Робер Мерль. Остров
страница №7
...аострове, уверенный в себе, в силе своего красноречия. Он с
умыслом, как искусный актер, испытывал терпение зрителей,
устремив прямо перед собой взгляд серых глаз, выпрямив и
напружив костлявый торс, обтянутый засаленной белой фуфайкой.
- А не пора ли начинать? - сухо заметил Парсел.
- Подождите минутку, - отозвался Маклеод, торжественно
воздевая правую руку, - я хочу сказать два слова. Джентльмены,
- добавил он, как будто его обычное "уважаемые" или "матросы"
не подходило к такому торжественному случаю, - джентльмены,
пришло время делить индианок.* Уже давно идут
* [Английские матросы называли индианками всех туземок
на островах Тихого океана вне зависимости от их
национальности. - Прим. автора.]
об этом разговоры, а теперь, джентльмены, пора приступить к
делу, потому что хватит нам жить в грехе и разврате, как на
борту "Блоссома". Не то чтобы я вообще был против греха. Когда
человек молод и работает до седьмого пота, оно даже на пользу.
Но сейчас мы с вами лежим в дрейфе, у каждого есть свой до-
мик, и, разрази меня бог, тут уж без правил не обойтись. Каж-
дому требуется законная половина! А то пойди разберись, чей
это младенец родился, ты его сделал или твой сосед постарался!
И кому я завещаю свой домик, если я даже не буду знать, мой
это сын или приблудный!..
Он сделал эффектную паузу. "Двадцать лет он плавает по
морям, - подумал Парсел, - а до сих пор в нем еще жив шотланд-
ский крестьянин. Всего - то добра у него четыре доски да крыша
на затерянном в океане острове, а он уже беспокоится, как бы
их передать своему будущему наследнику..."
Маклеод продолжал, внушительно отчеканивая каждое слово:
- Итак, сейчас мы будем делить индианок. И вот что я вам
предлагаю. Предположим, что какой - нибудь сукин сын будет не-
доволен той, что ему досталась, и позарится на ту же самую
индианку, что и его сосед, так тут дело должно решаться
голосованием. И как решит голосование, так оно и будет! Так
оно будет по закону. Возможно, найдется и такой матрос,
который скажет, что ветер, мол, для него непопутный. В таком
случае я вот что скажу: закон, сынок, это закон. Мы с вами
здесь белые, и по закону у нас решает ассамблея. Если Масон
предпочел остаться в доке, вместо того чтобы быть здесь с нами
на борту, что ж, это его дело. Но закон есть закон даже для
Мэсона, будь он хоть трижды капитан! Ссор заводить здесь не
положено. Если найдется такой матрос, что обнажит нож на
доброго христианина, дьявол его христианскую душу побери,
пускай-ка сначала вспомнит, какой закон мы приняли на утесе
после суда над Мэсоном... Не зря все-таки здесь веревочка,
ясно? Вот и все, сынки. Может, она чуточку поизносилась,
поистерлась, но не забывайте, она крепкая, конопляная, еще
сгодится и, будьте спокойны, любого из нас выдержит...
Он замолк и, держа веревку в руке, другой рукой приподнял
петлю и показал ее сначала сидевшим слева, затем справа, затем
вытянул руку перед собой - так священник воздевает над
головами верующих святые дары, призывая поклониться им. Потом
он улыбнулся, вернее, щеки его ввалились, отчего еще длиннее
стал острый нос, мускулы челюстей явственно проступили под
кожей, а тонкие губы сложились в язвительную гримасу.
- Уважаемые, - продолжал он, - если кому - нибудь из
парней придет охота взглянуть в последний раз через это
окошечко на ясное небо, нет ничего проще - пусть вытащит нож.
Положив веревку себе на колени, он все с той же ядовитой
усмешкой обвел присутствующих глубоко запавшими и вдруг
заблестевшими глазами. Парсел почувствовал, что Бэкер толкнул
его локтем. Он обернулся и наклонился к нему. Бэкер шепнул ему
на ухо: "Не по душе мне все эти угрозы. По-моему, что-то он
затевает". Парсел молча кивнул головой. Толпившиеся позади
Ханта таитяне вполголоса перебрасывались отрывистыми фразами,
потом Тетаити вдруг громко спросил женщин: "Что говорит
Скелет?" Поднявшись с земли на колени, Омаата пояснила;
"Говорит, что сейчас будут делить женщин, и того, кто не будет
доволен, повесят". "Вечно вешать!" - презрительно бросил
Тетаити. Таитяне снова заговорили, уже громче, однако Парсел
так и не разобрал, о чем у них шла речь.
Маклеод поднял руку, требуя тишины. В этой позе ожидания,
с поднятой рукой, с поджатыми по - портновски ногами, в какой
- то жреческой, каменной неподвижности он при свете факелов
походил на шамана, совершающего свой колдовской обряд. Позади
в полумраке угадывалась высокая темная стена зелени и корни -
колонны, поддерживавшие свод.
- Уважаемые, - начал он, - вот какую я предлагаю принять
процедуру. Смэдж, а он у нас грамотный, написал наши имена на
бумажках. А Парсела я попрошу проверить, не пропустил ли он
кого-нибудь. После проверки свернем бумажки, бросим их в
треуголку Барта, и самый молодой - а самый молодой здесь Джонс
- будет тащить жребий. Тот, чье имя попадется, заявит "Хочу
Фаину, или Раху, или Итиоту..." Если возражений не последует,
значит она его. А если кто из парней скажет: "Возражаю", тогда
будем голосовать, и большинство голосов решит, кому достанется
девица...
Парсел вскочил и гневно произнес:
- Я не согласен на такую процедуру. Это просто
неслыханно! Это значит не считаться с желанием женщин.
Маклеод презрительно фыркнул.
- Разрази меня гром, но такого возражения я уж никак не
ждал, - проговорил он, искоса глянув на Парсела. - А еще гово-
рят, что вы знаете этих черных. Да любой индианке все равно,
тот ли с ней мужчина или другой. Слава богу, насмотрелись на
"Блоссоме"...
Раздался смех, но Парсел колко возразил:
- То, что вы говорите о поведении таитянок на "Блоссоме"
с таким же успехом можно применить к большинству подданных его
величества, пользующихся всеобщим уважением. Не одни только
таитянки переменчивы.
- Тоже сравнили! - высокомерно бросил Маклеод.
- Не понимаю, почему бы не сравнить! - отозвался Парсел.
- Я действительно не понимаю, почему вы требуете от женщин
добродетелей, которые сами попираете на каждом шагу Впрочем,
это неважно. Вопрос не в этом. Если вы говорите: "Нужен
порядок", я с вами вполне согласен. Но я не соглашусь с вами,
если вы намереваетесь решать дело, не спрашивая женщин. Это
уже не порядок, Маклеод, это насилие.
