Сергей Абрамов. Тихий ангел пролетел
страница №3
...ании и даже не в Америке.- На Марсе он, что ли, сделан? Или, может, в Южной Африке?
- А-а-а! - надрывно завыл Ангел, и Ильин всерьез взволновался. Похоже,
вышла промашка. Похоже, исправлять ее поздно. Ангел всегда выл, когда было
поздно, когда он. Ангел, не успевал заткнуть рот Ильину. - Фигец котенку.
- Ангел оборвал фермату и деловито сообщил: - Сам подставился, сам и
выбирайся.
- В самую точку! - торжествующе сказал Олег Николаевич. - Именно в
Южной Африке. Скорее всего в Южной Африке. Иначе почему он маркирован
знаком конструкторского бюро Микояна? А? Как вы сей факт объясните, Иван
Петрович?
- А никак, - заявил малость припупевший Ильин. - Никак не объясню.
Да и как, в самом деле, мог он что-либо объяснить, если даже сам Ангел
воскликнул ошарашенно:
- Вот тебе и раз! Кто ж знал, что Артем Иваныч и в Этой жизни выберет
социализм?
Самолет, на котором Ильин чего-то там прорвал в пространстве-времени и
сверзился в Черную лужу, и впрямь сделан был в знаменитом бюро Героя и
лауреата Микояна Артема Ивановича, сделан был его наследниками и
учениками, поскольку сам конструктор в Той жизни почил в бозе аж в
семидесятом, Ильин его уж и не застал.
А в Этой тоже почил? Или не почил?..
- Знал бы, где упасть, соломки подстелил бы, - оригинально заявил Ильин
Ангелу. - Чего будем делать? Уйдем в несознанку?
- Из любой ситуации, даже самой безвыходной... - наставительно начал
Ангел, но закончить тоже оригинальную мысль не успел.
С тяжким грохотом раскололось задымленное оконное стекло, осколки
посыпались на пол, на столы, прямо в супы, жульены и иные герихты, в
бокалы и стаканы, на головы вкушающих, на плечи и за шивороты, за
декольте, на брюки и на юбки, и вот уже кто-то крикнул от боли, а кто-то
от страха, и вот уже чья-то кровь красиво обагрила накрахмаленную
скатерть, и боковым зрением Ильин поймал какое-то скоростное движение в
ресторанном пространстве-времени, будто рассек его немедленный самолет
конструкции Героя и лауреата.
Но то был не самолет.
- Ложись! - гаркнул Ангел.
И Ильин бросился на пол, на осколки, подобрал под себя колени и закрыл
голову руками.
Тут как раз раздался взрыв.
Ильин естественно и вмиг исчез из Этой жизни, но в Ту, к сожалению, не
попал, а через малое мгновение вернулся назад, в ресторан, и увидел
разбитое окно, перевернутые столы, панически орущих мужчин и женщин,
развороченный взрывом паркет. А еще он увидел Олега Николаевича, неудобно,
с подвернутой ногой, лежащего поодаль и, по-видимому, тоже исчезнувшего из
Этой жизни. На время исчезнувшего или навсегда - Ильин проверить не успел.
Сверху, может быть даже с неба, стремительно падал какой-то блестящий
неопознанный объект. Ильин понял, что бомбежка не Закончилась, только и
смог резко откатиться в сторону. Объект бухнулся рядом, но не взорвался, а
из него плеснулась черная страшная начинка, мгновенно и больно обожгла
щеку. "Кислота!" - панически подумал Ильин. "Размечтался", - ернически
подумал Ангел. И Ильин увидел рядом мельхиоровый кофейник, вокруг которого
разливалась горячая густая жижица. Стало смешно, но щека горела. Откуда-то
издалека слышались сирены то ли полиции, то ли пожарных машин, они
явственно приближались, и Ангел, совсем от взрыва не пострадавший, не
преминул вставить свое:
- Так я не закончил. Из любой ситуации, даже самой безвыходной, умный
человек всегда найдет один-два выхода. Два есть: окно и дверь. Вали
отсюда, пока можно.
- Куда? - спросил Ильин.
- Куда глаза глядят, - философски заметил Ангел. И Ильин недрогнувшей
ногой перешагнул через несчастного гебиста и пошел к одному из двух
выходов. Почему не к оконному пролому, который был куда ближе? Да потому,
что, зорко увидел Ильин, к пролому через Тверскую неслись давешние крутые
качки, а в гардеробе висела куртка Ильина, а идти куда глаза глядят без
теплой одежды было вредно для здоровья.
- Помнишь, о чем я утром предупреждал? - скромно спросил Ангел. - О
том, что ошпаришься. Вот и ошпарился, поздравляю.
ВЕРСИЯ
Пришла пора поговорить о той малопонятной роли, которую играет в жизни
этой России (вообще) и в жизни _этого_ Ильина (в частности) серьезная
организация с несерьезным названием "гебе".
Хотя почему _этого_ Ильина? Россия - да, иная. Политика, экономика, быт
- все иное. Мир - не тот, к которому Ильин привык за почти сорок лет
нормальной (до мига с "МИГом") жизни. Но Ильин-то, Ильин, извините, тот же
самый! А что ему, высококлассному инженеру-испытателю, почему-то удобно
прикидываться здесь чуркой-слесарем - так это, опять же извините, его
личное дело. Его и, естественно, гебе...
Как ясно показывает история нашего века, любая диктатура может
держаться и тем более процветать, если опорой для нее служит либо сильная
армия, либо сильная партия. Причем партия, как опять-таки не скрывает
честная дама История, для диктатуры надежнее армии. Но ни диктатура
партии, ни диктатура армии (Личность внутри диктатуры подразумевается...)
не может существовать без системы тотального сыска, пронизывающей как
партию и армию, так и нацию в целом, не исключая старцев и младенцев. То
есть без вульгарного животного страха, который вселенский сыск, иначе -
подозрение всех и вся во всем, рождает у любого нормального гражданина, не
выдюжит никакая уважающая себя диктатура. Помянутая в скобках.
Личность, руководящая страной, партией, армией, должна вызывать у
народа любовь, круто замешенную на страхе. Причем страх этот не
обязательно должен быть страхом перед физической расправой. Куда
эффективнее страх перед потерей житейских благ! Так сказать, перед
отлучением от Общенародного Корыта. Создание такого Корыта - огромная
заслуга диктатуры в странах, где означенные блага зарабатываются не
трудом, не талантом, не подвигом даже, но - чинами. Чин гражданину дает
партия (или армия, коли диктатура - _военная_), сообразуясь с лояльностью
персоны, а уж лояльность определить не может никто, кроме как раз аппарата
сыска. Иными словами, в таких системах диктатура держит в руках и
воспроизводство житейских благ - по максимуму, на который способна, и их
распределение - по минимуму, который определен ею же для каждого чина.
