы думали?.. в Донской монастырь, где и складировал их
рядом с грустным Гоголем, фрагментами Триумфальной арки и храма Христа
Спасителя... И опять-таки к слову: не зря складировал. Минин с Пожарским
вернулись на Красную площадь в пятьдесят пятом, там и стоят, где стояли.
Триумфальная арка нашла законное место у Смоленского вокзала, бывшего
Белорусского, а грустный Гоголь сел в истоке бульвара своего имени.
"Чучелы" и революционный член на места не возвратились, так и остались в
Донском, не мешая ни похоронам, ни церковной службе. Ужились.
Но что немцы каленым железом выжигали - книги.
Горький, Шолохов, Фадеев, Серафимович, Островский, Гладков, Катаев...
Даже партийного графа Толстого не пожалели. Первые дни оккупации были
освещены кострами из книг, как в приснопамятные дни в самой Германии.
Книги жгли на Лубянке и в фонтане перед Большим театром. Жгли по спискам и
без списка - что под руку попадется. Но начали, конечно же, с Ленина.
Но вот странность! Жгли основоположников сладострастно, грели зимнюю
Москву истово. Гражданам под страхом всяческих кар надлежало волочь из
домашних библиотек в огонь все книги по утвержденным спискам. И ведь
волокли, кидали в костры, а потом хвастались друг перед другом - кто
сколько. Были и те, кто прятал любимые книги. Их, прячущих, выдавали
соседи, а то и родственники: стукачество, насажденное гебе, легко
прижилось и в дни оккупации. Но многие все же сохранили кое-что. Потом,
когда пожарный синдром несколько поутих, и позже, когда Россия стала
самостоятельной, это "кое-что" всплыло и в домах, и в букинистических
лавках, и Ильин встречал в своих книжных странствиях по Москве то "Тихий
Дон", то "Хождение по мукам", то "Белеет парус одинокий". Что-то из этого,
сожженного, но, как оказалось, не сгоревшего, даже переиздаваться начало -
уже в шестидесятых, в начале. Кое-что, большинство, так и сгинуло. А вот
Булгакова не жгли - за неимением оного в типографском виде. Он и
возродился легко: "Мастер и Маргарита" пришли к русскому читателю в
пятьдесят седьмом, Ильин купил себе это самое первое издание в книжной
лавке на Арбате.
Что же до основоположников, то даже имена их оккупанты постарались
стереть не только из истории, но и из памяти.
Сталин и его Политбюро скрылись из Москвы накануне сдачи города, немцы
их искали с остервенением, но так и не нашли. Более того - и это казалось
Ильину фантастичным, необъяснимым! - скрывшись из Москвы, они больше нигде
не возникли вновь, ни намеком даже. И из ЮАР о них ни слова не пришло.
Были версии. Первая: во время бегства всех их накрыли бомбой или снарядом
- в поезде ли, в автомобилях ли, на чем они там драпали. Накрыли и не
узнали, кого накрыли. Вторая: им удалось переправиться в Китай к
гоминьдановцам, а оттуда они все-таки ушли в ЮАР, а там - пластические
операции, то да се - ну, как фашисты в Южной Америке в прежней жизни
Ильина. Сравнение ему и принадлежало. Обе версии были вполне допустимы, но
ни одна не нашла фактического подтверждения. Оставался факт: были люди -
нет людей. Но вот над именами их и над трудами немцы поизгалялись вволю,
все подчистую спалили, а за упоминание Сталина даже в частных разговорах
людей волокли сначала в гестапо, а позже в гебе. И по сей день имя Сталина
в России - черно. В энциклопедии, смотрел Ильин, несколько строк:
тиран-параноик эпохи тоталитарного социализма, родился тогда-то, умер -
прочерк. А вот Ленин нет-нет да и возникает нынче.
Ильин вместе, конечно, с автором погорячились, утвердив, будто новая
маска Ильину никому, кроме неореволюционеров, в Москве не известна.
Подробности - высказывания, цитаты, полные тексты книг и статей - да,
неизвестны: кто нынче в здравом уме станет заглядывать в мертвые прописи
минувших дней? Кроме, естественно, специалистов - историков или
политологов. Но все же сожженный Ленин, аки феникс-птица, из праха возник
для памятливого русского народа. Фамилия на слуху. Кого ни спроси - скажут
пару слов о бывшем вожде. В гимназиях, в лицеях его не проходят, но
поминают к месту, к случаю. А то и старую фотку покажут, чтоб ученички
знали, от кого их избавила доблестная немецкая армия. В той же
энциклопедии, вышедшей в недавние годы, в восьмидесятые уже, о Ленине -
целая статья, удостоился. И хоть поливают Лукича, но вежливо, отдавая, так
сказать, посмертные почести Личности с большой буквы.