- Называйте как угодно, мне от этого ни тепло, ни
холодно, - презрительно огрызнулся Маклеод. - У меня,
представьте себе, есть мое скромное мнение о браке, даже, к
слову сказать, оно не только мое. Вообразите, что я вернулся в
мой родной Хайленд, вместо того чтобы торчать здесь, и что мне
там приглянулась девица, так вот, да было бы вам известно, я
пойду к ее старику и скажу ему: "Мистер, я, мол, такой-то и
такой-то, не отдадите ли вы за меня вашу дочь?" И если я со
стариком ударю по рукам, то неужто еще спрашивать согласия ми-
лашки? Конечно, нет, мистер! Да и ей вроде нечего нос
воротить! В конце концов, - добавил он с ядовитой усмешкой, -
скроен я так же, как и другие, вот разве кости у меня немножко
погромыхивают, когда я сажусь, но не беспокойтесь, я уж
постараюсь выбрать девицу пожирнее, чтобы себе бока не
отшибить. Раздался громкий смех. Когда матросы успокоились,
Маклеод продолжал:
- Вот как бы все произошло в нашем Хайленде, Парсел, и я
не вижу, с какой это стати я должен бухаться на колени перед
чертовой негритянкой и выполнять ее капризы лишь потому, что я
принужден жить на этом проклятом острове среди Тихого океана.
- Речь идет не о том, чтобы выполнять ее капризы, -
ответил Парсел, раздосадованный иезуитским выступлением
Маклеода, - а о том, чтобы получить ее согласие на брак.
Старик Джонсон поднял руку, как бы прося слова,
беспокойно поглядел на кончик своего толстого носа и
проговорил надтреснутым голосом:
- С вашего разрешения, лейт...
Он робко, как нашкодивший пес, поглядел на Маклеода и
поспешно поправился:
- С вашего разрешения, Парсел. Предположим, я говорю:
"Хочу Ороа", а Ороа не хочет. Я говорю: "Хочу Таиату", а
Таиата не хочет. Короче, называю всех подряд, и ни одна не
хочет. Он испуганно вскинул на Парсела глаза.
- Значит, так я без жены и останусь?
- Поверьте мне, - сказал Парсел, - лучше вообще не иметь
жены, чем взять себе жену без ее согласия.
- Ну, это как сказать, как сказать! - Джонсон с сомнени-
ем покачал головой и потрогал прыщи, алевшие сквозь щетину бо-
роды. - Если женщина плохая, так уж все у нее плохо и снаружи
и внутри! Но если хорошая, так это же, господи Иисусе, чистый
мед!
Снова раздался смех. Джонсон замолк, бросил испуганный и
изумленный взгляд на матросов и добавил:
- Это так говорится.
- Что говорится-то? - насмешливо спросил Смэдж.
Маклеод толкнул его в грудь своим костлявым локтем.
- Дай ему досказать. Вечно ты его дразнишь.
Джонсон бросил на шотландца признательный взгляд, и
Парсел вдруг понял игру Смэджа и Маклеода: первый издевается
над стариком, а второй его "защищает". А Джонсон то ли со
страху, то ли из благодарности еще преданнее служит им.
- Это так говорится, - повторил Джонсон, осмелев после
вмешательства Маклеода.
Он выпрямился, постарался придать себе важную осанку и,
не замечая смехотворности своих жестов, проговорил властным
тоном, будто привык, что его слова выслушиваются в
уважительном молчании:
- Вот когда вы говорили, Парсел, я сидел тут и думал. Вот
про это самое согласие. Так вот насчет согласия... Я - против.
Нет и нет. Согласие совсем не то, - что вы думаете, Парсел.
Возьмите, к примеру, миссис Джонсон. Она - то охотно
согласилась, а легче мне от этого не было.
Кто - то хихикнул, но Маклеод громко спросил:
- Кто еще просит слова? Все молчали, и Маклеод по очереди
оглядел присутствующих:
- Если никто не просит слова, предлагаю начать
голосование. Кто за то, чтобы спрашивать у негритянок
согласия?
- Лучше спросите, кто против, - посоветовал Парсел.
Взглянув на него исподлобья, Маклеод пожал костлявыми плечами
и проговорил:
- Кто против того, чтобы спрашивать у негритянок
согласия?
И первым поднял руку. Хант немедленно последовал его
примеру. Затем подняли руку Смэдж, Уайт и Джонсон.
- Пять голосов из восьми, - сказал Маклеод нарочито
равнодушным тоном. - Предложение Парсела отвергается.
В наступившей тишине послышался голос Парсела:
- Хант не боится, что Омаата откажется от него. Почему же
он тогда голосует с вами?
- Спросите его самого, - сухо бросил Маклеод.
Парсел пристально поглядел на говорившего, но не добавил
ни слова.
- Смэдж, - скомандовал Маклеод, - передай треуголку
Парселу.
Смэдж поднялся, пересек свободное пространство между
факелами и протянул Парселу треуголку. После смерти Барта
матросы разделили между собой - его имущество, и треуголка
досталась Смэджу. Она была явно велика новому владельцу, и
Смэдж даже не мечтал появляться в ней на людях, но сохранил ее
как военный трофей, повесил на стену хижины и адресовал ей
потоки проклятий и брани всякий раз, когда ему вспоминались
зверства Барта и собственная трусость.
Пока Парсел вынимал не торопясь из треуголки бумажку за
бумажкой и, поднося поближе к факелу, читал написанные на них
имена, пока он складывал бумажки квадратиком, напряжение
поослабло и вновь завязались разговоры. Таитяне, до тех пор
стоявшие за спиной Ханта, сели и все так же, не повышая
голоса, живо комментировали происходящее. Омаата подошла к
мужчинам, и Парсел услышал, что они спрашивают ее о порядке
голосования. Хант, уставив куда - то вдаль бесцветные глазки,
мурлыкал что - то себе под нос. Как ни старался он следить за
дебатами, смысл их от него ускользал. И сейчас, когда все
замолчали, гигант отдыхал Душой. Положив свои огромные лапы на
столь же непомерно широкие ляжки, он время от времени
взглядывал на Омаату и терпеливо ждал, когда она подсядет к
нему.
Таитянки за спиной Парсела снова зашушукались,
захохотали. Они прекрасно поняли процедуру голосования и
издевались над тщеславными перитани, которые намеревались
выбирать себе ваине, хотя испокон веку всем известно, что как
раз ваине выбирают себе мужей.
Проглядывая бумажки с именами, Парсел краем глаза следил
за действиями неприятельского лагеря. Смэдж завел вполголоса
беседу с Маклеодом, а последний, видимо, не соглашался с его
доводами. Уайт не вмешивался в их разговор. Неожиданно он
поднялся и пошел поправить покосившийся факел. Парсел заметил,
как беспокойно метис оглядел женщин и тут же отвел глаза.
Сидевший от него справа Джонсон размеренным, но беспокойным
жестом растирал алые бляшки, усыпавшие его подбородок. Хотя
принятая процедура голосования позволяла ему надеяться, что он
не вернется одиноким в свою хижину, он все-таки сомневался в
успехе.