Задачка из курса школьной алгебры: к некоему бассейну, то есть к Корыту,
подведены две трубы, в одну все вливается, из другой кое-что выливается.
Кому положено, тот котелок и подставит...
И вот вам закономерность. Как только диктатура переходит от системы
распределения по чинам к системе распределения по труду, то есть от
мнимого социализма к истинному, то постепенно сама слабеет, сдает позиции,
даже вырождается, ибо исчезает у людей страх потерять место у Корыта,
каждый сам себе лудит собственное корытце - по труду и по способностям, а
даже оставшийся страх перед физической расправой (тюрьма, психушка,
смертная казнь, наконец...), на коем продолжает стоять диктатура, весьма
абстрактен для индивида. Где она, психушка? Какая она, тюрьма? Кто их
видел?.. Известно: пока гром не грянет, индивид не перекрестится...
И постепенно служба тотального сыска, как бы она где ни называлась,
становится государством в государстве, с нею - несмотря на любую
демократию! - приходится считаться всем: и тем, кто правит, и тем, кем
правят. Эта служба, то есть государство в государстве, предельно замкнута,
закрыта от внешнего мира, живет по своим законам. И не дай бог кому-то
нарушить какой-либо! Если эта служба строилась десятилетиями, если
диктатура не жалела на нее ни средств, ни людей, если давала ей волю и
бережно отгораживала от официальных законов, то пусть диктатура сдохнет -
сыск останется жить! Он будет жить _самоцельно_. Он изо всех сил будет
притворяться _нужным_. И юная доверчивая демократия поверит ему, потому
что трудно не верить тому, кто изо всех сил-и жутко искренне хочет тебя,
молодую и наивную, охранить от всяких врагов. Юная демократия с пеленок
усекла, что ее со всех сторон окружают несдавшиеся и затаившиеся враги,
юная демократия хочет, чтобы ее защищали - пусть даже старый и прожженный
сыскной аппарат, который к тому же для виду круто почистился. Говоря
казенно: освободился от элементов, скомпрометировавших святое дело сыска в
тяжкие годы диктатуры. Как тут не поверить! Ситуация, знакомая с детства:
Красная Шапочка и Серый Волк.
Юная демократия, конечно, дура...
А когда она окрепнет и поумнеет, она уже привыкнет к партнеру, да и он
привыкнет к ней, притрется к ее смешным лозунгам, станет, конечно,
осторожнее, на рожон почем зря не полезет, но и афишировать свои действия
по-прежнему не будет. А что он там делает - разве за всем углядишь! Тем
более что все официальные, демократической конституцией утвержденные
законы _внешне_ соблюдаются партнером, это он и при диктатуре умел делать
- _внешне_, дело нехитрое. А в пылу разных политических кампаний, до коих
дура демократия весьма охоча, такой партнер очень даже необходим: ничто
так не ценится в тесных коридорах любой власти, как знание людей. А кому
их лучше всего знать, как не службе сыска...
Другое дело, если речь идет о странах, где демократия не билась
насмерть с диктатурой, где и диктатуры не было, а коли была, то недолго и
не успела означенную службу сформировать и укрепить. Так ведь это - не о
Германии и не о России. В одной был Гитлер, НСДАП и гестапо. В другой -
Сталин, ВКП(б) и НКВД. Когда СССР капитулировал в сорок втором, умные
гестаповские начальники не стали ломать и корежить отлаженный энкаведешный
многотысячный аппарат, просто кого-то поначалу посадили, кого-то отпустили
в Африку (в Африке - гориллы, злые крокодилы стали их кусать, так те там
быстро-быстро свою службу сыска восстановили), а остальных -
профессионалов! - использовали по их прямому назначению. Да и тех, кого
посадили, попозже выпустили и тоже к делу пристроили. Ну, были они
социалистами, стали национал-социалистами - большая ли разница! Вывески
меняются - дело остается. А опыт энкаведе плюс опыт гестапо - такая
арифметическая сумма дорогого стоит! От нее откажутся только полные
идиоты, которых, к счастью, не было у власти ни в свободной Германии, ни в
еще более свободной России. Как, кстати, не было их и в руководстве Совсем
Свободных Соединенных Штатов Америки, где профессиональные защитники
демократии из эфбеэр вполне могли конкурировать с русскими и немецкими
коллегами. Что изо всех сил и делали.
Так что прав был гебист Олег Николаевич, не захотевший принять от
Ильина цитату из песни про бойцов невидимого фронта. Пусть "на первый
взгляд" их служба казалась ненужной в мире свободного, демократического,
плюралистического, гласного и перестроечного национал-социализма, но кто
же умный довольствуется _первым_ взглядом?..
ФАКТ
В Москве Тит лечил Ильина у экстрасенса. Ильин еще в деревне прилично
окреп и, хотя по-прежнему страдал головкой, по-прежнему влетал время от
времени в черные провалы памяти, когда не то что происхождения -
собственного имени не помнил, но вне означенных провалов чувствовал себя
хоть куда. Так уж счастливо случилось, что речь к нему вернулась в
последнюю очередь, практически уже в Москве, и не без помощи экстрасенса,
поэтому Ильин и хотел бы, да не мог выдать себя дурацкими вопросами типа:
"Где у вас тут ближайший военный аэродром?" или: "Как позвонить в Москву,
в Генштаб?" А вопросы эти просились с онемевшего языка, но вот вам милый
медицинский парадокс: немота - гарантия политической бдительности. Задай
их Ильин, где бы он сейчас был?.. Это только вслух и прилюдно так
считается, что в свободной России за инакомыслие не преследуют. За
инакомыслие, может, и не преследуют, но если сие инакомыслие выдает...
кого?.. шпиона, например, или кого?.. сумасшедшего, например, то для
первых существуют исправительные лагеря, а для вторых - уже известные
читателю психиатрические больницы.
В этом смысле Ильину, надо сказать, отменно повезло. Если курва фортуна
и завела его в дыру в пространстве-блин-времени, то в дальнейшем она вела
его (и себя) вполне пристойно. Сначала вернула Ильину сознание. Он стал
соображать, что жив, что лежит не у врагов (а где взять врагов в мирное
время?), что действие происходит в деревне, на какой-то фермерской базе
(термин военный), это не удивило его, потому что до катастрофы с "МИГом"
все газеты социалистической Родины славили приватизацию и фермерство,
полагая их панацеей от экономического бардака. Тит и его сестра, а также
ее домочадцы пахали (в буквальном и переносном смыслах) с рассвета и
дотемна, однако и за убогим приглядывали: кормили, поили, обтирали, а
здоровый Тит и до ветру носил. Руки-ноги двигались скверно, но глаза
видели, уши слышали, а в комнате, где лежал Ильин, имелся малоэкранный
телеящик "Блаупункт" и довольно мощный радиоприемник "Грюндиг", из коих
Ильин мало-помалу узнавал вещи для него фантастические (а для кого,
любопытно, они б реальными показались?..).