Демократия! А что? В истории самой Германии тоже полно было всяких
персонажей, а ведь никого не забыли. Чем мы-то хуже?..
И не случайно - сначала среди стариков, а потом и молодежь увлеклась! -
в России начали возникать тайные общества ленинистов. Вот ведь и кое-какие
труды сохранились, хотя и жгли их вроде бы подчистую. Вот ведь и
фотографии старые выплывали то там, то тут. Смотришь - на ветровом стекле
автобуса или мощного трака "вольво" улыбается Лукич хитренько: мол, жив
курилка. А когда Россия стала Россией, когда промышленность поднялась,
когда границы открылись и пошли торговля - раз, туризм - два, культурные
всякие взаимообмены, тут и поплыли в Россию книжечки не только Ленина, но
и Троцкого, и Бухарина, и Зиновьева. Там-то, за бугром, их никто не жег -
в Англии, например, или в Штатах.
Другое дело, что имя Ленина было в России вроде как не очень приличным,
что ли. И если упоминалось в каких-либо официозах, то непременно в
негативном смысле. В последние годы, когда южноафриканский социализм начал
прорываться за скудные пределы пустыни Калахари, имя бывшего вождя
мирового пролетариата вновь оказалось на слуху у этого пролетариата. И не
только у него. Уже не только тайно, но кое-где и явно. Однако официозная
Россия открещивалась от вождя, как и после войны. Оно и понятно: откуда у
нас свои пророки!..
Но пророки на то и пророки, чтоб существовать вопреки любым идеологиям.
Помните поговорку про запретный плод? То-то и оно. Да и слишком яркой -
пусть для большинства черной, но все ж яркой, как сие цветовое утверждение
ни парадоксально! - личностью в мировой истории был Ленин, чтобы
вычеркнуть его из оной. Вон в прежней жизни Ильина московские
постперестроечные издатели даже "Майн кампф" Гитлера перевели и издали,
Ильин ее до катастрофы успел купить, но не успел прочитать. Так и в
нынешней его жизни махонькие коммерческие издательства, то возникающие, то
умирающие от безденежья, начали потихоньку издавать Лукича. Как там
говорилось: Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить...
ФАКТ
Ильин политику терпеть не мог. В былой жизни, как и весь советский
народ, его сильно достали народные депутаты всех уровней, видеть их на
экране "тиви" не мог, зверел. А также митинги, демонстрации, всякие
выборы-перевыборы, флаги красные, трехцветные, андреевские et cetera -
тоже не мог ни видеть, ни слышать. Тем более - участвовать.
Здесь, в этой России, политики тоже хватало, но шла она как-то мимо
народа, сама по себе. Шла и шла. Кто очень хотел, тот интересовался, кто
избегал - милости просим. Когда приближались выборы, агитационная кампания
вырывалась на улицы, иногда - на телеэкран, обязательно - в газеты. Но
улицы этой кампании отдавались определенные - Тверская, Манежная площадь,
часть Садового кольца от Крымского моста до Смоленской площади, до
"высотки" МИДа, которая, как ни странно, и здесь была достроена после
войны - на предвоенных фундаментах. И в ней по-прежнему - к вящему
удивлению Ильина - обитала российская дипломатия. Впрочем, это - не
единственный повод для удивления Ильина, таких поводов в Москве оказалось
- сотни. О них здесь уже писано... А мы о чем? А мы об улицах для
демонстраций и митингов. Да что о них распространяться: только
вышеперечисленные. За их пределы - ни-ни! Иначе сразу - полиция, судебное
преследование, гигантские штрафы с устроителей. Вот и получается: не
ходишь, не ездишь по этим улицам - любая выборная кампания рулит мимо
тебя. Плюс к тому: на "тиви" - двенадцать программ, а не пять, а газеты
хоть и уделяют подобным кампаниям местечко, но - на одной полосе, а полос
в газетах - не меньше сорока восьми. С учетом рекламных. Читай - не хочу,
а не хочешь - не читай. Так что в здешней действительности Ильину легко
было не интересоваться политикой. Как и легко было интересоваться
послевоенной историей, о чем уже говорилось.