Прямо над ухом Парсела раздался шепот Бэкера: "Они
обработали Джонсона и приручили Ханта". Парсел утвердительно
кивнул головой, а Бэкер продолжал все так же тихо, но голос
его сорвался: "Маклеод будет возражать против того, чтобы
Авапуи досталась мне, и остальные его поддержат". Парсел
оглянулся и в упор посмотрел на тонкое, бронзовое от загара
лицо валлийца. В глазах его застыл тоскливый страх. "Бэкер ее
по - настоящему любит", - подумалось Парселу.
- Сейчас я просмотрю бумажки еще раз, - проговорил он, -
а вы тем временем пойдите и предупредите Авапуи; как только вы
подымете правую руку, пусть она сразу же бежит в джунгли и
пока остается там. А если по голосованию Авапуи достанется
Маклеоду, требуйте себе Ороа.
- Почему Ороа? - недоверчиво спросил Бэкер.
- Потом объясню.
Бэкер нерешительно замолк, но затем, очевидно, разгадал
план Парсела и поднялся с земли. Не поворачивая головы. Парсел
снова взялся за бумажки, разворачивал их одну за другой, потом
не торопясь складывал и кидал в треуголку.
Когда Бэкер снова уселся рядом, Парсел свертывал
последнюю записочку. Прямо против него Маклеод по - прежнему
вполголоса, но в более бурном тоне вел беседу со Смэджем.
- Положите на землю правую руку. Я вам одну вещицу
передам, - шепнул на ухо Парселу Бэкер.
Парсел повиновался и почувствовал на раскрытой ладони
какой - то холодный твердый предмет. Он сжал пальцы. Нож
Бэкера!
- Пусть он пока будет у вас, - шепнул Бэкер, - а то я
чего доброго не удержусь.
Не разжимая кулака, Парсел сунул нож в карман.
- Ну, пора, - громко произнес Маклеод.
Он поднял обе руки, и сразу воцарилась тишина.
- Я просмотрел и пересчитал все девять записок, - сказал
Парсел. - На каждой из девяти написано имя одного из
британцев. Но мне не попалась ни одна бумажка с именем таитян,
из чего я заключаю, что вы решили не допускать их к
голосованию.
- И не ошиблись, - медленно процедил Маклеод.
- Это несправедливо, - энергично подхватил Парсел. - Дей-
ствуя таким образом, вы смертельно оскорбите таитян. Они имеют
такое же право, как и мы, выбрать себе жену.
Маклеод оглядел поочередно Смэджа, Уайта и Джонсона с
торжествующим и самодовольным видом, словно призывая их в
свидетели своей прозорливости. Потом, выставив вперед свой
костлявый подбородок, он презрительно из - под полуопущенных
бесцветных ресниц взглянул на Парсела,
- Ваше предложение, Парсел, ни капельки меня не удивило,
ведь вы на черномазых, как говорится, не надышитесь. Будь я
проклят, если еще кто - нибудь из европейцев так обожает дика-
рей, как вы! Вечно с ними носитесь! Вечно с ними лижетесь! И
на ручки берете, и гладите, и цацкаетесь, и сюсюкаете! Все
равно - будь то мужчина или женщина! Прямо страсть какая-то!
Смэдж хохотнул, за ним улыбнулся и Джонсон, но поспешно и
смущенно отвернулся, словно боясь, что его улыбку,
адресованную Маклеоду, заметит Парсел.
- Сволочь! - прошипел Бэкер.
Молоденький Джонс коснулся локтя Парсела и спросил
вполголоса:
- Накидать ему по заду?
Джонс был невысокого роста, но сложен как атлет. Парсел
ничего не ответил. Его прекрасное, бледное и суровое лицо
казалось изваянным из мрамора. С минуту он молча глядел
куда-то вдаль, мимо головы Маклеода, потом спокойно
проговорил:
- Я полагаю, что у вас имеются и другие аргументы.
Бэкер с восхищением взглянул на него. День за днем Парсел
бьет Маклеода, отвечает презрением на презрение! Только у Пар-
села получается куда благороднее: в его словах никогда не чув-
ствуется желания оскорбить противника.
- Если вам, Парсел, так уж хочется знать, - проговорил
Маклеод, - что ж, скажу прямо, другие аргументы у меня тоже
есть, и, с вашего разрешения, достаточно веские. Лучше
посторонитесь, а то как бы они вас по голове не ударили.
Оказывается, есть на нашем острове такие типы, которым до сих
пор невдомек, что здесь пятнадцать мужчин, англичан и черных,
и только двенадцать женщин... Предположим, мы кинем в
треуголку все пятнадцать имен. И что получится? Получится, что
трое, те, кто будут тянуть жребий последними, останутся вовсе
без жены. Он обвел присутствующих насмешливым взглядом.
- Может, это будут черные... А может, как раз белые, и,
представьте себе, Парсел, мне небезразлично, если это окажутся
белые. Я лично предпочитаю, чтобы без женщин остались ваши
любимые дружки, а не Смэдж, скажем, Уайт или Джонс...
- Обо мне не беспокойся, - крикнул с места Джонс,
молодецки расправляя плечи. - Как - нибудь без твоей помощи
устроюсь.
- Маклеод, - Парсел нагнулся, чтобы лучше видеть своего
противника, - мы с вами редко сходимся во мнениях, но на этот
раз, поверьте мне, вопрос слишком серьезен. Вообразите себе,
"что произойдет, когда таитяне останутся под баньяном одни с
тремя женщинами, которых вы соблаговолите им оставить.
- Ну и что же? - протянул Маклеод. - Три женщины на
шестерых совсем не плохо. Выходит по полженщины на каждого.
Совсем не плохо - одна женщина на двоих. Мне и то не всегда
столько доставалось.
- Да вы же их оскорбите!
- Ничего, пооскорбляются и перестанут, - ответил Маклеод.
- Заметьте, Парсел, я лично против черномазых ничего не имею.
Правда, я с ними не лижусь с утра до вечера, но ничего против
них не имею. Но ежели приходится выбирать между ними и нами, я
выбираю нас. В первую очередь нас.
- Вы сами себе противоречите.
- То есть как? - Маклеод даже выпрямился, так
оскорбителен ему, шотландцу, показался упрек в нелогичности.
- Вы же сами не хотели, чтобы офицеры пользовались на
острове привилегиями в ущерб матросам, а теперь ставите в
привилегированное положение белых в ущерб таитянам.
- Никаких привилегий я не устанавливаю, - процедил
Маклеод, - но разрешите вам заметить, Парсел, что я не просто
так отдаю предпочтение, а с умом. Первым делом - на суше или
на море, при попутном ветерке или в шторм - я думаю о том, кто
для меня всегда номер первый, - о Джемсе Финслее Маклеоде,
собственном сынке своей матушки. Затем думаю о своих дружках.
А затем о прочих парнях с "Блоссома". И уж потом о черномазых.