Нет смысла вдаваться сейчас в давно миновавшие психологические стрессы,
ошарашивавшие Ильина в те тяжкие дни, - что было, то было. И не понимал ни
фига сначала, а потом понимал, но не верил, не хотел, не мог верить, а
потом тыщу раз умирал оттого, что влезала в него эта безнадежная и упрямая
вера в реальность за окном, за экраном телевизора, да и как в нее, в
реальность, не поверить, когда она - реальность! Короче, проехали. А
проехав, начали смиряться. И привыкать. Тут как раз руки стали послушнее и
в них можно было вложить то книгу, то газету. Газет на ферме было вдосталь
- на любой вкус, поскольку вкусов хватало. Тит читал одно, сестра его -
другое, ее сыны вообще третье предпочитали. Информация. И посему первыми
словами однажды заговорившего Ильина были вполне уместные в любой
социальной системе: "Доброе утро!"
Утро, когда Ильин заговорил, было и впрямь добрым. Весна в Москве
гуляла зеленая, солнце с рассвета уже припекало, птицы пели, розы цвели, а
тут еще Ильин заговорил. Лепота! Тит сильно обрадовался, а экстрасенс,
пользовавший больного, загордился от зримого успеха своей темной науки.
Ильин, повторимся, заговорил так, как надо, потому что был уже, к горю
своему, готов осознанно и невесть на сколь долгий срок (выходило -
навечно!) начать веселенькую игру в красного героя Штирлица, у которого
злые люди отняли любимый Центр с любимым Юстасом - или кто там у него
начальствовал? Впрочем, если уж пошли литературные аллюзии, то тут-то и
стоит вспомнить фантастическую книжку про человека в высоком замке. Ильин
ее быстро вспомнил и тут же начал сравнивать _придуманное_ с _реальным_.
Кстати, он потом частенько хвалил себя за звериную осторожность,
рожденную первыми же телепрограммами новостей, потому что он ведь мог,
будучи немым, _письменно_ задать указанные выше оригинальные вопросы. А
здешнее гебе, как он впоследствии выяснил, любило письменные
доказательства, мягко заметим, нелояльности.
Но Ильин сказал: "Доброе утро!"
Больше он ничего сказать не мог - по его же рожденной в долгой лежке
легенде. Поэтому, когда обрадованные донельзя московские гебисты
припорхали в квартирку Тита (а кто их позвал? Да Тит и позвал! Не мог не
позвать: они аж с самого момента появления Ильина в деревне Боково
ножонками вокруг одра сучили: когда? когда? И вот - свершилось! Грех было
не позвать, а то бы они сами пришли и Титу два-три яйца повырывали бы),
когда примчались они на всех парах, то ничего толкового из заговорившего
подозреваемого не выудили. Он помнил себя лишь с того мгновения, когда
впервые осознал себя на пуховой перине в доме Титовой сестры. А что было
до того, не помнил. Извините.
И вот вам реальные плоды демократии. Что при Сталине, что при Гитлере
гебисты (или гестаповцы - не суть важно!) пытали бы беспамятного, иголки
бы под ногти загоняли, ребра ломали, упекли бы на сколько-то лет в дальние
холодные лагеря, а нынешние вежливые гебисты и пальцем больного не
тронули, потолкались около, потом время от времени вновь возникали, потом
выправили Ильину документы на то имя и ту фамилию, которые он сам себе
придумать захотел (Иван Ильин Петров сын - так он захотел, простое русское
сочетание, кто докажет, что это его настоящие позывные?), выдали паспорт,
страховку, прописали являться к районному офицеру гебе. Выжидали. Ну, об
этом здесь уже говорилось...
ВЕРСИЯ
Лежа на перине и глядя в телевизор, а позже - читая книги по местной
истории, столь отличной от той, которую Ильин столько лет зубрил в школе и
вузе, он пришел к нехитрому выводу. Почему постсоветская демократия, от
которой Ильин противу воли вырвался сквозь дыру в пространстве-времени,
так тяжко приживалась в его мире, в его эСэСэСэРе сначала, эСэНГэ позже и
в эРэФ потом? Так не хотела приживаться, сопротивлялась сверху и снизу,
слева и справа, все сворачивала то на славно пройденный
административно-командный путь, то на митинговую вольницу, то на
гражданские войны местного значения? Да потому, что экономика в его старом
мире была начисто, до фундамента, развалена десятилетиями правления
придуманной большевиками Системы. Имеется в виду Система так называемого
"социалистического ведения хозяйства", когда насквозь фальшивая, из
чьей-то грязной фиги высосанная рабская идеология диктует столь же рабской
экономике все и вся - от того, как резать гайку, до того, как сеять хлеб.
И, диктуя, на самом деле нимало не заботится ни о гайке, ни о хлебе, но
единственно - о неколебимой "верности идеологическим принципам".
Естественно, что "народным массам", покорно и в страхе блюдущим верность
этому монстру, уже не до прочной гайки и не до вкусного хлеба: лишь бы
сварганить поскорее и быть бы живу. Так это, так, потому что ни хорошо
сделанная гайка, ни вовремя выращенный хлебушек не перевесят в глазах
Хранителей Идеологии (аббревиатура: ХИ) даже малой неверности оной.
Кстати, за несделанную гайку - если ты громко и вовремя орешь идейно
выдержанные лозунги! - тебя не накажут, а, скорее, повысят по
идеологической линии. Выдвинут, блин, в ХИ! Так было, так есть, оттого ХИ
в покинутой Ильиным державе становились, как правило, крикуны и
бездельники. Работа, известное дело, вольготная, не пыльная. Поэтому на
кой хрен ее, гайку, делать? Проще орать громко: заметят. И отлично
заплатят: служение маме-идеологии ценится куда выше, нежели верность
падчерице-экономике... Вот и катилась падчерица под откос крутым накатом,
рушилось, сыпалось все в означенной державе, извините, конечно, за
гаечно-булочную примитивность рассуждении. А на разрушенном экономическом
фундаменте (воспользуемся еще некими строительными терминами: на плывунах,
на песке...) никакая демократия не удержится: рухнет. Потому что народ
хочет хлеба, а зрелища в виде митингов и съездов быстро надоедают.