Но, интересуясь оной, Ильин в первую очередь листал старые газеты и
волей-неволей отмечал про себя - внимание у него было прежним, летчицким,
острым, - как отовсюду исчезнувший в первые послевоенные годы Ленин стал
помаленьку-помаленьку появляться в разных газетных контекстах. То недобрым
словом помянут его "Материализм и эмпириокритицизм" или еще какую работу,
то набросятся за разгон Учредительного собрания, то зверски бьют за
пристрастие к террору и экспроприацию церковных ценностей. Так и в Той
жизни, застал Ильин, к Ленину подбирались не сразу, исподволь,
набрасываясь сначала на очевидные проколы, а то и преступления вождя. Но,
заметим, в Той жизни никто книги Ленина не сжигал, разве что из основных
фондов библиотек их полегоньку перевели в запасники.
Почему Ильин стал следить за ненавязчивой реанимацией Ленина? Во всяком
случае, не потому, что он страстно его любил! Как уже отмечалось,
единственная заученная им цитата из творений вождя революции носила не
канонический, а скорее пародийный характер. Нет, конечно же, Ильин
проходил в училище, а потом и в академии марксизм-ленинизм, сдавал
экзамены, занимался в армии так называемым политсамообразованием. Но
"проходить" и "сдавать" в родной совдержаве никогда не значило "учить" и
"знать". Ни фига он не знал, Ильин наш высокообразованный. Просто Ленин -
как бы кому сие было ни по душе! - тоже стал для потерявшегося во времени
новоявленного Каспара Хаузера своеобразной ниточкой в прошлое, тонкой
ниточкой, но именно из таких тонких и составлялась для Ильина та
путеводная, ариаднина, которая позволяла держаться за нее и
ориентироваться в чужом совсем мире. В чужом-то чужом, а все ж родном.
Извините за излишнюю красивость "штиля".
Но красивость красивостью, а как бы он выжил здесь, как бы окончательно
не сошел с ума, с катушек, с фундамента (с чего еще?), если бы не эти
ниточки, не эти милые сердцу приметы! И цирк на Цветном, и семь "высоток",
все же доведенных до занебесного ума практичными немцами, склонными к тому
же к имперским излишествам (тут у Сталина с Гитлером много общего
было...), и гастроном на Смоленке, превратившийся в продуктовый
суперладен, и даже "чучела" из-под ВСХВ-ВДНХ, мирно раскорячившиеся в
Донском, и сама выставка, так и оставшаяся выставкой, куда раз в год
теперь приезжали купцы со всего света, демонстрировали товары и
технологии, торговали и торговались - выставка называлась Московской
ярмаркой и имела кое-какой вес в Европейском Сообществе. И еще, повторим,
сотни подобных примет-ниточек. В том числе и Ленин. Да и чего кривить
душой: Ильин с детства воспитывался на поклонении вождю мирового
пролетариата, особо не поклонялся, конечно, иронически относился к любому
культу, родители так воспитали, но и к перестроенным газетно-журнальным
разоблачениям сердцем не припадал. Мели, Емеля... А Ленин... Что ж, был
такой дедушка со святочных фоток. В Той жизни был и в Этой объявился.
Спасибо ему за память.
ДЕЙСТВИЕ
Вот и все, отстранение, как не о реальном, подумал Ильин. Темное и
теплое нутро машины надвинулось, дохнуло мягким запахом дорогого парфюма.
Ильин на миг почувствовал себя библейским Ионой, которому еще только
предстояло нырнуть в известное чрево. А нырять не хотелось очень.
- Бежать некуда, - предупредил его желание Ангел. Ильин оглянулся.
Невесть откуда телетранспортировавшиеся Арлекин и Тарталья стояли за
спиной, нагло поигрывали карнавальными пестрыми жезлами, которыми, не
исключено, легко было, тюкнув по кумполу, вырубить клиента из
действительности. Может, то дубинки полицейские были, а не жезлы никакие,
может, они только покрашены были в полоску и крапинку... Ильин проверять
не стал. Голова начала тупо гудеть, виски сдавило. Ильин больно потер их
пальцами - не отпускало.
- Да ладно тебе, - раздраженно сказал Ангел. - Чего тянуть? Садись.
Волк не выдаст, свинья не съест...
Не уточнил, кто есть кто.
Ильин, выдохнув, нырнул в салон "мерседесины", дверь за ним мягко
хлопнула, и машина рванулась от тротуара, полетела по еле освещенному
фонарями длинному Поперечному просеку, полетела в ночь, полетела в
неизвестность, в никуда, в бред.
Впрочем, в бред лететь далеко не надо было. Бред наличествовал везде,
где появлялся Ильин. И в машине он начался сразу, бред обрыдлый.
- Куда бы вы хотели поехать, майн фюрер? - ласково спросила Мальвина.