- Точка зрения эгоиста, - взорвался Парсел, - и, поверьте
мне, она чревата самыми серьезными последствиями.
- Чревата или нет, зато моя собственная, - беззвучно
рассмеялся Маклеод, сморщив лицо, особенно похожее сейчас, при
свете факелов, на череп, и охватил руками костлявые колени. -
А насчет эгоизма это вы верно сказали, Парсел, я никого не бо-
юсь. А уж этих джентльменчиков тем более, - добавил он, обводя
рукой всех собравшихся. - Эгоисты! Все эгоисты, все, до
последнего! И против вашего предложения, Парсел, проголосует
большинство этих самых эгоистов.
Он сделал паузу и, все так же улыбаясь, проговорил:
- Кто просит слова? - И, не дождавшись ответа, добавил: -
Ставлю на голосование. Кто против?
Он поднял руку. Его примеру тут же последовал Хант, затем
Смэдж и наконец Джонсон. Уайт не шелохнулся. Сторонники
Маклеода удивленно взглянули на метиса. Не опуская поднятой
руки, Маклеод повернул голову влево и тоже уставился на Уайта.
Уайт спокойно выдержал этот взгляд, потом неторопливо
отвернулся и вперил в пространство свои черные, узкие, как
щелки, глаза.
- Я воздерживаюсь, - произнес он мягко и певуче.
- Воздерживаешься? - яростно протянул Маклеод, все еще не
опуская руки; его серые маленькие глазки метнули молнию.
- Напоминаю вам, - решительно заявил Парсел, - вы не
имеете права оказывать давление на собрание и, следовательно,
на Уайта, равно как на Ханта и Джонсона.
- Никакого я давления не оказываю, - не сдержавшись,
крикнул Маклеод.
Хотя Уайт воздержался, все равно победа осталась за ним,
Маклеодом. У него четыре голоса. У Парсела - три. Но тем не
менее заявление Уайта насторожило - шотландца. Значит, не так
- то уж надежно его войско... Он опустил руку, но по-прежнему
глядел на Уайта.
- Я с тобой не согласен, - проговорил, почти пропел Уайт.
Лицо его было безмятежно - спокойно, руки скромно сложены
на груди, говорил он вежливо, с какой - то непоколебимой
кротостью.
- В таком случае вы должны голосовать со мной, - произнес
Парсел.
Уайт не ответил. Он уже сказал то, что думал. И больше
ему нечего было сказать.
- Вот так сюрприз! - шепнул Бэкер, нагнувшись к Парселу.
- Не такой уж неожиданный, - в тон ему ответил Парсел.
- Четыре против, - объявил Маклеод. - Один воздержался.
Предложение Парсела отклоняется.
Но по поведению Маклеода чувствовалось, что поступок
Уайта лишил его прежнего апломба.
- Парсел, - буркнул он, - передайте треуголку Джонсу.
Пора браться за дело, если мы не собираемся здесь
ночевать. Джонс сначала стал на колени, потом сел на корточки
я поставил треуголку на голую ляжку. Только он один из всех
англичан носил парео, и, откровенно говоря, только его нагота
могла выдержать сравнение с наготой таитян, которым он уступал
лишь в росте. На "Блоссоме" он был самым молоденьким после
Джимми - ему только что исполнилось семнадцать лет, - и на
стройном, атлетическом, гибком теле гордо сидела голова с
коротко остриженными белокурыми волосами. Нос у него был
вздернутый, короткий, весь в веснушках, а подбородок, не
знавший бритвы, круто выступал вперед, словно все еще
продолжал расти. Синие, фарфорово - синие глаза, похожие на
глаза покойного юнги, пристально смотрели на собеседника. Но
он был мужественнее и напористее, чем Джимми. Прекрасно
сознавая свою силу, он то и дело напруживал мускулы груди,
стремясь придать себе более внушительный вид, а возможно,
просто из мальчишеского кокетства.
- Ну, долго ты еще будешь копаться? - крикнул Маклеод.
Джонс прижал левой рукой треуголку к боку, а правой стал
перебирать бумажки. Он волновался, не решаясь приступить к
жеребьевке. Боялся, что первый же британец, чье имя он
назовет, потребует себе его Амурею. Когда мятежный "Блоссом"
пристал к Таити, Джонс впервые познал любовь в ее объятиях. Ей
только что минуло шестнадцать. Ни на Таити, ни на борту
"Блоссома" Джонс не хранил ей верности, но, когда новизна
побед приелась, вернулся к своей первой любви. И со времени
высадки островитянам повсюду попадалась эта парочка - Джонс
держал Амурею за руку, оба торжественные и очень наивные.
- Чего же вы ждете? - обратился к нему вполголоса Парсел.
- По правде говоря, боюсь, - признался Джонс. - Чертовски
боюсь. А вдруг они уведут у меня Амурею!
- Да полноте, - улыбнулся Парсел, - ставлю шиллинг, что
она достанется вам.
Порывшись в кармане, он вытащил шиллинг с пробитой дыркой
и швырнул его наземь к ногам Джонса. Юноша как завороженный
смотрел на монету.
- Ну, начинай, - сказал Бэкер, сидевший по другую сторону
Парсела, и, упершись ладонью о траву, нагнулся, чтобы лучше
видеть своего шурина.
Джонс вытащил бумажку, развернул ее, наклонился поближе к
факелу и прочел сначала про себя написанное имя. Потом громко
проглотил слюну, широко открыл рот и только после этого
крикнул:
- Джонс!
И оглянулся с таким ошалело - наивным видом - вытащить
первым собственное имя! - что все присутствующие, за
исключением Ханта, так и покатились со смеху.
Джонс расправил плечи, давая понять, что не потерпит
насмешек. Но, несмотря на свою воинственную осанку, он весь
как - то внутренне обмяк и был так взволнован, что не мог
выговорить ни слова.
- Ну?! - буркнул Маклеод. - И это все на сегодняшний
вечер? Заметь, сынок, ты первый можешь выбрать среди
двенадцати женщин. Только постарайся побыстрее взвесить все за
и против.
- Амурею! - выдохнул Джонс.
И, сведя брови над вздернутым носом, он боязливо оглядел
сидевших кружком матросов, стараясь угадать по выражению лица
того, кто из них посмеет оспаривать его выбор.
- Возражений нет? - спросил Маклеод, потрясая, как
дубинкой, концом веревки. Затем закинул ее за спину, подождал
несколько секунд и с размаху ударил веревкой по земле у самых
своих ног.
- Принято!
- Амурея! - с трудом выдавил из себя Джонс и оглянулся.
Амурея тотчас же появилась на его зов, смело вошла в
освещенный факелами круг, с улыбкой опустилась на колени рядом
со своим суженым и взяла его за руку, тоненькая, хорошенькая.