Возникает ненависть к словоблудию на государственном уровне и острое
ожидание "сильной руки", которая болтливых и бездеятельных демократов
скрутит, выкинет, введет железную дисциплину и вскоре накормит, напоит,
оденет и обует народ. Только могучая эта, стальная даже рука должна иметь
место не при выхолощенном социализме, а при нормальной экономике - с
частной собственностью на все и вся, с конкуренцией, полной свободой
предпринимательства, с поощрением инициативы и тэ дэ и тэ пэ. Ублюдочная
идеология вселенского равенства меняется на идеологию (все-таки
идеологию!) предприимчивости, здоровой силы (есть такая идеология -
_силы_? Ильин не знал, но термин нравился...) - во всех ее проявлениях,
экономической не исключая. Вот тогда, обеспеченная "сильной рукой" (какой
рукой? Полуграмотный Сталин был единоликим диктатором, а за экономистом
Пиночетом стояла просто армия плюс армия сильных предпринимателей...) и
верной все же рукой, дисциплина (плюс страх, который, к слову, и должны
насаждать недреманные органы), круто добавленная к экономической,
производственной, торговой, научной и прочая и прочая инициативе (-вам),
сделает чудо: вытащит несчастную страну из векового слоя дерьма. Как это
произошло, например, в памятной Ильину Южной Корее. Как это произошло,
например, на некоммунистическом Тайване. Как это произошло, наконец, в
столь ненавистном всем бывшим соотечественникам Ильина, всем людям доброй
воли Чили под игом генерала Пиночета, о светском - экономическом,
повторим, образовании коего люди доброй воли даже и не слыхивали... А вот
когда не сдерживаемая идеологией экономика разовьется настолько, что
войдет в противоречие с диктатурой (читай: с "сильной рукой"), то она эту
диктатуру легко и естественно умнет. Отодвинет. Уничтожит. Как, к слову, в
Южной Корее. Как, к слову, в том же Чили. И тогда столь же естественно и
уже ко времени придет на руины диктатуры долгожданная демократия. Которой,
как уже говорилось, понадобятся недреманные органы. Зачем понадобятся? Да
затем, чтобы владеть информацией. Ибо владеющий информацией владеет
страной. А информация демократии нужна не меньше, чем диктатуре. Крепнет
она от такого владения, крепнет и расцветает, не сочтите за парадокс.
Так, по мнению Ильина, и произошло в России, побежденной гитлеровской
Германией. А что? Диктатура национал-социализма, сменившая диктатуру
просто социализма (читай: диктатуру пролетариата...), выпустила российскую
(и немецкую, кстати!) экономику из цепких объятий войны на мирный выпас.
Та и поперла, вестимо, ибо идеология национал-социализма отнюдь не
отрицала частную собственность, свободу предпринимательства, рост частных
же капиталов, инициативу и сметку, et cetera, а напротив, все это
поощряла. Российские люди, всегда умеющие и любящие отменно работать,
работали отменно. Поначалу не без привычного за минувшие два с половиной
ленинско-сталинских десятилетия страха, который вмиг не исчез, как не
исчезли, повторим, и не собирались исчезать органы, его "генерирующие", а
позже - рядом со страхом, вслед за страхом! - естественно возникла
адекватная труду отдача: деньги - раз, возможность их отоварить - два,
короче, так и не осуществленный коммунистами принцип социализма: каждому
по труду. И страх умер. Он стал _не нужен_. Маркс дураком не был, как не
были дураками люди, взявшие освобожденную от военной повинности экономику
в свои руки. Потенциально богатую страну можно и должно было превратить в
реально богатую. Они знали, как это сделать, в отличие от большевиков. Им
начхать было на любую идеологию - будь то коммунизм, будь то фашизм, будь
то удачно привитый к русскому гордому национальному древу
_национал_-социализм. Им лишь бы дело делать не мешали. А взращенная
большевиками госбезопасность (плюс опыт гестапо...) знала все остальное.
Аксиома: полное и отменное знание - залог трудовых побед!
Впрочем, госбезопасность не делилась всем знанием, это
противоестественно для такой замкнутой системы, какой она являлась (а в
супердемократических странах? а эФБеэР? а ЦеэРУ? а эМАй-6 в консервативной
до дрожи Англии?.. Они что, тайн своих не имеют?..), но отмеряла лишь
столько, сколько требовалось для общего государственного дела. А лишнее...
Да помилуйте, разве бывает в мире _лишнее_ знание? Госбезопасность вовсе
так не считала, потому и осталась могучей силой в стране, закономерно
победившей демократию. Государством в государстве. Впрочем, об этом здесь
уже говорилось... И таинственно - из ниоткуда! - возникший Ильин был
госбезопасности в принципе подозрителен, ибо никакого знания о нем у нее
не имелось. Отсутствие знания о предмете (человек есть предмет знания!
Трюизм. Но может быть и поговоркой...) небезопасно для государства,
которое рыцари щита и меча по-прежнему (по-своему) охраняли. Извините за
обилие скобок.
Да, что касается "сильной руки". Ее, как выяснилось, не обязательно
персонифицировать. Рук может быть много.
Главное, чтоб они тащили державу в одну сторону. Или толкали - кому как
нравится...
ДЕЙСТВИЕ
Стремно было на Тверской. Все мчалось, орало, гудело, колбасило и
взаимозаменялось. Взрыв в центре города - факт экстраординарный, пардон за
иностранное слово, и бездельный среди дня народ спешил посмотреть на сей
факт, эмоций не сдерживая. А еще и "скорые помощи", а еще и полицейские
"фольксвагены" и "мерседесы" с мигалками синими и красными, а еще и
огненные "фойермашин", с которых спорые пожарники разматывали брезентовые
рукава и уже поливали несчастный "Максим" холодной водой.
Качки не заметили Ильина, скромно вышедшего из двери, качки, как все
нормальные зеваки, рванули к оконному пролому и, не исключено, уже
обнаружили раненого начальника, лежащего без сознания среди остывших
улиток. Тут надо было скорее о нем позаботиться, а уж потом о пропавшем
подозреваемом думать. Да и, может, подозреваемый тоже где-нибудь рядом
притулился, может, вон под той столешницей либо под стенным зерцалом
скучает. Куда ему деваться, если все вокруг искорежено и опошлено?..
Поэтому подозреваемый Ильин довольно спокойно, хотя и быстро, пошел по
Тверской, свернул в кованые ворота у городской мэрии - в Большой
Чернышевский переулок (бывшая улица Станкевича, подзабытого здесь
философа-идеалиста) и поспешил вниз - к Большой Никитской.