Она сидела рядом на заднем сиденье, еле видная в темноте салона, только
горели в ее волосах как-то очень хитро спрятанные светляки. Мода такая
возникла нынче у богатых московских дам: подсвечивать изнутри круто
взбитые прически. Ильин не впервые видел это довольно занятное украшение,
живьем видел, в "телеящике" видел, пригляделся уже и только любопытствовал
праздно: где же это они батарейки прячут? Никак в ухе? Или в клипсе?..
- Какой я вам фюрер? - склочно спросил он. - Ильин я.
- Как посмотреть, - философски заметила светящаяся Мальвина. - По сути,
может, и Ильин, да только по форме - типичный фюрер, то есть вождь. Вы же
себя, свою маску, в зеркале узнали? Ведь узнали, да? Не отпирайтесь, майн
фюрер...
- Узнал, чего ж не узнать. Видал портретики...
- А где же вы их видали?
- А на ветровых стеклах у дальнобойщиков, - как мог, ехидно сказал
Ильин. - А у автобусников видал. А в переходе на Страстной площади видал,
их там мальчишки за рупь штуку толкают... Продолжать?
- Достаточно, - удовлетворилась Мальвина. - Раз узнали, то зачем
задаете глупые вопросы? Сейчас вы - вождь мирового пролетариата, вы -
маска, как и мои девочки, только маска с намеком.
- С каким?
- Форма, майн либер фюрер, должна хоть в малом отвечать содержанию.
Ваша маска - намек на вашу суть.
- Что за чушь?
- Почему чушь? Помните вопрос в карнавальной толпе?.. Не молчите, не
притворяйтесь, все вы прекрасно помните. Он вас ошеломил, тот вопрос. Вы,
наверно, решили, что ослышались. Нет, не ослышались. Вас и вправду
спросили о самолете в озере.
- Кто спросил? О каком самолете? - Ильин уже играл в несознанку, лепил
горбатого с явными профессионалами, так что ж ему игру зря ломать...
Ах, как плавно летела машина - ну чистый самолет!
- Майн фюрер, не надо вешать мне лапшу на уши, - эдак приблатненно,
эдак по-тинейджерски, хотя и чарующим голосом, сказала Мальвина. - Мы же
все знаем, а спрашиваем лишь для того, чтоб вы могли облегчить душу
покаянием.
- Во завернула! - изумился Ангел. - Это значит надо покаяться, раз ты в
озеро гробанулся... Ну покайся, покайся...
Ильин заметил: впереди, на переднем сиденье, рядом с шофером возвышался
башенного вида мужик, сильно смахивающий на Шварценеггера из ревподполья.
Но это уж совсем было бы странно! Как говорила покойная бабушка Ильина,
"не одна рыжая кобыла на свете". Шварценеггер - в подполье, а в
"мерседесине" - телохранитель Мальвины, бодигард, лейб-вахтер, не
исключено - агент гебе. Не все же ей с бабами-то ходить, хоть они у нее и
накачанные... Бодигард даже головы ни разу не повернул, как сидел
истуканом, так и сидел. А шофер, напротив, все норовил на Ильина в
зеркальце заднего вида глянуть, Ильин то и дело ловил его любопытствующий
взгляд - когда пролетающие мимо фонари отражались в том зеркальце. Не знал
его Ильин раньше, не видел никогда.
И куда это они его везли? Куда это мчалась одинаково надежнейшая во
всех подпространствах автомашина?
- Куда это мы едем? - спросил Ангел.
Боковые стекла машины были затемнены, Ильин, как ни старался, не мог
разглядеть уличных примет. А в ветровое стекло ни черта видно не было:
трасса и трасса.
- Куда-то за город, - предположил Ильин.
- Не на расстрел ли? - предположил Ангел.
- Типун тебе в рот, - сказал Ильин.
- Ты становишься однообразным и примитивным, - осудил Ангел. - И к тому
же у меня нет рта... А ты кайся, фюрер кайся, а то Мальвина заждалась.
- Каяться мне не в чем, - сказал Ильин Ангелу и Мальвине одновременно.
- Да и не в церкви. А вот коли вы все сами знаете, так, может, поделитесь
всеведением, а?
- Хорошо, - неожиданно согласилась Мальвина. - Слушайте... Мы знаем,
что вы...
И тут внезапно прорезался башенный лейб-вахтер.
- Стоп! - рыкнул он, не оборачиваясь. - Не время и не место.
И Мальвина заткнулась.