В лице ее было что - то ребячески наивное, роднившее ее с
будущим танэ. Джонс расслабил мускулы и шумно, даже с
присвистом, выдохнул воздух. Он весь как - то поник, втянул
грудь и искоса восхищенно посмотрел на Амурею. Она была здесь!
Она была его! От счастья он, казалось, вот - вот взлетит в
воздух. Перед ними обоими впереди целая жизнь, и не было и не
будет ей конца.
- Если ты не отпустишь лапку твоей индианки, - с издевкой
крикнул Смэдж, - то жребий тянуть придется кому - нибудь
другому.
Джонс вынул из треуголки бумажку.
- Хант! - звонко проговорил он.
Хант прекратил неумолчное мурлыканье, что - то буркнул,
поднял голову и удивленно уставился бледно - голубыми глазами
сначала на Джонса, потом на треуголку, на бумажку, зажатую в
крепких пальцах, после чего тревожно посмотрел на Маклеода,
как бы призывая его на помощь.
- Теперь твой черед выбирать себе жену, - пояснил
шотландец.
- Какую жену? - спросил Хант.
- Ну, твою жену, Омаату.
Казалось, Хант молча о чем - то размышлял.
- А зачем мне ее выбирать? - вдруг осведомился он.
- Затем, чтобы она была твоя.
- Она и сейчас моя, - возразил Хант, выставив вперед свою
мохнатую физиономию и сжимая на коленях огромные кулачища.
- Конечно, она твоя. Ты только скажи: "Омаата", и она
сядет рядом с тобой.
Хант подозрительно взглянул на Маклеода.
- А почему ты говоришь "выбирай?"
- Здесь одиннадцать женщин. Ты должен выбрать себе одну
из одиннадцати.
- Плевал я на этих одиннадцать! - рявкнул Хант, взмахивая
рукой, как бы сметая их со своего пути. - У меня есть Омаата.
- Ну, ладно, тогда скажи: "Я хочу Омаату", и Омаата будет
твоя.
- А разве она сейчас не моя? - грозно взглянул на
Маклеода Хант.
- Ясно, твоя. Да послушай же ты меня. Сделай так, как
тебе говорят. Скажи: "Омаата". Она сядет рядом с тобой, и
конец.
- А почему я должен говорить; "Омаата"?
- Господи! - простонал Маклеод, хватаясь за голову.
- Объясните мне, пожалуйста, Маклеод, как вы добиваетесь
того, чтобы Хант голосовал на вашей стороне. Очевидно, это
отнимает у вас уйму времени, - ядовито заметил Парсел. Маклеод
кинул на говорившего злобный взгляд, но промолчал.
- Хватит! - прерывающимся от волнения голосом крикнул
Бэкер. - Пусть Парсел скажет Омаате, чтобы она села рядом с
Хантом, и будем считать вопрос исчерпанным.
Маклеод кивнул головой, и Парсел перевел Омаате слова
Бэкера. Сразу из темноты возникла гигантская фигура Омааты.
Парсел удивленно оглянулся. Он думал, что она по-прежнему
сидит в кругу таитян. Отсюда, снизу, Омаата показалась ему еще
более массивной, чем обычно, и, когда она прошла между ним и
Бэкером, он невольно удивился объему ее бедер. Ослепленная
ярким светом, Омаата на мгновение остановилась, потом
оглянулась, ища своего Жоно. Тенью своей она закрыла Парсела,
к которому она стояла спиной, и при свете факелов резче
вырисовывался ее гигантский силуэт, отблески пламени играли на
ее плечах, и казалось, что это не живая плоть, а
отполированный до блеска черный мрамор.
Опустившись рядом с Жоно, она басовито заворковала на
понятном лишь им двоим языке, оглушая своего верного богатыря
целым потоком слов. Хант нежно бормотал что - то в ответ.
"Мурлычет", - усмехнулся Джонс. Парсел улыбнулся, но с тонкого
смуглого лица Бэкера по - прежнему не сходило озабоченное
выражение. Глаза его глубже запали в орбиты, нижняя губа судо-
рожно подергивалась.
Среди всеобщего молчания Маклеод и Смэдж снова завели
вполголоса разговор, и, казалось, спор их, начавшийся еще до
жеребьевки, разгорелся с новой силой. Джонс ждал, когда они
кончат, чтобы вытянуть жребий в третий раз.
По телу Парсела пробежала дрожь. Все присутствующие, за
исключением Маклеода, пришли на собрание без фуфаек, а тут с
моря подул резкий ветер.
Свет факелов вдруг померк. Это на небосвод поднялась
тропическая луна, такая огромная, такая яркая, что свободно
могла поспорить с утренней зарей. Лужайку залил лунный свет, и
за спиной Маклеода обозначился лабиринт зеленых аллей,
образуемых ветвями баньяна, весь в пятнах света и тени,
терявшийся где - то в таинственной глубине среди мощных
древесных колонн
Парсел оглянулся и, улыбнувшись Ивоа, обвел взглядом ее
подруг. Залитые мягким сиянием, они терпеливо ждали своей
очереди, и под черной шапкой волос поблескивали лишь белки
глаз да зубы. Парсела поразило выражение силы на этих кротких
лицах без всякого, впрочем, оттенка вызова, поразили округлые,
как чаши, формы, вся стать носительниц будущей жизни. Пусть
перитани сколько им угодно потрясают оружием, размахивают
веревкой, спорят и "выбирают". Какое праздное тщеславие! Что
такое остров без женщин? Тюрьма. "А мы, - думал Парсел, - что
останется от нас через десяток лет? Кости да прах".
- Адамо! - лукаво проговорила Ивоа, выразительным жестом
прижимая к груди обе руки. - Ты уверен, что выберешь именно
меня?
- Уверен, - улыбнулся Парсел. - Именно тебя. Только тебя.
Тебя одну.
- Ты что, заснул, сынок? - послышался тягучий голос
Маклеода.
Парсел обернулся и успел заметить, как Джонс с виноватым
видом вырвал свою руку из рук Амуреи и сунул пальцы в
треуголку.
- Мэсон! - звонко прокричал он.
Парсел поднял руку.
- У меня есть от него письмо.
Он вынул письмо из кармана и поднес его поближе к факелу.
Письмо было запечатано восковой печатью с инициалами Мэсона. и
адрес, выведенный мелким аккуратным почерком с нажимом с
положенных местах, был составлен по всей форме:
"Лейтенанту Адаму Бритону Парселу,
первому помощнику капитана "Блоссома".
130ь24' западной долготы
и 25ь2' южной широты".
Парсел сорвал печать, развернул листок и громко прочел:
"Мистер Парсел, прошу вас проследить за тем, чтобы мне
выделили женщину, которая могла бы готовить и следить за моим
бельем.
Капитан Ричард Хеслей Мэсон,
командир "Блоссома".
Парсел удивленно разглядывал записку. Просто не верилось
что Мэсон после всего происшедшего потребует себе женщину!