Так он себе и шел бы, ни о чем серьезном не думая, не анализируя
неоконченный разговор с гурманом-гебистом, и лишь одна примитивная
мыслишка вела его: скорей бы смыться подальше. Куда ему смываться - об
этом он тоже не думал, хотя, кроме родного полуподвала и квартиры Тита,
идти было некуда, но в полуподвале и в квартире Тита его легко было
обнаружить и снова завести опасный разговор о найденном в Черном болоте
"МИГе". Разговаривать о "МИГе" он пока не хотел. Не знал - _как_.
И в это время (в какое время? Что за расхожий штамп?..) рядом с ним у
тротуара, гадко скрипя шинами и воняя отработанным бензином, лихо
затормозил зелененький жучок-"фольксваген", правая дверь гостеприимно
распахнулась, и голос из жучка надрывно воззвал:
- Садись! Скорее!
И что вы себе думаете? Ильин таки сел!
- Вот это решение ты принял сам, - немедленно открестился Ангел. - За
последствия я не отвечаю.
- А что будет? - глупо спросил Ильин.
- Пива дадут. А потом догонят и еще дадут.
Раз Ангел отделывался глупыми прибаутками, значит, предвидеть он ничего
не мог. Значит, ситуация впереди была темной и, не исключено, опасной.
Ильин взглянул на своего... На кого "своего"?.. Спасителя?..
Похитителя?.. На водителя своего он взглянул, вот на кого. Водитель гнал
"народный вагон" по узкому Большому Чернышевскому, едва не задевая
бампером за углы домов, гнал, вплотную прижавшись к рулю, глядя на дорогу
сквозь близкое ветровое стекло и еще более близкие очки в круглой
ученической оправке. Водителю на вид было лет двадцать с малым, был он
заметно прыщав и рыж, а редковатые пейсы выдавали в нем нелюбимую в России
национальность.
Впрочем, Ильину плевать было на водительскую национальность.
- Кто вы? - спросил он наконец, параллельно хватаясь за держалку над
головой, потому что водитель чересчур резко, с заносом, свернул на Большую
Никитскую и помчался по ней к Никитским же воротам. - Куда вы меня везете?
- Спохватился, - сказал Ангел. - Киднепнули тебя, флюгер, фигец котенку
Машке. Готовь выкуп.
- Па-прашу па-амалчать! - фальцетом взорвался водитель, не отвлекаясь,
впрочем, от дороги, на рысях перелетая бульвары - только мелькнули слева
золотые маковки Большого Вознесения, на которые Ильин непременно
перекрестился бы, если бы правую руку свободной имел. Перекреститься при
такой вонючей езде - сам Бог велел...
Велел, но не дал. И Ильин тоже заорал:
- А ну тормози, гад! Или я тебя убью!
Прыщавый гад оторвал левую руку от баранки, пошарил ею где-то под
сиденьем (и это все на недозволенной скорости, перемахивая на зеленый свет
через Кудринскую площадь и влетая на Пресню, которая давно уже не звалась
Красной), а пошаривши, достал оттуда большой вороненый "вальтер" с длинным
патроном глушителя на стволе, наставил на Ильина, не отвлекаясь от ведения
авто - вот такой он был ас! - и тем же поганым фальцетом подвел итог
спору:
- Сидеть тихо! Будешь возникать - прострелю плечо! Сам гад! Был бы ты
нам не нужен, убил бы враз!..
Кому "нам", спрашивать было, ясное дело, бессмысленно. Ильин не любил
наставленных на него "вальтеров", Ильин даже в прежней жизни положенное
ему табельное оружие из служебного сейфа ни разу не доставал. Да и зачем
оно, оружие, мирному летчику-испытателю?.. Поэтому Ильин временно смирился
под дулом с глушителем, затаив мысль при случае скрутить водилу и врезать
ему промеж рогов. Ведь остановятся они когда-нибудь! Ведь не век же им
гнаться по старым московским улицам, нарушая правила дорожного движения.
Кстати, гебист тоже их нарушал.
Ох, давно Ильин на авто с ветерком не гонял, автобусом пользуясь и
метро, ох, отвык он от лихой езды! А ведь умел и любил. Ну да что
вспоминать зря!..
А сумасшедший псих свернул направо и погнал "жука" куда-то в глубь
Грузин, опять направо сворачивая, налево, направо, налево, направо, а
пистолет между тем с Ильина не сводил, ухитряясь точно держать прицел. Ну,
ас, ас! Чтоб он в столб врезался, безнадежно думал Ильин, и Ангел ему
вторил.
Но ас в столб не врезался, а затормозил наконец в тихом переулочке у
тихого двухэтажного домика, оставшегося на Грузинах с тех, быть может,
былинных пор, когда они (Грузины, естественно, а не поры...) еще
застраивались небогатым людом, и пережившего одну войну, одну революцию,
другую революцию, другую войну и дождавшегося-таки Ильина.
- Приехали, - уже спокойно, будто не верещал только что, сообщил
водила, убрал пистолет и, пока Ильин расчухивался, выпорхнул на волю,
подбежал к входной двери и позвонил в пупочку. Дверь немедленно, словно
звонка ждали, распахнулась, на пороге возник пожилой, шкафистого вида
дяденька в черном свитере и с черной бородой, помахал Ильину рукой и
весело крикнул:
- Вылезайте, Иван Петрович. Чувствуйте себя как дома. Вы у своих.
ФАКТ
Ильин здесь много читал - больше, чем в Той жизни. Не газет, о газетах
уже сказалось, но книг - романов там, рассказов, повестей. Литературы.
Времени было больше, больше желания узнать мир, в который чертом
занесло... Книги стоили дорого, зато издавались шикарно - в твердых с
золотом переплетах, на толстой бумаге, в пестрых суперобложках. Но для
таких, как Ильин, все роскошные бестселлеры дублировались дешевыми
карманными изданиями, вот их-то Ильин и покупал. Раньше, в Той жизни, он
ловил новинки, о которых спорили в так называемых "толстых" журналах.
Здесь тоже выходили "толстые" журналы, на самом деле очень толстые, сотни,
может быть, ежемесячно, ежеквартально, даже еженедельно, но за всеми не
уследишь, да и тиражи у них были крохотные - для узкого круга гурманов.
То, о чем здесь спорили (если спорили - литература не входила в список тем
для споров. Читал то-то? Читал. Или не читал. Понравилось? Да. Или нет. И
весь спор. Может, в гуманитарных кругах споры были иными, бурными, только
Ильин-то совсем в других кругах вращался...), а точнее будет - то, о чем
писали в газетах серьезные колумнисты и вещали с телеэкранов умные
комментаторы, выходило сразу книгой, сначала - в дорогом варианте (для
нетерпеливых), позже - в дешевом (для всех). И готовилось издание таких
книг загодя, толковая реклама каждодневно вбивала в сознание потребителя
(книга - товар, ее тоже потребляют...): жди, жди, завтра, завтра. А когда
"завтра" наступало, то рекламный бум достигал пика, и потребителю уже
казалось, что без этой книги он - нищ. Духом, естественно. А быть нищим
духом в России стыдным считалось всегда. Вот так, и не захочешь, а купишь.