И только шофер хихикнул гадко и подмигнул Ильину в зеркальце. Фонари
мелькали с бешеной частотой, "мерседесина" явно превышала дозволенную в
черте города скорость восемьдесят кэмэ в час. Да и трассовую тоже
превышала, поскольку под Москвой, знал Ильин, дозволялось развивать не
более ста десяти.
- Ты прав, мы за городом, - согласился Ангел. Ильин не стал отвечать,
поскольку сам о том догадался. Ехали оставшийся путь - молчали, как в
гробу. Даже Ангел притих. Лишь все чаще били в глаза фары встречных машин,
из чего Ильин сделал несложный вывод о том, что они приближаются к
какому-то населенному пункту. Времени прошло, он отметил, не более
получаса. Он в Этой жизни легко определял время, как будто после аварии и
амнезии к нему в башку кто-то встроил электронные часы. Полчаса от
Сокольников за город - это куда они могли доехать? До какого такого
пункта? Скорость была явно под двести, город проскочили быстро: вечер,
холодно, движение негустое... Какое шоссе?.. Не Ярославское, нет, там до
Сергеева Посада никаких больших наспунктов нет, а за полчаса до Посада -
вряд ли... На Дмитров, там, кажется, гебешная школа есть, если молва не
врет?.. Или это петербургский тракт?..
А машина вдруг свернула с трассы на совсем почти темную дорогу, шофер
сбросил скорость, поехал медленно и минуты через две остановился у глухих
ворот. Посигналил коротко. Створки ворот поползли в разные стороны, из
темноты шагнул полицейский с автоматом на груди, посветил фонариком на
передний номер машины. Отдал честь и отступил. Шофер газанул, под колесами
захрустел гравий, из темноты выплыли стена и подъезд с бетонным козырьком.
- Приехали, - нарушила Мальвина обет молчания. - Выходим, майн фюрер,
конечная станция. Буквально.
Пока все прытко вылезали из "мерседесины", ноги разминали, спины
распрямляли, ноздри просвистывали, костями похрустывали. Ангел злобно
комментировал Мальвинино "буквально":
- Приехали с орехами. Станция "Пытошная", переход на станцию
"Дыба-раздельная". Осторожно, двери открываются и закрываются навсегда...
Слышь, Ильин, я не хочу навсегда. Чего скажешь, если я тебя сейчас покину?
- Покинь, - кротко отвечал Ильин. - Только что ты без меня делать
станешь? Ты - это я. И наоборот.
- Наоборот - вряд ли, - веско сказал Ангел. - Я - Ангел, существо
возвышенное, а ты - дурак убогий.
А между тем все минус шофер, который остался с любимым авто, вошли в
подъезд. Оный быстро был открыт Лейбвахтером Бодигардовичем
Телохранителевым с помощью специальной кодовой пластины, похожей на
кредитную карту "Америкен экспресс". Л.Б.Т. сунул "Экспресс" в электронную
щель, и дверь, мягко щелкнув, поехала в сторону, как давеча - ворота. В
фойе имела место стойка, как в баре, за коей сидел другой Л.Б.Т. и смотрел
в телевизор процесс вхождения гостей в здание. Ильин в телевизоре выглядел
по-домашнему знакомо и оттого приятно, будто покойный артист Щукин в
дилогии о Лукиче.
- Кого это вы привели? - удивился Л.Б.Т.-бис, не отрывая взгляда от
телевизора. - Никак артиста поймали?
- Его, - хохотнул Л.Б.Т.-премьер, проходя мимо стойки и швыряя на ее
полированную поверхность металлический руль с профилем первого президента.
- Одно пиво, битте...
И Л.Б.Т.-бис мгновенно и ловко поймал рупь в подставленную ладонь,
куснул его, спрятал в карман форменной рубахи и тут же выставил на стойку
запотевший флакон "Карлсберга".
Л.Б.Т.-премьер столь же ловко схватил флакон и на ходу присосался к
нему, вкусно булькая.
- Прекратите цирк, - сердито сказала Мальвина. - Нас, вероятно, ждут?
- Так точно-с, - вскочил Л.Б.Т.-бис, вытягиваясь по команде "смирно",
из чего Ильин сделал вывод, что Мальвина здесь - тот еще фрукт. - Все
собрались в "голубом" зале, ждут-с...
- Чего ты идешь, как кот на кастрацию? - возмутился Ангел. -
Взбунтуйся.
Ильин пошарил в кармане и тоже выбросил на стойку металлический рупь,
но - с профилем поэта Гейне.
- И мне пива, - заявил он. - Я пить хочу, и меня, - подчеркнул: - меня!
- никто в вашем клоповнике не ждет. И вообще, я устал.