Вдруг ему вспомнился Масон в каюте "Блоссома" в день их
отплытия с Таити. Весь багровый, руки воздеты к небесам. С ка-
ким негодованием он отказывался тогда взять на борт трех
лишних женщин! "И так, мистер Парсел, у нас слишком много жен-
щин. Меня они ни с какой стороны не интересуют! Если бы речь
шла даже о моих личных удобствах, я не взял бы на корабль ни
одной". А теперь "речь зашла о его" личных удобствах", и он
требует себе одну!
И сразу же раздался голос Маклеода:
- Старику жена не нужна, ему прислугу подавай!
Слова эти были встречены дружным смехом, посыпались
шутливые предположения насчет холодности Мэсона к женскому
полу. Эта тема всем пришлась по душе, и добрых пять минут
матросы изощрялись в остротах.
- Я малый сговорчивый, - произнес наконец Маклеод и
поднял руку, призывая к серьезности. - Пусть старик хотел меня
подстрелить, никто меня не упрекнет, что ему по моей вине
придется самому полоскать свое бельишко.
Он обвел глазами присутствующих, его острый нос навис над
тонкогубым ртом.
- Ишь ты какой великодушный на даровщинку! - вполголоса
заметил Бэкер.
- Если нет других желающих, - продолжал Маклеод, делая
вид, что не расслышал слов Бэкера, - предлагаю дать ему Ваа.
Никто не шелохнулся. Маклеод ударил концом веревки о
землю и попросил Парсела перевести его слова.
Ваа, ширококостная, некрасивая женщина, поднялась с
места. Она вошла в центр круга, тяжело, по - деревенски
переставляя свои крепкие ноги. Она даже слегка поджала пальцы
ног, будто боялась, что ее сдвинут с места, хотя се широкие
ступни, казалось, вросли в землю. Заложив сильные руки за
спину, она вежливо сказала, что для нее великая честь иметь
своим танэ начальника большой пироги... Таитянки прыснули, а
Итиа крикнула: "Э, Ваа, э! Он чересчур холодный, твой танэ!"
Широкое крестьянское лицо Ваа тронула улыбка. "Ничего, я его
разогрею!" - пообещала - она. И, повернувшись, пошла в сторону
поселка, видимо намереваясь поскорее привести свой замысел в
исполнение.
Джонс развернул следующую бумажку и громко выкрикнул:
- Джонсон!
Джонсон вздрогнул, скосил глаза на шишку, украшавшую
кончик его толстого носа, и потер подбородок ладонью. Потом он
расправил скрещенные ноги, оперся одним коленом о землю и под-
нялся с легкостью, неожиданной для его возраста; так он и
стоял, переминаясь с ноги на ногу, исподлобья поглядывая на
матросов и не переставая энергично растирать ладонью
подбородок. Странно было видеть при такой худобе округлое
твердое брюшко, начинавшееся сразу же под ложечкой, словно
природа пожелала вознаградить Джонсона за унылую впадину
грудной клетки и украсила этот согбенный многолетней работой
стан. Джонсону приходилось вытягивать вперед шею, дабы
удержаться в вертикальном положении. Но руки его уже давно
отказались от бесполезной попытки оставаться в той же
плоскости, что и плечи. Они болтались где - то впереди тела,
эти худые руки, напоминавшие перекрученный пеньковый трос,
усеянные мелкими черными точечками и обвитые сетью вздутых
синих вен.
Старик недоверчиво и боязливо оглядывал присутствующих.
будто старался решить, уж не таит ли всеобщее молчание,
которым было встречено его имя, какого - нибудь подвоха. В
глубине души он уже давно наметил себе супругу, но не решался
назвать ее имя: не последует ли возражений со стороны матросов
а если и не последует, не откажет ли ему сама нареченная. Его
боязливый взгляд перебежало Маклеода на Парсела, словно
стараясь найти поддержку; - неважно, у большинства или у мень-
шинства, - украдкой скользнул по группе женщин, после чего
Джонсон часто захлопал морщинистыми воспаленными веками,
очевидно не желая, чтобы присутствующие по выражению глаз
догадались об одолевавших его сомнениях, и уставился в одну
точку с испуганно - похотливым видом. Он напоминал мальчишку,
который, стянув пенни и зажав его в кулак, томится перед
витриной кондитерской, хотя уже давно облюбовал себе пирожок,
но не решается ни войти в магазин, ни оторваться от
соблазнительного зрелища.
- Ну? - резко окликнул его Маклеод.
Джонсон робко посмотрел на него, перестал тереть бороду
и, не глядя ни на кого, произнес:
- Таиата.
В выборе проявилась его непритязательность: Таиата была
самая некрасивая и самая немолодая среди таитянок.
- Есть возражения? - спросил Маклеод, подымая над головой
веревку. И, не дожидаясь ответа, ударил концом веревки о
землю.
Джонсон поднял голову и дрожащим голосом позвал:
- Таиата!
Женщины зашушукались, но никто не поднялся с места, никто
не вышел на зов. Губы Джонсона жалобно дрогнули. Он сцепил
руки, захватил пятерней большой палец правой руки и стал
потирать его медленным непроизвольным движением. "Сейчас
расплачется", - подумал Парсел.
- Таиата! - громко повторил Маклеод.
Женщины разом замолчали, потом снова послышалось
шушуканье. Таиата поднялась. Приземистая, коренастая, она не
торопясь, слегка ковыляя на ходу, вступила в освещенный круг,
и тут стало заметно, что ноги у нее чуть кривые. Под
набрякшими веками не было видно глаз, лицо ее в свете факелов
казалось особенно угрюмым и замкнутым. Джонсон негромко
хихикнул, торжественно выступил вперед, взял свою нареченную
за руку и вдруг засеменил на месте, словно исполняя фигуру
кадрили; зрелище было такое нелепое и такое жалкое, что никто
даже не подумал рассмеяться. Затем он уселся, но, как только
Таиата опустилась с ним рядом, она резким движением
высвободила свою руку и оглядела будущего супруга холодным
взглядом черных глаз, прятавшихся под вспухшими веками.
- Бедняга Джонсон, - вполголоса произнес Парсел.
Никто ему не ответил. Джонс любовался своей Амуреей, а
Бэкер, бледный, сжав губы, пристально смотрел прямо перед
собой.
- Джонс! - сурово окликнул юношу Маклеод.
Он тоже, казалось, утратил обычное спокойствие, весь
внутренне напрягся. Джонс выпустил руки Амуреи, поспешно схва-
тил треуголку и вытащил бумажку.
- Уайт! - выкрикнул он таким оглушительным голосом, будто
метис находился на дальнем конце поляны.
Уайт не шелохнулся, лицо его не выразило ничего. И
заговорил он не сразу. Сидел он, поджав под себя ноги, скромно
положив ладони на раздвинутые колени, и только задумчиво
похлопывал по панталонам двумя пальцами правой руки. Остальные
пальцы, короткие, как сосиски, и утолщавшиеся к концам, были
приподняты даже с каким - то изяществом, словно готовились
пройтись по струнам арфы. Несколько секунд протекло в
молчании.