Ильин хотел.
Ильин всегда покупал книги на Кузнецком мосту - в тесном двухэтажном
магазинчике отца и сына Лифляндов, где в прежней жизни Ильина была Лавка
писателей. Ильин хорошо знал суровую директоршу Лавки, наверно, потому и
вошел сюда, когда однажды, в Этой жизни, забрел на Кузнецкий. Знакомой
директорши он, вестимо, не обнаружил, зато познакомился с младшим
Лифляндом - человечком лет сорока, русскую литературу отлично знающим.
Ильин бережно хранил самую первую книгу, купленную в Этой жизни. Книга
называлась "Хождение во власть", и написал ее неведомый тогда Ильину
писатель Собчак. Это был так называемый политический крутой роман о
хождении по коридорам власти пятидесятилетнего боевого офицера,
только-только прошедшего ад войны в Ливии и ставшего - волею демократии! -
членом российского парламента. Почему Лифлянд присоветовал ему купить этот
вовсю разрекламированный, но все ж не шибко высокой литературной пробы
триллер, Ильин до сих пор не знал. Может, принял не за того? А что?
Наверно, так. Ильин, впервые после болезни попавший в книжный магазин -
_чужой_ книжный магазин! - выглядел абсолютной деревенщиной: глаза
выпученные, челюсть отвисла... Чего ж такому советовать, кроме
детективчика?.. Это уж потом, когда они с Лифляндом поближе сошлись, тот
стал откладывать Ильину и нобелевского лауреата Стахова, гордость русской
литературы - раз, общемировой - два, и знакомых незнакомцев Аксенова с
Беловым, совсем не похожих на тех, прежних Аксенова и Белова, просто
незнакомцев Рогова и Шага, пишущих сложную игровую прозу - с первого
чтения не продерешься, и переводных Белля, Доктороу, Капоте, Ле Мина,
Добсона, Берже, и черных философов братьев Араловых, и злую, но мудрую
даму Валентину Распутину - куда как серьезные книги! Но крутой Собчак
пошлому Ильину все же нравился, он его всего перечитал, вяло отбрехиваясь
от эстетского осуждения Лифлянда-юнгера. Собчак напоминал Ильину
оставленного в Той жизни американца Роберта Ладлэма, которого в Этой жизни
почему-то не было. Или был, но его в России не переводили, своих крутых
хватало. В России своих писателей - хороших и разных - было завались! И
чем больше Ильин читал их - таких свободных, таких бесцензурных (один
Эдуард Лимонов, провинциальный кумир, чего стоил!), таких
высокопрофессиональных, таких всесветно известных (их, Ильин знал, на
черт-те сколько языков переводили!), таких, наконец, всерьез талантливых!
- тем больше влезал в ту вольную или невольную идеологию, которую несли их
прекрасные книги. Да-да, идеологию, без которой литература мертва. И нация
мертва - без идеологии плюс литературы. Стоило продираться сквозь
неоднократно помянутую дыру в пространстве-времени, чтобы это понять!
Другое дело, что это была за идеология!..
Исподволь, _крадучись_, не исключено - работой авторского не сознания,
но подсознания, влезала в податливую читательскую башку нормальная,
здоровая идея российской силы, российской воли, российского благородства и
российской широты духа, нежности и страсти, смелости и таланта, словом,
всех тех качеств, которые еще классики русской литературы в своих героях
воспевали. А всемирная критическая элита (та, что осталась в _прежней_
жизни) вплоть до планового отлета Ильина (с неплановой посадкой. Шутка!)
стонала по русской душе и русскому характеру, утерянным в суетливое время
Советов. Этот стон и со страниц отечественных газет доносился: мол, где
же, где же новые Толстые и Достоевские, что ж это они все не рождаются и
не рождаются? А они, может, и рождались, да только совковость вбивалась в
их, не исключено, гениальные головы с ясельных и детсадовских хоровых
припевок. Встанем как один, скажем: не дадим! Единица - вздор! Единица -
ноль! Голос единицы тоньше писка. За столом никто у нас не лишний! Нам нет
преград!.. Один из поэтов - современников Ильина, ликуя от причастности к
большинству, вякнул: по национальности я - советский! А он, поэт, русским
родился, но совковое воспитание убило в нем, в его жизни, в его судьбе, в
его литературе простенькую, но единственно верную идею величия России.
Как для грузина - идея величия Грузии. Для латыша - Латвии. Для
туркмена - Туркмении. И тэ дэ, и тэ пэ.
Скажут: национализм чистой воды? А чем, простите, плох национализм,
если только в его основе не лежит говеннейшая мыслишка о _примате_ одной
нации над остальными? Смешно предположить, но взросший в России после
поражения в войне национал-социализм изначально отличался от его
фашистского родителя в гитлеровской Германии. Он никого не давил, не ломал
через колено, но, поставив во главу угла национальную идею вообще, дал
толчок для развития идеи русской, татарской, башкирской, удмуртской, не
говоря уж о тех нациях, которые, отбившись от России, создали свои
государства. Итак, отбросив лошадиные шоры придуманного большевиками
пролетарского интернационализма, российская литература естественно
избавилась и от двух комплексов, которые означенный интернационализм
неизбежно вырабатывает. И, кстати, у прежних соплеменников Ильина в
избытке имевшихся. От комплекса "большого брата", который (брат, а не
комплекс) прямо-таки обязан всех вокруг окормлять и крылом осенять. И тут
же, как ни парадоксально, от комплекса собственной национальной
недостаточности: мол, коли ты старший, то не выпячивай себя, поскромнее
будь, молчи в тряпочку. Восемь почти десятилетий истории покинутого
Ильиным эСэСэСэР страшно доказали, во что могут превратить страну и народ
(и народы!) эти два миленьких комплекса. Ильину тем более страшно, больно,
горько - что еще? - было Ту жизнь вспоминать, что он ее всю дорогу Этой
поверял. В чью пользу, догадайтесь с трех раз?.. Пролетарский
интернационализм, сочиненный дедушкой Лениным, сказался вульгарным
имперским эгоцентризмом, не подкрепленным ничем - только "всебратскими" и
"всепланетными" амбициями. Мы наш, мы новый мир построим. И писатели,
верные, блин, подручные партии большевиков, вместо того чтобы лудить
нетленки, кучно и радостно создавали Голема по имени "Советский Характер".