Тут сразу случилась немая сцена из "Ревизора", тут сразу все застыли и
уставились на бунтаря, а Л.Б.Т.-бис, ошалев от такой наглости, достал
из-под стойки очередной "Карлсберг". Хотя и не отдал Ильину.
И в сей момент раздался знакомый Ильину голос:
- Василий, будьте любезны, дайте товарищу пива. Он пить хочет.
Догадались, кто это был, любезные читатели?..
Кто догадался - молодец! Конечно же, известный нам всем гебист Олег
Николаевич, оставленный Ильиным в разрушенном ресторане "Максим", что на
Тверской у площади Скобелева.
И Л.Б.Т.-бис по имени Василий зачарованно протянул Ильину бутылку
датского пива.
Немая сцена подошла к концу. Все ожили, задвигались, потянулись к Олегу
Николаевичу, большому начальнику, который стоял в дверях некоего
помещения, а за дверями просматривалось что-то голубое-голубое. Не
исключено, помянутый выше зал.
А Ильин к гебисту не пошел. Ильин взял пиво и, подпрыгнув, сел на
стойку, болтая ногами и попивая ледяной напиток прямо из горла. Как у себя
в полуподвале.
- Не расслабляйся, - на всякий случай предупредил Ангел. - Ты
что-нибудь понимаешь?
- Я давно перестал что-нибудь понимать. Я не понимаю, что от меня все
хотят. Я не понимаю, почему они со мной носятся весь день. Я не понимаю,
зачем эта Мата Хари меня гримировала. Я ничего не понимаю, Ангел. И
знаешь, что самое смешное?.. Я и не желаю ничего понимать. Я действительно
устал.
- Проголодался, что ли? - посочувствовал Ангел.
- Да не в том дело! Хотя проголодался... Я устал от идиотизма. Заметь:
все, что происходит со мной с самого утра, нелогично. А ты можешь
упрекнуть гебе в отсутствии логики?
- Какое гебе?
- Да любое! То, что было до войны. То, которое при Бровастом сражалось
с дисами. То, которое пасет меня в Этой жизни. Гебе есть гебе. Контора!
Солидняк. А эти - клоуны, маски, комедия дель арте. И согласись, Ангелуша,
она началась не в "Лорелее", нет. Она началась в миг, когда сумасшедшая
"мерседесина" хотела меня сбить на Большом Каменном мосту. Это был пролог.
Интерлюдия. Раус. А потом случился первый акт: котельная, психушка, взрыв
в "Максиме". А потом - второй: гонка на "фольксе", буффонадные коммуняки с
Пресни... И третий: "Лорелея", гримерная, Карнавал... И что проходит
красной нитью через весь фарс, а, кореш?
- То, что тебе никак пожрать не удается.
- Нет, Ангел, ты не Константин Сергеевич. И даже не мой двойной
знакомец Табаков... Красная нить - тайна, которую знают все, но делают
вид, что безумно хотят узнать ее у меня.
- Ты считаешь?.. - Он не договорил.
Да и зачем: то, чего Ангел недоговаривал, Ильин и без подсказки знал.
- Считаю. Тайна эта никому на фиг не нужна.
- А ты нужен?..
- В том-то и вопрос, Ангел, в том-то и суть, хранитель.
- Значит, впереди нас ждет эпилог, так?
- Похоже на то.
- Тогда не стоит сидеть бревно бревном. Допивай пиво и рули к финалу.
Как думаешь: он счастливым будет?
- Счастливых финалов гебе не признает. Это исторический факт или, если
хочешь, примета жанра.
- Комедии дель арте?
- А что есть жизнь, если не комедия дель арте?
- Ты высокопарен, как жираф. - Ангел весьма чувствителен был к фальши,
терпеть ее не мог, понижал все взвивания и парения склонного к высокому
штилю Ильина. Так ведь понятно: бывший летчик, высотник, заоблачник. Родня
ангелам. - Жизнь есть жизнь, Ильин, и ничего больше. Прекрати
выпендриваться и иди в зало. Чем скорее начнем, тем скорее кончим.
Он был прав, как всегда. Ильин допил пиво, поставил бутылку на стойку,
спрыгнул и пошел к дверям, за которыми скрылись и Мальвина, и
Л.Б.Т.-премьер, лишь Олег Николаевич терпеливо ждал дорогого гостя. Он
подхватил Ильина под локоток и ввел его в "голубой" зал, который оказался
и впрямь голубым: стены его затянуты были небесного колера шелком, с
потолка приглушенно светили люстры с голубыми плафонами. В зале
классической буквой "Т" стоял стол (или два стола?), за ножкой буквы
сидели неясные в голубой полутьме персонажи, а Олег Николаевич повел
Ильина к перекладинке, к президиуму, где и подвинул ему кресло, обитое
голубым шелком. Или штофом. Ильин плохо разбирался в мануфактуре.