- Итиа, - проговорил Уайт своим нежным голосом.
Среди женщин вдруг началось лихорадочное волнение, шепот
стал громче, возбужденнее. Парсел оглянулся. Итиа стояла на
коленях, опустив глаза, сжав губы и покачивала головой, как бы
говоря: "Нет". Сидевшая от нее справа Итиота положила ей на
плечо руку. Слева сидели Раха и Тумата. "Соглашайся. Он не
злой. Он тебя бить не будет", - шептала Итиота. - "Нет, нет",
- твердила Итиа.
- Итиа! - прогремел Маклеод. Итиа поднялась, вошла в
освещенный круг и встала лицом к Маклеоду, между Амуреей и
Джонсоном. Глаза ее сверкали.
- Слушай, Скелет перитани, - сказала она, уничтожающе
глядя на Маклеода. - Как ты не стыдишься поступать так, как
поступаешь? Какой смысл выбирать женщину, которая не выбрала
тебя?
Говорила она так, будто ее выбрал сам Маклеод, а не Уайт.
И помолчав, добавила:
- Разве ты не знаешь, что бывает с мужчиной, когда он
выбирает себе женщину, которая его не выбрала: он становится
рогоносцем.
Таитянки приглушенно фыркнули, им вторил громкий смех
таитян. Будь благословен Эатуа! Плохие манеры Итии сослужили
ей добрую службу!
Маклеод выпрямился.
- Что она болтает?
- Она спрашивает, - равнодушным тоном пояснил Парсел, -
угодно ли вам, чтобы вас обманывала жена, или нет. - И
добавил: - Вопрос, конечно, чисто риторический. Она не имеет в
виду лично вас.
В глазах Маклеода зажегся гнев, но он сдержал себя.
- Скажите ей, пусть придержит язычок, - спокойно произнес
он, - и пускай немедленно сядет рядом с Уайтом.
Парсел перевел Итиа эти слова. - Я вовсе не ненавижу
желтого человека, - сказала Итиа, стараясь говорить как можно
вежливее. - У него руки не полны ледяной кровью, *
*[Он не эгоист - - по - таитянски.]
как у Скелета. Желтый человек - человек любезный. Тихий такой,
как тень...
Она выпрямилась, все ее хрупкое тело напряглось.
- Но я не хочу его себе в танэ. Себе в танэ я хочу Меани.
Меани поднялся. Выбор пал на него. И раз он поднялся,
значит, он дает свое согласие. Меани любил равно всех женщин.
Но с Итией он дружил.
Взгляд Маклеода скользнул по фигурке Итии, потом по
Меани. Он и без перевода понял, что сказала Итиа. Он сжал
губы, потрясая концом веревки, потом яростно крикнул:
- Скажите ей, пусть немедленно сядет рядом с Уайтом, а то
придется ее наказать.
- Вашей угрозы я не переведу, - возразил Парсел. - Это
просто опасно. Меани уже считает ее своей женой. Если вы ее
хоть пальцем тронете, он вас убьет.
- На то есть закон, - отозвался Маклеод. - Его повесят.
- Если только вам это удастся, - проговорил Парсел,
пристально глядя на Маклеода.
Шотландец вскинул костлявый подбородок и опустил ресницы.
Если и впрямь начнется резня, против него будет Парсел, Джонс,
Бэкер, шестеро таитян, а возможно, и все женщины. Он горько
пожалел, что не захватил с собой ружья.
Он оглянулся на Уайта.
- Уайт, подымись и сам приведи себе жену.
Фактически это было замаскированное отступление: Маклеод
предоставлял действовать самому Уайту.
Но Уайт вовсе не собирался нападать на Итию врасплох. Он
медленно поднялся и с достоинством направился к ней. Итиа
отпрыгнула, резко повернулась и почти с неестественной
быстротой пересекла поляну, только длинные волосы взметнулись
за ее спиной. Она неслась прямо на запад, к джунглям.
- Стой, Меани! - крикнул Парсел.
Меани, бросившийся было за ней следом, застыл на месте,
выставив вперед одну ногу, атлетический его торс был повернут
к присутствующим боком, голова вскинута, а ноздри трепетали,
как у гончей, которую окрик охотника остановил на бегу.
- Если ты последуешь за ней, - сказал по - таитянски
Парсел, - они будут гнаться за тобой с ружьем в руках.
Оставайся здесь. Возвращайся с нами в поселок. - И добавил: -
Впереди еще вся ночь...
Меани уселся, не спуская с Парсела глаз. Уайт не
шелохнулся. Он смотрел, как Итиа в лунном сиянии мчится к
зарослям. Бежать за ней значило унизить себя. Когда фигурка
девушки исчезла в роще, он неторопливо вернулся в круг и
уселся на прежнее место. С тех пор как Уайт назвал имя Итии,
он не произнес ни слова.
- Найдется, - проворчал Маклеод, - пить, есть захочет и
придет.
Воцарилось молчание. Прищурив глаза, Парсел произнес
равнодушным тоном:
- Я предлагаю, чтобы Уайт выбрал себе другую женщин; Хотя
бы Итиоту. Итиота охотно согласится.
Уайт открыл было рот, но Маклеод вмешался в разговор.
- Хорошо, мистер, - ядовито проговорил он, - непременно,
мистер. Весьма великодушно с вашей стороны, мистер. Итиота
достанется Уайту, а Итиа достанется Меани. Ловко задумано,
Парсел, но пусть меня черти изжарят, если выйдет по - вашему.
Разрешите вам напомнить, что здесь у нас ассамблея. И не будут
здесь черные устанавливать свои законы, будь они хоть трижды
ваши дружки. А что касается Итии, Парсел, то и тут не бывать
по - вашему, не беспокойтесь, ее отыщут.
- Заросли тянутся на пять километров и опоясывают весь
остров, - холодно возразил Парсел. - На горе есть источник. А
у нее самой семнадцать соучастников.
- Найдут, - пообещал Маклеод, махнув рукой Джонсу, чтобы
тот продолжал.
Джонс запустил руку в треуголку.
- Бэкер, - чуть ли не шепотом произнес он и с виноватым
видом поглядел на зятя.
С тех пор как Амурея села с ним рядом, он только раз, да
и то мельком вспомнил об опасениях Бэкера.
Бэкер поднял загорелое лицо и внятно проговорил:
- Авапуи.
Никто не произнес ни слова. Все взгляды устремились на
Маклеода. Шотландец ждал этой минуты. Вот она и пришла. И
все-таки застала его врасплох. Протекло несколько секунд. Не
шевелясь, не подымая с земли веревки, валявшейся у его ног,
потупив глаза, Маклеод вытянул жилистую шею и высоко вскинул
свое похожее на череп лицо. "Колеблется, - сказал себе Парсел,
- бегство Итии заставило его призадуматься. А если бы не
остальные..."