Он, Голем, мог быть русским, грузином или чукчей (только, упаси Бог, не
евреем!) - неважно! Важно, что он, Големушка, был советским, то есть
лишенным _национального_... И к литературе эти Големы (как и их создатели)
никакого отношения не имели. К настоящей, а не подручной партии...
Литература, всегда подсознательно считал, а теперь и вовсе уверился
Ильин, просто обязана быть национальной - по духу, по форме, по сути, по
чему там еще! Тогда она - Литература, а не халтурный учебник по прикладным
способам выживания.
И не надо меня (то есть автора) и Ильина (то есть героя) упрекать в
национализме. Национализм - это мета. Кровь. Пот. Князь Мышкин и
Раскольников, Пьер Безухов и Печорин, Базаров и Гришка Мелехов - русскими
они были, _узнаваемо_, до боли русскими! А Тевье - евреем, и никем иным. А
Жюльен Сорель или Эмма Бовари - французами. А всезнающий доктор Хиггинс -
англичанином. А Флем Сноупс или Скарлет О'Хара - американцами, и только
американцами, потому что единственно Америка смогла родить абсолютно новую
нацию, слив воедино негров, евреев, англичан, французов, русских,
китайцев, индусов и еще множество народов, научив их гордиться тем, что
они - американцы. И дай ей, Америке, Бог здоровья и счастья, коли так! Они
в интернационализм не играли, они - американцы - все вместе строили свою
страну.
Какая национальность у Павлика Морозова? У Павки Корчагина? У
Мересьева? У Кавалера Золотой Звезды? (Кто, любопытно, помнит его
фамилию?..) У Строителя Города-На-Заре?.. Нет у них национальности, нет
корней, они безродны и, не исключено, бестелесны. И Родина у них - не
Россия или Литва, не Грузия или Молдавия - Голем эСэСэСэР, который силой
заставлял себя любить, а тех, у кого не получается, - тех к стенке, к
ногтю, к кайлу, к шприцу с аминазином... Вот почему, попав в букладен на
старом Кузнецком мосту и окунувшись с головой в накопленное за десятилетия
без войны (без него, Ильина...) богатство, Ильин, всегда влюбленный
читатель, ощутил в современных ему книгах могучие токи (или соки? что
менее заштамповано?..), идущие в Сегодня из Вчера и Позавчера российской и
русской литературы. И славно ему было почувствовать гордость за свою
национальность, ибо гордость эта рождается из Поступка (Человека, Нации,
Страны), а закрепляется Словом (писательским, и ничьим больше).
Правда, тот же Лифлянд как-то говорил Ильину, что в далекой Африке,
среди кактусов и агав, тоже родится кое-какая изящная словесность, но
поскольку южноафриканские комми существуют в изоляции от остального мира
(и ООН к тому руку, то есть голос, приложила...), то узнать, насколько она
изящна, не представляется возможным. Границы на замке.
ДЕЙСТВИЕ
Пуст был переулочек, пуст и глух, ну хоть бы какой-нибудь полицейский
на своем желто-синем "мерсе" для смеха сюда зарулил, чтоб Ильин ему
сдался, а этого рыжего террориста чтоб повязали. Так нет! Куда смотрит
гебе, и не хотел, а удивился Ильин, какого фига оно недешево пасет
безвинного слесаря-котельщика, а явных террорюг из очередных
"ротенбригаден" бездумно терпит посреди Москвы? Или террорюги - сами из
гебе?..
Мысль тенью скользнула по какой-то неглавной извилине в трахнутом
взрывом мозгу Ильина, но не испарилась вовсе, а зацепилась за что-то в
мозгу, за случайный синапс, и осталась там - до поры.
- Проходите, Иван Петрович, - повторил бородатый, в бороду же и
улыбаясь, и еще ручкой пополоскал перед собой: - Милости просим.
- А если не окажу милости? - Ильин стоял посреди тротуара, засунув руки
в карманы, и праздно задавал праздные вопросы. - Если я домой хочу? Если
вы, милейший, мне подозрительны, а ваш бездарный водила и вообще мерзок? С
каких это пор безвинного человека среди бела дня суют в лилипутскую
машину, влекут невесть куда на опасной скорости и еще пинают в шею
"вальтером", калибр 9 мм, с глушителем?..
- Неужто? - изумился бородач. - Миша, это правда? Пейсатый Миша тут же
мелко приплясывал, будто рвался в сортир, вулканически распираемый
изнутри, а его, блин, не пускали, вопросами мучили, потому он и заныл
торопливо и склочно:
- Он меня убить грозился. Борода. Честно! Вы на его руки гляньте.
Гляньте, гляньте! У него же кулак с голову скаута, он бы и убил, если б не
мой "вальтер", не мой "вальтерчик" золотенький... - И вдруг завыл на
высокой ноте: - Ой-ей-ей-ей-ей...
Ильин отошел подальше, Ильин уже был сегодня в психушке, а Борода
(фамилия? Прозвище? Кличка?..) спросил:
- Ты чего?
Рыжий прервал вопль и деловито сообщил:
- Молоко. Молоко и огурцы. Мочи нет совсем...
- Ну, беги, - разрешил Борода, все, по-видимому, поняв, и рыжий снялся
с места и сразу исчез, вроде бы телетранспортировался. Как Ильин со своим
"МИГом". - Понос у него, - объяснил Ильину Борода. - Обожрался, гад. Вы
понимаете, Иван Петрович, с каким материалом приходится работать? Но
другого нет. В революцию, любезнейший, всегда тянуло убогих, обиженных
Богом и людьми, закомплексованных, ибо что может быть лучшим ключом к
собственным комплексам, как не стихия революции, позволяющей тем, кто был
никем, стать всем... - И эдак-то он за талию Ильина прихватил, мягко-мягко
повел по ступенькам, тираду свою излагая, и ввел в прихожую, где помог
снять куртку и повесил оную на оленьи рога, торчащие из стены. Олень,
похоже, остался по ту сторону стены, проткнул ее с ходу да так и сдох, не
выбравшись на волю.
- Как бы и мне здесь не сдохнуть, - праздно посетовал Ильин. А Ангел
согласился:
- Болотом пахнет, чтой-то мне здесь не нравится.
- Из-под машины ты меня спас, паром я обварился - в "Максиме", что
теперь по предсказанию? В околоток? - Ильин отлично запоминал
прорицательства Ангела, привык запоминать, потому что они все - как один!
- сбывались. Или не сбывались, если Ангел успевал вмешаться. - Или
"Максим" и психушку в Сокольниках можно считать околотком?