Ильин сел, и Олег Николаевич сел рядом, в соседнее кресло.
- Вот тебе и на! - ошалело сказал Ангел.
Было от чего ошалеть.
Ильин смотрел на сидящих в зале и чувствовал, как сердце его быстро
превращалось в тугой и тяжелый шар, стремительно падало вниз, так уже
бывало, и смертельно хотелось пить, несмотря на только что выхлестанную
бутылку ледяного "Карлсберга". Больно было Ильину. Больно и тошно. Потому
что он знал всех, кто сидел за ножкой буквы "Т". Районный гебист, знакомый
хороший мужичок, к которому Ильин ходил отмечаться. Мальвинка, чьи волосы
очень гармонировали со стенами и креслами в зале. Лейбвахтер Бодигардович
Башенный, надежный Телохранителев, сильный человек. Революционер по кличке
Борода - в том же черном свитере а-ля артист Боярский, в Этой жизни
неведомый. Милейший владелец книжной лавки на Кузнецком мосту, частый
собеседник Ильина герр Лифлянд - и сейчас с каким-то раритетом, с какой-то
древней инкунабулой. И владелец дома, в котором Ильин обитал, сынок
коммунистического партайгеноссе, любезный капиталист, не велевший повышать
жильцу квартплату. И его домоправитель тоже рядышком сидел с видом
потревоженной невинности.
А у самой перекладинки буквы "Т", глаза в глаза с Ильиным, - Тит. Хотя
и не в глаза Ильину смотрел, корефан закадычный, спаситель,
кормилец-поилец, единственный в этой жизни близкий Ильину человек, а в
стол смотрел, в полированную ясеневую поверхность, в коей отражались
люстры, стены, головы, руки.
Автор чуть было не написал: и мысли. Но это было бы враньем: никакие
мысли нигде не отражались.
- Вот тебе и на! - совсем растерянно повторил Ангел.
ДЕЙСТВИЕ
- Тит, - растерянно спросил Ильин, - ты-то что здесь делаешь, Тит?
Тит поднял голову, глянул на Ильина. И не то чтобы какое-то сожаление
было в глазах лучшего кореша, не то чтобы раскаяние - мол, случайно
забежал, Ванюша, мол, унитаз в ентой конторе насквозь прохудился, мол, не
тушуйся, все тип-топ, я с тобой, - нет, в глазах лучшего кореша читалась
тусклая злость. Словно не пили они вместе тыщу лет, не выпили на двоих,
как минимум, железнодорожный состав с пивом, не гуляли вместе. Словно не
Тит и не Титова сестра выходили Ильина, вылечили, откормили. Словно не Тит
пристроил его и в котельную, и в полуподвал, словно не Тит пас друга, аки
агнца заблудшего и слабого. Нет, повторим, не Тит-корефан-собутыльник -
собабник-сочтототамеще сидел напротив и глядел в глаза Ильину, а другой
вовсе Тит - чужой человек.
И ведь все без слов стало ясно, а Ильин, зануда, зачем-то повторил свой
вопрос:
- Тит, корешок, что ты здесь делаешь? И на сей раз Тит ответил.
- А ты что? - вопросом на вопрос, да еще с той злостью, которая стыла в
нем, а вот и дали ей вырваться на волю. - Я-то хоть живу здесь, всю жизнь
живу. А ты как взялся ниоткуда, так и живешь никак. И ведь исчезнешь тоже
в никуда, ведь так, ведь верно?
- Куда исчезну? Зачем?
- Да откуда мне знать!.. Кто ты, парень, кто на самом деле?
- Не все ли равно, Тит? Я есть я. Сегодняшний. Ванька Ильин, тебе лучше
всех известный. Кому какая разница, кем я был до того, как ты меня из
говна вытащил?
- Врешь ты все, Ванька Ильин, есть разница. И что самое вонючее - ты
эту разницу знаешь. А мне, корефану, ни полсловечка, гад. Нацепил маску и
рад. Греет она тебя, что ли?
- Никакой маски я не цеплял.
- Не цеплял? А ты на себя в зеркало погляди?
- Кончай базар, - властно вмешался Ангел. - Ты что, не видишь, что ли?
Это ж не Тит. Или раньше не Тит был... Короче, не твой это Тит, и нечего с
ним пустые ля-ля разводить.
- Как нечего? Как нечего? - всполошился Ильин. Горько ему было. Больно.