- Возражаю, - вдруг сказал Маклеод и, подняв глаза,
посмотрел, прямо на Бэкера.
Бэкер молча выдержал его взгляд. Оттолкнувшись рукой от
земли, Маклеод поднялся и прислонился спиной к корню баньяна.
Он ждал, что Бэкер бросится на него, и предпочитал встретить
атаку стоя.
- Уважаемые, - сказал он не спеша и обвел взглядом своих
соратников, - если я требую себе Авапуи, то вовсе не потому,
что хочу повредить Бэкеру...
- Ясно, - крикнул Бэкер, но голос его сорвался.
- Однако необходим порядок, - продолжал Маклеод, словно и
не слыша крика Бэкера. - Не можем же мы терпеть, чтобы на
нашем острове женщины переходили из рук в руки. Кто жил на
Таити с Авапуи? Папа Маклеод! А кто жил с нею на "Блоссоме"?
Собственный сын огородной матушки. А вы сами знаете, какие тут
бабенки! Стоило нам высадиться на остров, как моя индианочка
сразу начала вертеться вокруг Бэкера. Из чистого каприза,
сынки! И не по чему - либо другому? Черные дамочки славятся
своим капризным нравом! А я вот вам что скажу, - добавил он,
повышая голос, - ежели мы их не приструним, тогда всему конец!
Ни тебе порядка! Ни тебе семейного очага! Какие же тогда из
нас хозяева! А что из этого получится, сынки, я вам сейчас
объясню: напяливай, братец, юбку и валяй мыть посуду.
Смэдж и Джонсон рассмеялись, но как - то вяло. Горящие
глаза Бэкера не оставляли сомнения в его намерениях, и оба
сторонника Маклеода не без основания опасались, что если
начнется свалка, то вряд ли можно будет рассчитывать на вмеша-
тельство силача Ханта. Очутившись в материнских объятиях
Омааты, он перестал интересоваться жеребьевкой и только в
упоении мурлыкал, как сытый кот.
- Ладно, - начал Маклеод, - пойдем дальше. Когда Авапуи
меня бросила, я ведь ничего не сказал. Я тихий малый. Не хотел
драться с Бэкером...
- Тебе, конечно, предпочтительней голосовать, чем
драться, - кинул Бэкер таким спокойным и вместе с тем
оскорбительным тоном, что Маклеод побелел.
Парсел украдкой взглянул на Бэкера. Он сидел поджав под
себя ноги и засунув обе руки в карманы. Лицо его было
совершенно спокойно, только нижняя губа временами нервно
подергивалась. Черные, лихорадочно блестевшие глаза смотрели
на Маклеода с выражением глубочайшей ненависти.
- Не намерен отвечать на дерзости, - проговорил Маклеод,
овладев собой. - Если ты, Бэкер, ищешь ссоры, должен тебя
разочаровать - ссоры не получится. У нас есть закон, и я
придерживаюсь закона.
- А кто этот закон установил? Разве не ты сам? - медленно
произнес Бэкер. - А теперь ты прячешься под охраной закона.
потому что драться боишься. Когда надо болтать - сколько
угодно. Когда ты говоришь - черт тебе не брат. Но что-то я ни-
когда не видел тебя в первых рядах дерущихся. Когда Барт велел
тебе кинуть в воду тело Джимми, ты разве возражал? Ты и твой
дружок Смэдж, вы оба хвост поджали. И здесь то же самое ты,
мол, повинуешься закону...
Бэкер с такой силой выговаривал каждое слово, что,
казалось швыряет их одно за другим прямо в лицо шотландца.
- Я не намерен отвечать на твои дерзости, - повторил
Маклеод и даже не шелохнулся (не человек - скала). - То, что я
сказал, относится к Авапуи. Теперь говори ты. А когда кончишь
поставим вопрос на голосование.
- Не терпится перейти к голосованию, а, Маклеод, скажи? -
все так же медленно и жестко проговорил Бэкер. - Ведь
голосовать - то легко. Не труднее, чем воткнуть нож в грудь
парню, который не может защищаться, ну, например, в грудь
Симону.
Тут произошло нечто из ряда вон выходящее: таитяне
одобрительно зашумели. Они никогда не слышали о существовании
Симона, не поняли ни слова из того, что сказал Бэкер, но по
его тону, по блеску его глаз они догадались, что он оскорбил
Маклеода, и были довольны. Но шотландец даже головы не
повернул. Он стоял с полузакрытыми глазами, прислонясь к корню
баньяна, сложив за спиной руки, закинув голову. Подождав,
когда стихнет ропот таитян, он взглянул на Бэкера.
- Кончил?
- Нет, не кончил, - холодно и вызывающе бросил Бэкер. - Я
говорил о легких вещах, Маклеод. Например, чего легче повесить
Мэсона, связав ему руки и ноги. Тут отваги не требуется!
Только голосование.
- Я никому препятствий не чиню, возьми да сколоти себе
большинство, - огрызнулся Маклеод.
- И насчет большинства - это тоже легко, - подхватил
Бэкер все так же медленно и размеренно, но в каждом его слове
чувствовалось огромное внутреннее напряжение. - Легко
одурачить парня, который вообще - то ни бельмеса не понимает.
Легко запугать несчастного старика, который и защищаться - то
не может. Вот, полюбуйся!
Он резко обернулся к Джонсону и впился в него горящими
яростью глазами. Парсела потрясла сила или, вернее, неистовая
свирепость этого взгляда. Джонсон открыл рот, словно у него
перехватило дыхание, и весь сжался, как насекомое, на которое
плеснули кипятком. Он судорожно обхватил колени руками,
низко опустил голову и застыл в этой позе, скрюченный,
сраженный ужасом.
Бэкер пожал плечами с нескрываемым выражением жалости по-
поглядел на Маклеода.
- Есть вещи и полегче этого, - продолжал он, не в силах
унять дрожь голоса, что придавало словам какую - то особую вы-
разительность, - это бить женщину. Особенно такую беззащитную,
как Авапуи. Поэтому - то ты и жалеешь, что с ней расстался. С
Ороа не получится. Ороа сама тебя отколошматит. А тебе это не
по вкусу. Колотить женщину - пожалуйста. Таскать ее за волосы
- пожалуйста. Поддавать ей коленом под зад - пожалуйста. Но
затевать драку - нет, уж увольте! Даже с Ороа. Нет и нет! К
Ороа так легко не подступишься. Ороа, если ты ее пальцем
тронешь, швырнет тебе в физиономию все что под руку попадется.
Вчера вечером, например, попался твой молоток!
- А я и не знал! - по - мальчишески фыркнул Джонс.
Этот ребяческий, в сущности, безобидный смех положил
конец разговорам и шушуканью. Слушая поношения Бэкера, Маклеод
даже бровью не повел, но невинный хохот Джонса лишил его
самообладания. Вдруг он ощутил, как саднят кожу бандерильи,
которыми без передышки метал в него Бэкер. Глаза его потухли,
помутнели и с пугающей непо...