- Не знаю, - сказал Ангел с сомнением в голосе. - Пожалуй, нельзя
считать. Ресторан - это ресторан, а околоток - совсем другое... - Высказав
сию мудрость, он предположил: - Может, это вот и есть околоток? А Борода -
главный околоточный... - засмеялся. Закончил: - Бди, Ильин. Я с тобой.
Прозвучало, по-бухгалтерски отметил Ильин, вредное слово "революция".
Рыжий дристун, оказывается, шел, Шел и пришел в революцию, а ее,
оказывается, Борода делает. И материала для делания не выбирает. Доброму
вору все впору (В.И.Даль, естественно). А что? Пресня же, в прошлом -
Красная, издревле революционный район!.. только _какая_ революция ковалась
Бородой со поносны товарищи в покосившемся особнячке на Пресне? Буржуазная
али социалистическая?.. Если честно, Ильину очень неинтересен был ответ на
сей праздный вопрос, плевать он хотел на любую революцию. Кроме плевать он
еще хотел есть и смыться отсюда подальше, потому что ему в принципе не
нравился киднеппинг, а особливо когда киднепают его самого. И Ангелу
киднеппинг не нравился. Но Борода шел сзади, смрадно дышал, мерзко буравил
пальцем спину Ильина, и, не исключено, под толстым свитером у него торчал
из портков какой-никакой "смит-энд-вессон-энд-магнум-энд-кольт".
Энд-что-нибудь-еще...
- Лады, - осторожно решил Ильин, - потерпим малек, время пока есть.
- Ага, - лаконично подтвердил Ангел, - потерпи. Да и кто тебя станет
искать в этой дыре? Если, конечно, все заранее не подстроено... Но тогда
тала-а-антливо! Масштаа-абно! Операция "Буря в болоте". Кто бы, правда,
объяснил: на кой ляд столько шухеру? Одних гебистов на тебя - сколько? В
рентхаусе, потом в "Максиме", санитары еще вон... А если еще" и эти
революционеры оттуда же - мама моя родная, которой у меня не было!.. Ты же
ведь всего-навсего - слесарь чокнутый рядовой, а не президент США...
- Думаешь, подстроено? - заволновался Ильин. Он-то решил, что временно
оторвался от гебистов, хвосты обрубил, и, хотя и попал в очередной местный
дурдом, все ж условия игры в нем, в дурдоме этом р-революционном, другие,
нежели в гебе, попроще - под стать району, дому, переулочку, палисаднику.
Одно слово - не "Максим". Да и привык он в прежней жизни к р-революционной
ситуации, в прежней жизни все были р-революцией вскормлены (с меча),
вспоены (со щита) и сильно ею вздрочены. А уж р-революционной терминологии
Ильин за летно-командно-политически-идейные годы наслушался до смерти.
Даже амнезия не помешала кой-чего запомнить. Можно попробовать на чужой
сдаче вистов набрать... Но если все и вправду подстроено... Из-за чего?
Опять из-за "МИГа" в трясине?..
- Ангел, овладей ситуацией, - сильно заволновался Ильин (и все это,
заметим, пока шли с Бородой по длинной прихожей до двери в комнату. Обмен
информацией с Ангелом проходил на суперскоростях синапсической связи между
нейронами - вот так мы завернуть можем! - ни одному гебе не засечь!). -
Хранитель ты иль не хранитель? Что там за дверью, говори!.. - Нечаянно
получились стихи. Но больное воображение рисовало и красивую засаду с
базуками и автоматами типа "стэн", а во главе засады - давешнего гебешника
с ядовитой улиткой типа эскарго во рту.
- Едят за дверью, - коротко ответил Ангел, вроде бы косвенно
подтверждая наличие улитки. На стихи он внимания не обратил, чужд был
высокой поэзии. - Жрут, хавают, берляют, вот и вся ситуация. А кто они -
не понимаю. Для гебистов - слишком примитивны. Но, может, так надо - чтоб
примитивны. Чтоб твое, то есть мое, внимание усыпить. А вот им всем!.. - В
данный момент Ангел, имей он телесный облик, показал бы "им всем"
известную фигуру оскорбления, но телесного облика он не имел, фигура
осталась в воображении, а Борода толкнул дверь в комнату и вежливо (что ж
они все такие вежливые - прям спасу нет! Что гебисты, что революционеры!..
Это-то и настораживало...) пригласил:
- Проходите, Иван Петрович. За столом никто у нас не лишний...
- Стоп! - рявкнул Ангел. - Молчи! Провокация! Да Ильин и не стал бы
дурачком восторженным реагировать на цитатку из древней советской песни
про то, как широка страна моя родная и как золотыми буквами мы пишем
всенародный сталинский закон. Да Борода, может, и не провоцировал его ни
фига - так, к месту цитатку вспомнил. Ему - лет пятьдесят семь, из
счастливого детства цитатка, намертво в памяти. Но Ангелу - данке шен. За
бдительность... А за круглым столом, крытым льняной белой скатертью, да
под желтым низким абажуром, да вокруг золотого (медного) пузатого
электросамовара (Лансдорф унд Павлофф, инк., Тула) сидели соратники Бороды
по р-революционной борьбе, конспираторы и мечтатели. Они не встали из-за
стола, чтобы аплодисментами встретить Ильина, вырванного ими из цепких
(штамп) лап госбезопасности, они лишь оторвались на секунду от тарелок со
снедью и несинхронно поприветствовали пришлеца - кто вилкой со "шпроткой",
кто коротким кивком с полным ртом, а кто и полной рюмкой со шведской
лимонной водкой "Абсолют". Ангел не ошибся: они ели. И пили.
- Прошу к столу, - сказал Борода. Прежде чем сесть (о Господи, ведь так
с утра толком и не пожрал: из котельной увезли в "амбулансии" еще до
обеда, из "Максима" взрывом недоевшего выбросили...), Ильин внимательно
осмотрел сотрапезников. (Сотоварищей? Сокамерников? Согебешников?..) Место
Бороды было под образами, туда он немедленно и уселся. Образами служили:
фотопортрет В.И.Ленина (Ульянова) с котом (с кошкой) на коленях, хитрого
дядьки, уже усекшего про себя, что он такое страшное с родной страной
наворотил; фотопортрет Л.И.Троцкого (Бронштейна) на какой-то трибуне,
откуда он, Троцкий (Бронштейн), нес народу острейшую революционную истину,
то есть врал; а третьим образом... нет, не может быть!.. Но ведь похож-то
как!.. А третьим образом - цветной фотопортрет благообразного лысого
дядьки лет пятидесяти - шестидесяти (ретушь возраст смывала), с доброй
улыбкой, мягкими глазами гонимого пророка и странным малиновым пятном на
лысине, очертаниями слабо напоминающим остров Сулавеси (Индонезия).
- Не может быт...