Противно. - За что он меня ненавидит, за что, скажи, Ангел?
- А с чего ты взял, что он тебя ненавидит? Он, брат Ильин, себя
ненавидит. Или, точнее, тебя в себе. Ты - его совесть, брат Ильин, которая
исключительно нездорова и жмет его, давит, топчет. Плохо ему. Хуже, чем
тебе. Помнишь песенку: "Плохо спится стукачам по ночам..."?
- Сложно это все для нас, убогих, - поприбеднялся Ильин. - "Он во мне",
"Я в нем"... А попроще никак?
- А попроще - это твой дружбан Олег Николаевич. У него не совесть. У
него - долг... Так что не тяни на Тита, а пожалей его. Он тебя всерьез
жалел, отплати ему малостью. И заткнись на всякий пожарный...
Прав был Ангел. Стоило помолчать. И Ильин, как и велели, заткнулся.
Зато Олег Николаевич речь повел:
- Как вы понимаете, Иван Петрович, мы все собрались в этом отдаленном
от центров мировой культуры месте не случайно, отнюдь, отнюдь. Как вы
понимаете, Иван Петрович, мы все в той или иной степени причастны к вашей
судьбе и нам всем небезразлично, как она завершится...
Тут Ангел опять влез:
- Атас, Ильин, судьба завершается! Никак расстреливать собрались?..
Но Ильин на Ангеловы инсинуации не реагировал, Ильин ждал продолжения
речи Олега Николаевича, смутно все же надеясь, что она, речь то есть,
выведет его, Ильина, к до сих пор темной сути происходящего. Сориентирует
во времени и пространстве.
- Вот вы видите перед собой до боли знакомых людей, - разливался Олег
Николаевич. - Со всеми из них вы делились мыслями и чаяниями, а кое с кем
и трапезой. Все вам симпатичны, смею полагать, всем вы симпатичны.
Естественно, у вас возникает вопрос: неужто все эти симпатичные люди
стучали на вас в наше ведомство или, что еще ужаснее, были оным
приставлены к вам? Возникает или не возникает?
- Скажи, что возникает, - посоветовал Ангел.
- Не возникает, - не послушался Ангела Ильин. И объяснил: - Чего ему
возникать зря? И так все голому ежу понятно...
- А вот и нет! - не согласился Олег Николаевич. - Ничего вам не
понятно, вы страшно ошибаетесь. Эти достопочтенные люди - не вульгарные
стукачи и уж тем более не сотрудники гебе. Эдак вы всю Расею в гебе
запишете, а напрасно. Это при Сталине было - страна для гебе, а в
нормальных державах наоборот - гебе для страны. Служба. Другой вопрос - ее
цена, но это совсем другой вопрос, не станем отвлекаться... Не-ет,
драгоценный Иван Петрович, все здесь присутствующие и вправду искренне
симпатизировали вам, искренне общались с вами, а то что мы иной раз
задавали им пару-другую вопросов - сами, заметьте, задавали! - так при чем
здесь они? И вам мы вопросы задавали, и вы нам исправно отвечали. Честному
человеку скрывать нечего. Аксиома...
Повторил Ангелово словцо, как подслушал.
- Выходит, я честный? - зацепился Ильин.
- Конечно, - ни секунды не промедлил Олег Николаевич.
- А какого ж черта вы меня весь день донимаете неведомым мне самолетом?
Какого черта пасете меня, сводите с идиотами разных мастей, вон с этими,
например... - ткнул пальцем в Бороду. - Какого черта маску мне слепили
дурацкую?..
Ильин не играл, как не раз бывало, Ильин всерьез был обозлен, и больше
всего на свете ему хотелось, чтобы все происходящее оказалось мнимой
реальностью - мнимой реальностью в мнимой реальности! - каковой он иной
раз числил нынешнюю жизнь. Иной раз, иной раз... Иной раз ему казалось,
что он, истыканный иголками из-под капельниц, обмотанный проводами и с
пластиковыми трубками в носу, лежит где-нибудь в Бурденко, в военном
госпитале на Яузе, лежит и бредит. Складно в общем-то бредит, реально.
После аварии, которая бесспорно имела и в прошлой реальности - в реальной,
пардон за тавтологию! - свое паскудное место. И если она, нынешняя,
набреженная (или набренденная?..) реальность была все-таки зримо реальной
(опять пардон...), то сегодняшняя - с гебешной дьяволиадой - мало
напоминала жизнь. Скорее, дурной театр.
- Давай-давай, - поддержал его Ангел, - наступай, дави их, гадов,
велики...
